1941 год, почти два с половиной месяца гремит Великая Отечественная война. Где-то в лесах под Ленинградом слышны выстрелы, автоматные очереди, взрывы гранат. Идёт бой преследования. Отряд РККА с участием офицера НКВД отступает, бойцы по одному перебегают от дерева за кусты, из кустов в овражек, занимая новые позиции и прицельно отстреливаясь.
Просёлочную дорогу пересекли шестеро солдат, навьюченных тугими опломбированными мешками. Отрядом командует капитан в армейской форме, сопровождает лейтенант госбезопасности в форме НКВД – Кержаев Сан Саныч. Группа собирается и залегает в недолгий привал.
— Не оторваться нам одним рывком без привала, двоих моих задело, перевязать бы надо…, — переводя дыхание, сообщает капитан, — Что будем делать?
— Капитан, дело такое..., — твёрдо напутствует Кержак, лейтенант НКВД, — Найди ложбинку, заляжете, оправитесь и перевяжитесь. Впереди заболоченная местность, одним вам не соваться туда лучше, иначе пропадёте. Вернусь – проведу...
— Ты местный, ленинградский, так понимаю?
— Я в любом лесу местный, ждите! — отвечает Кержак и возвращается за дорогу.
— Все услышали? — вопрошает к своим бойцам капитан, те подтверждают кивками и звуками согласия, — Уходим!
***
Группа солдат с капитаном расположились в овражке под старой елью с тяжёлыми низкими лапами. Уставшие, сырые по пояс, один промок полностью, стряхивает с себя болотную траву и грязную вязкую жижу. Другой боец с бинтовой повязкой на горле, третьему перевязывают плечо, он по пояс голый, отбивается от комарья, недовольно бормочет себе под нос.
— Сунулись всё-таки? — из леса к ним вышел Кержак.
— Точнее будет сказать: влетели! — ответил боец.
— Когда стихло всё, непонятно стало, что откуда ждать…, — подал голос капитан, — Нашли вроде бы тропку по болоту, а влетели в трясинку, не пройдя и сотни метров...
— Все целы? Груз не утопили?
— Груз цел, а толку с того не вижу? — злится капитан, — Назад идти – там немцы, тут тря;си, измотаны все, гнус зажрал... Может, прикопать от беды подальше?
— Идёмте за мной! — Кержак нашёл муравейник, поверху разостлал носовой платок, дождался, пока муравьи облепят ткань. Что-то пробормотал не для ушей солдат, и выжал, давя в соки муравьёв. Встряхнул и прижал к голове фуражкой.
— Для чего это? — удивился капитан.
— Комар не выносит соседства мураша, — пояснил Кержак, — Нет с собою лишнего тряпья, натрите пилотки что ль...
— Неужели, поможет? — удивился капитан и взялся за дело вместе с подчинёнными.
— Пробуй, узнаешь... Немцев я отвёл, а тря;си..., — Кержак развернулся к болотам, глубоко вдохнул, заметно замер и медленно выдохнул: — И мимо трясинки есть тропинка! Всем ступать в шаг за мной... Где прыгать буду – перекидываете мешки, сами потом налегке...
— Все услышали? — переспросил капитан, солдаты подтвердили, — Замыкаю!
***
Кабинет начальника отдела контрразведки фронта. Потёртый кожаный диван, высокая тумбочка с примусом, на нём чайник. Пара шкафов со стеклянными, зашторенными изнутри дверцами, массивный стол в рабочем беспорядке. По радио Левитан зачитывает сводки с фронтов за июнь 1942 года. За столом старший майор госбезопасности: сиреневая коверкотовая гимнастёрка, на малиновых петлицах два прямоугольника, орден Красной звезды, потемнелые нагрудные знаки, планка на шесть медалей. Разговаривает по телефону:
— Ты понимаешь, капитан, что герой Советского Союза?
В этот момент в кабинет заглянул старший лейтенант госбезопасности – Александр Кержаев. На груди Орден Красной звезды, медаль «За отвагу», прочие нагрудные знаки. Старший майор, не отрываясь от трубки, знаком даёт ему понять войти.
— Если перегнул, как за тобою водится, простым переводом не отделаешься. Оба дела ко мне на стол, готовь донесение с измышлениями по его личности и содеянному. Всё понял?
Старший майор повесил трубку, витая в думах, встал, достал папиросу, прикурил от самодельной бензиновой зажигалки, обошёл стол, остановился напротив окна, открыл створку.
— Представляешь, выявили героя? — обернулся, увидел Кержаева и тут же одумался, — А где порученец? Ах... отправил же... Что у тебя, Кержаев?
Кержаев вытянулся по форме:
— Товарищ старший майор, я с просьбой...
— Излагай!
— Прошу отпустить с группой разведки на причудье...
— О чём ты, напомни?
— Диверсионно-разведывательная операция по обнаружению секретной немецкой базы восточнее Чудского озера.
— Ты к ней каким боком?
— Мне было поручено составить план операции по разработке мест возможного десантирования группы и определению путей отхода. Прошусь в группу.
— Без тебя диверсантов не найти на всём на Волховском фронте? Садись....
— Доводы принимаются? — Кержаев сел на стул.
— В твою пользу? — начальник вернулся за стол.
— В пользу исхода дела... и моего участия в группе...
— Вот как? Умеешь ты... интриговать...
— Видите ли, умею я ориентироваться в чёрном раменье, а лесистая местность причудья по всем признакам схожа с чернораменьем, как в родных краях. Сводки от нашего подполья никакой конкретики не дают, только то, что стаскивают на неизвестную базу много всякого имущества. Поэтому придётся в её поисках побегать по лесам...
— Мало ли одинаковых лесов по России? — риторически ответил начальник.
— Согласно условиям операции, группа должна избегать любых непредвиденных контактов, и работать строго по базе... Потому считаю, мой опыт может быть полезен...
— Тогда вскрывай... в чём суть твоего опыта?
***
1932 год. Тихон с Кержаком вошли в селение. Небольшие, разнесённые на достаточное расстояние добротные избы с фигурными коньками, фундамент из природного камня-голыша, на окнах резные наличники или глухие ставни. Почти возле каждой избы хозяйственный сруб с сенницей под крышей или отдельный омшенник. Постройки расположены по окружности от срединной площади, занятой по центру оголовьем колодца и высоким журавлём. Поселение огорожено забором из столбов и протянутых между ними тремя рядами жердей. Внутренних разделителей в селении нет.
Мальчишки и пара деревенских баб на удалении проводили путников до дома. Те подошли к небольшой избушке в два окна с глухими ставнями по фасаду. Напротив крылечка хозяйственный навес. Обе постройки покрыты камышом.
— Твоя избушка, Тихон?
— Праведа...
— Один тут живёшь?
Из избы на крылечко вышла нестарая женщина в светлой поскони, рукава, воротник украшены яркой вышивкой. Поверх приглушённых тонов сарафан. На голове повседневная косынка-головка с ярким шитьём. Завидя мужа, женщина подошла, вскинула руки к его плечам и головой припала на грудь:
— Ай ба... Хоня... уж седьмицу как душа в болестях...
— Примай нас, Флёна... Путь мой к милче привёл, обойти и в лесу его оставить не от прави шло...
Тихон приобнял жену, не выпуская посоха из руки.
— Подите; в избу..., — пригласила жена, строго глянув на стоявшую вдали процессию провожатых, — Тама и обска;жися...
— Млада хочу сыном прижить. Треба твоего слова, — сказал Тихон жене, обернулся к Кержаку, — Лыковку сыми и приветь поклоном от приступка...
***
Изба Тихона отличалась от теремов деревни. Излишеств не имела: печь с высоким челом и лежаком вровень полатей. Полки с кустарной утварью, стол к окну, лавки возле другого оконца. Угол у двери занят большим сундуком, применяемым дневной лежанкой с набитой подстилкой и парой пуховых подушек. На стене ходики с грузом на цепочках – стрелки недвижимо стоят. На столе самовар, плошки с кашей, другая с мелкими мочёными яблоками-дичками. Крынка с квасом, пышная ячменёвая коврига, три деревянных ложки и жбанчика.
Тихон с Кержаком расселись за столом, у печи копошится Флёна, бормоча под нос:
— Ай ба... Аки обернулось так, што былое отня;ти? Как без поимения-то?
— Охо-хох... Може лета ми;нуют, пока былое обернётся, — успокаивает Тихон, — А може и опекать надо-те?
— Чай не впервой... опечём... коли сходка вольную даст, — Флёна села за стол. Слова насторожили, но Кержак сдержал вопросы. Тихон черпает кашу из плошки ломтиком ковриги и сует в рот. Запивает квасом. Кержак старается повторить, Тихон его научает:
— На сто;лице, на сходке ли не суй николе ложку с уст в общинну блюду. Сам людей уважишь, и люди тея уважут...
— Зачем тогда ложки? — удивляется Кержак.
— Ложки к своей плошке..., — ворчит Флёна.
В избу забегает босоногий Войка, в руках новые остроносые тёмно-красные сапоги:
— Тятя чёботы прислал... Кержаку вашему...
— Благость моя Невьяну... Хлебнёшь квасицы, Войка?
— Ни...
— Мочёнку тады поёлу;сь, — Тихон двинул плошку с мочёными яблоками на угол стола. Войка отложил сапоги, вынул штучки три и продолжил:
— Нечай сходку зовёт... просит выйти дотемь...
— Беги... выйдем..., — отправил мальца Тихон.
— Это мне новые сапоги? — обрадовался Кержак.
— Невьян обутки тачает... Восприятие до те явил...
— Подарок, правильно понял? — уточнил Кержак и хотел уже встать и примерить, но Тихон остановил:
— Отпотчуем, што на стол ставлено... А засим и лапотки меняй на чёботки...
***
1942 год. За окном кабинета начальника контрразведки внутренний двор, под командованием молодого подтянутого лейтенанта проходит через дворик взвод солдат. Возле заднего входа в двухэтажное здание стоят легковые автомобили, подъезжает наполовину тентованная полуторка. Из кабины соскакивает армейский капитан, идёт в здание. Водитель тоже вылез из кабины, к нему подошли сослуживцы. Он откинул задний борт, в кузове стоял трофейный мотоцикл с сильно покорёженной коляской.
Рядовые с ППШ и ПДД за плечами, водитель грузовика – Петрович – с отпечатанными листками бумаги.
— Где же ты такой грозный агрегат подобрал, Петрович? — обратился к нему сержант.
— Как где? На передовой...
— Так не ходют в атаки на таких техниках?
— Может не ходют, а разведка не бездействует...
— А сюды зачем пригнали? Пусть бы отлёживался, где погибель железную принял? — риторически спросил сержант.
— Рейд случился за линию фронта, захватили там гауптмана с ценными бумагами. Прочую технику гранатами подбили, на уцелевшем мотоцикле немца в расположение доставили.
— Тяжеловат был? — прервал сержант.
— Немец-то? Дрищ, — показал свой тощий мизинец Петрович, — Брыкался как молодой козелок, так разведчик наш руку об него зашиб, успокаивая. Изловчился бы наутёк, да вот в берёзку ткнулся, не вырулил.
— Вижу, люлька мята... Через неё, поди, на берёзку налетел? — заметил сержант.
— От дерева вмятины остаются..., — рассудил рядовой, — Вишь, ось завернуло? Тут удар случился касательный, и кувырок на передок.
— Велено в ремонт на рихтовку..., — объяснил Петрович.
— Лучше сразу в плавильну печь...
— Может лучше, а бумаги надо было в штаб подвезти...
— Что же не отдаёшь? — показал на бумаги сержант.
— Те бумаги особисты прибрали, это сопроводительные к трофею и «инструкция по обслуживанию отдельных узлов и агрегатов», — прочитав заголовок бумаги, ответил Петрович, — Переводчица наша не поленилась, на русский переложила, а фрицы очень занятные вещи в своих инструкциях пишут, скажу вам... Зря они к нам полезли...
— Ты это в инструкции вычитал? — поддел сержант.
— Не смейся, Конопатов... не первый год с техникой дела имею, суждения кое-какие есть...
— Обоснуй, коли судить взялся..., — заинтересовался рядовой.
— Сколько руки прикладывал, и нашей и немецкой повидал и скажу одно: техника у фрица добротная, конечно, но чересчур сложно исполненная, что ли… и в том её беда...
— Беда в добротности? — снова поддел Конопатов.
— Вот и оно, что так и есть... Возьми мою козочку, — Петрович погладил кузовок своей полуторки, — Неказиста, скрипуча, зато к топливу всеядна и к ремонтам во поле пригодна. Где кувалдочкой подправишь, примотаешь чем – она скачет и не брыкается по мелочам... А вот почитай их инструкции? Масла да солидолы должны быть определённой вязкости... ремонт строго на указанном оборудовании, обслуживание до буковки расписано – гаечку не докрути...
— Вот тут ты, пожалуй, прав, Петрович, — поддержал Конопатов, — Как мы смотрели в начале войны на фольмерские сороковки против наших винтовок – диву давались. А повоюй с ними в окопах? Одних чисток на уповод... А не почистишь вовремя, так затвор приклинит…
— Да... лучше нашего папаши и нету ничего, пожалуй, — рядовой уважительно похлопал свисавший в подмышку автомат ППШ и подправил его за спину.
— Вот и мыслю: кажной технике простота в уходе! — поумничал Петрович.
— А в провианте на войне нужна жирная густота и вкусовая насыщенность..., — отшутился сержант.
***
В окно второго этажа высунулся начальник Кержаева:
— Сергей... Конопатов?!
— Я, товарищ старший майор! — откликнулся сержант.
— Заводи своего галчонка, две минуты готовность.
— Ежли треба галчонка, намечается работёнка! — схохмил Конопатов и направился к чёрной остроносой легковушке. Начальник отвернулся от окна, обратил внимание к Кержаеву:
— В любом другом случае отказал бы, скорее всего, не время придельными людьми разбрасываться, но история твоя западает в душу... Чую, не просто в бой рвёшься?
— Изнутри как кольнуло чем, когда планы просчитывал... аж дух захлестнуло и в пот бросило...
— Не дают ордена за бумажную работу – где участвовал? — обратил внимание к наградам Кержаева начальник.
— В прошлом сентябре... перед самым окружением Ленинграда эвакуировали архив одной из закрытых разведшкол нашего комиссариата, попали на моторизованную разведгруппу фронтовой немецкой разведки. Отбились без смертных потерь, все остались на ногах, груз вынесли болотами. В личном деле должно быть отмечено?
— Ознакомлюсь, конечно... Диверсионной деятельности в училище обучался?
— Аналитика и оперативный розыск в школе НКВД, ориентирование на местности и сапёрка в военном училище сданы на отлично. До войны был инструктором самбо во Всевобуче... А касаемо причудья, товарищ старший майор – душу рвёт как никогда раньше... Чую сердцем, там я буду нужен…
— Интуиция чувство мало изученное, тут не прибавишь и никуда оттого не денешься, но... Едем к разведке. Лично ходатайствовать буду и сомнения высокого начальства по твоему участию в операции помогу развеять...
***
К деревянным корпусам, в гражданское время использовавшимся под загородную детскую дачу или выездной лагерь, подъехал «галчонок». Конопатов за рулём:
— Вот... кажется, мы нашли вашу разведшколу, товарищ старший лейтенант?
— Да... похоже, тут... Бывай, Конопатов, — Кержаев, переодетый в армейскую гимнастёрку, пожал руку водителю, с заднего сиденья достал вещмешок, вышел из машины и попросил через дверь: — Обожди пару минут, огляжусь, махну если что...
Кержаев скрылся в корпусе, Конопатов встал к машине, глубоко вдохнул сосновый аромат и осмотрелся. За столом под руководством офицера солдаты изучают взрывчатые вещества и устройство мин. Вдали среди деревьев бежит группа раздетых по пояс бойцов. Другие на поляне отрабатывают приёмы силовой борьбы. Девушкам в военной форме, видимо связисткам, бойкий молодой лейтенантик объясняет устройство переносной радиостанции.
На крыльцо корпуса вышел Кержаев, машет Конопатову:
— Езжай домой, всё правильно...
Пока машина разворачивалась, за Кержаевым из корпуса вышел офицер с красной повязкой дежурного на руке, что-то говорит и жестами объясняет куда идти.
Кержаев выходит к месту сбора оперативной группы диверсантов. В ожидании построения стоит обособленная кучка из восьми солдат и трёх девушек. Все в армейской повседневке без знаков различия. Отдельно шепчутся над планшетом армейские майор и капитан.
Капитан повернулся к группе и сквозь густые чёрные усы скомандовал:
— Группа, в одну шеренгу становись!
— Кержаев? — завидел нового бойца майор.
— Так точно!
— Встать в строй!
Кержаев пристроился в конце шеренги. Осмотрев, майор расставил всех по ранжиру – Кержаев первый, так как выше остальных, девушки последние – и скомандовал:
— Равняйсь! Смирно! Вольно... Буду называть фамилии согласно списку. Для сверки, кто имеет устойчивое прозвище, добавляет к ответу... Радистки называют позывной...
— Аманкулиева? — Я! Гюрза...
— Бадеева? — Лютик...
— Воронцов? — Я! Шишарик...
— Кашин? — Я! Техник...
— Кержаев? — Я! Кержак...
— Нет возражений усиления группы незнакомым человеком? — капитан посмотрел на майора, тот одобрил кивком:
— Начальству виднее, большие звёзды дали добро…
— Кравченко? — продолжил Котов. — Я! Барчук...
— Пшеницын? — Летун...
— Принь? — Я! Рулила...
— Седых? — Я! Буквоед...
— Синицына? — Клюква...
— Швец? — Шульц...
— Шуфлин?
В ответ:
— Цы;ган...
Закончив перекличку и осмотрев шеренгу, майор передал список капитану.
— Товарищи... Вы собраны в разведгруппу капитана Котова с позывным Мурка, — майор отвёл взгляд на капитана, — С сей минуты забыли имена, обращение только по позывному. Вашей группе предстоит операция в глубоком тылу противника. Согласно разрозненным данным, восточнее Чудского озера разворачивается вражеская база. Непонятно какого обеспечения, и соответственно, неизвестного назначения. Вам предстоит поиск, выявление тайного объекта, передача разведданных и целеуказаний для прицельного бомбометания, по обстановке – невосполнимый ущерб или полное уничтожение...
— Пойди туда, не знаю куда? — сыронизировал Буквоед.
— Найди то, не знаю что! — дополнил Цыган.
— Не сложнее иголки в стоге сена! — подтвердил Барчук.
— Отставить разговоры! Искать, товарищ Цыган, мы вам укажем что! А найдёте, сами главное вернитесь! — унял разговоры майор, — Позывной группы на операцию «Автоклуб»...
В эту минуту к месту сбора подъехал и останавливается в стороне длинный ЗИС высшего командного состава фронта, из него вылезает высокий и подтянутый портупеей старший майор, обращается к куратору группы:
— Арефьев... Юрий Натолич, кто тут у тебя Кержаев?
— Кержаев, два шага вперёд! — скомандовал майор, Кержаев вышел из строя.
— Кержаев, пройдите в машину! — приглашает старший майор и приоткрывает заднюю дверь. Кержаев подходит, озираясь, видит на заднем сиденье фуражку. Подсесть не решается. Рука с дальнего края сиденья прибирает фуражку, Кержаев садится. В салоне автомобиля водитель в форме с петлицами капитана и человек в возрасте в мундире без единого опознавательного знака. Волосы его в висках просеяны сединой.
— Грабарь, выйди-ка, покури что ль? — попросил водителя человек в мундире, когда тот вышел, протянул руку Кержаеву, — Ну... здравствуй, Сан Саныч!
— Здравия желаю, товарищ..., — замялся Кержаев.
— Зови меня товарищ Головач! Надеюсь, оставил для меня малое место в своей памяти?
— Тарищ Головач, как же не оставить? Здравствуйте, — Кержаев радостно затряс руку Головача, — Вот так встреча!
— Хорош, хорош вымахал... Прав Хорев – тебя не узнать! Родителям-то гордость...
— Натоль Николаич тоже здесь?
— C Хоревым до войны часто виделся, интересную историю о тебе узнал, — ответил Головач, — Думал, привирает для красного словца, а ты и взаправду вон как ввысь махнул?
— Натоль Николаич не упускал меня из вида, после того как я из леса вышел, и по окончании школы рекомендовал в военно-инженерное училище, а в тридцать восьмом посоветовал курсы оперативных работников...
— И это знаю, Сан Саныч. Проскользнула твоя фамилия в донесении, решил вот лично подъехать, повидать...
— Очень приятно с вами повидаться, товарищ Головач...
— Пойдём-ка, погуляем часик-полчасика... Из первых уст хочу услышать про твои приключения, разъяснения кое-какие получить, тайны выведать... К каким же людям ты попал? Старообрядцы... или чему привержены?
— Нет, не старообрядцы они, товарищ Головач, а поверья древнего, дохристианского... Кличут себя микольцами и просто людьми вольными, неоступными.
— Вольные люди – это ещё можно понять, а о микольцах и слыхом не слыхивал, что за люди такие?
— Люди как люди, солнцу поклоняются, по укладу живут, с вешки на ошку, с ошки на вешку загадывают. Верховым богом почитают Колояра. Верят в силу слова, чары духов, исту прави и норови кривды – чужих людей с оглядкой подпускают...
— А ты, значит, приглянулся?
— Меня вестник подобрал, выходил и сыном назвал...
— Вестник? — переспросил Головач.
— Связной или по-нашему понятнее будет почтальон. По-ихнему ходок или вестник... Связи с внешним миром микольцы не имеют, только между собою вестями сообщаются, с такими вот вестниками, кои ведают прямохожие стёжки-дорожки...
***
1932 год. Осенний лес. По лесной тропе, известной совсем немногим, идёт Тихон, отмеряя вёрсты посохом, сзади изрядно обросший Кержак с палкой. Одетый в новый шабур, кожаные сапоги до половины голени, примятый картуз, за плечами сидорки на верёвочной перевязи. Кержак докучает вопросами:
— Тихон, а давно ты при этой деревне?
— Охо-хох... Дед мой и Нечая перваки... починок тама ставили, первы избы рубили...
— С рождения, так получается?
— Твоя праведа, с нарождения, — мотнул бородой Тихон.
— Не знал, как спросить у Флёны, а дети у вас есть или не при доме?
— Аки перстов, — Тихон показал четыре пальца, — Сыне сгинул, вестей неймём о трёх вёсен... Малы;х сынов богомольцы на скиту прижили – болестны от младенчества были... Дочица в жёны выдана... Ходил за Шамин Ложок внучат приветить, тама и тея нашёл...
— А сейчас мы далёко идём?
— К своякам Невьяна с вестой... в седьмицу обернёмся...
— Недалёко... неделя-то... А ты всем так ходишь?
— Охо-хох... С отчем починал в отроках, дело его перенял.
— А как дорогу узнаёшь?
— Чай на приме;тку иду...
— Какие приметы могут быть в незнакомых местах?
Тихон остановился и повернулся к Кержаку.
— От наказных идут приметки...
— Это понимаю, но по лесу как ходить и не плутать?
— Кажный лес свой дух носит... Воздуси; на чуй, — Тихон расправил плечи, глубоко вдохнул носом. Медленно выдохнул через рот. Кивком настоял повторить. Кержак глубоко вдохнул, Тихон взялся рукой за шею со спины сына и сдавил пальцами с тою долготой и силою, что у Кержака помутнело в глазах:
— Коли помысел чист, и древо поверта;ет лист... Изды;хай без торопи, сыне...
Кержак медленно выдохнул, неожиданно пошатнулся, но Тихон его удержал на ногах.
— Озырь воперёд, — Тихон возложил руку на плечо Кержака и кивнул вперёд по ходу движения, — Узреешь ли сущь лесную, кой путь те откроется?
Дунул ветерок. У Кержака расширились глаза и лес будто прояснился. Всё вокруг свелось резкостью и необычайной глубиной, лес показал невидимое до этого устроение.
— Вижу словно бы тропу, а натоптыша нет, — Кержак радостно показал направление палкой, — Словно лес расступился, как путь указывает... Как такое получилось?
— Дух лесной о тея вселился, — шепнул Тихон, — Не отрекай его, не изживай...
— Мне это нравится, Тихон..., — тоже прошептал Кержак.
— Не пни печерицу, не полоши птицу... Мураша не май и зверя не лай..., — как заговор прошептал Тихон...
— Чего это ты шептать начал? — удивился Кержак.
— Обок озырь, а не пужайся, — шепчет Тихон и подпихивает к направлению, куда надо смотреть. На достаточном, чтобы рассмотреть, удалении средь сосенок стоит мохнатое живое существо и наблюдает за путниками.
— Кто это есть? — без тени испуга спросил Кержак.
— Може и есть тот лешак, а люди ласкают его Авдошка. Коли не отступает, надо-ть самим ото;читься... чело в сторону отвести, иныче в иншу явь призовёт за собою...
Тихон силой отворачивает голову Кержака и подталкивает идти вперёд. Кержак поддаётся, но оборачивается через пару шагов – Авдошки на том месте уже не видит...
***
1942 год. Ночь. В грузопассажирском отсеке летящего военно-транспортного самолёта ждёт выброски группа из восьми десантников в полной экипировке, среди них одна связистка. Кожаные шлёмы на всех, миткалевый камуфляж «Амёба» летней расцветки, вещевые мешки, парашюты, пистолеты в кобуре, ППШ. Четверо по одному борту, четверо по другому, ближе к хвостовому оперению уложена пара готовых для сброса тюков, оснащённых парашютами.
— Командир, почему нам в последний момент срезали группу? Понятно, что радисток подбирали, а из наших почему не всех? — спрашивает у Мурки Буквоед.
— Начальство решило, а перечить ему нельзя. Всё должно было идти по плану, чёрт его знает? — ответил Мурка.
— Чего он вздыхает? — словами из известной песни подпел Буквоед.
— На что намекает? — поддержал Цыган.
— По ком сердце тает? — подвывают Барчук и Шульц.
— Уймитесь, едрёна мать... задача оттого не меняется! — прикрикнул Мурка.
— Страшновато бы, а они смеются? — вздохнула Клюква.
— Смеются они, чтобы страхи свои отогнать, — успокаивает Кержак и показывает на ранец с радиостанцией, — Не тяжела? Если что, скажи – поможем...
— Да куда я без неё? — отшутилась девушка.
Открылась дверца пилотской кабины, в отсек высунулась голова летчика в шлемофоне:
— Мурка, радуйся, облачность воюет за нас! Снижаемся, пятнадцать минут до точки десантирования. Начнёте по сигналу..., — кулаком с оттопыренным большим пальцем штурман указал вверх на фонарь и потом на левый борт, — Заходим на круг, крен на левый борт, держитесь крепче небесная пехота...
— Добро, — повторяя жест штурмана, ответил Мурка: — Группа, готовность! Шишарик на груз. Сначала десантируются Буквоед, Кержак и Клюква. За ними выбрасываем первый мешок. Затем Барчук, Цыган и Шульц, за вами летит второй. Последними выходим мы с Шишариком. Сбор на точке приземления первого груза. Все всё поняли?..
***
Рассвет. Мурка с Шишариком потрошат на поляне мешок. С тюком подошли Буквоед и Кержак, завалились рядышком за землю Цыган, Шульц и Барчук. Мурка осматривает их:
— Парашюты спрятали?
— Прикопал.
— Свой с сосенки снимать пришлось, тоже схоронил.
— В одну яму все парашюты сложили..., — подытоживает последний из подошедших. Мурка понимает, что нет Клюквы:
— Клюкву видел кто?..
— Снесло её к редколесью, но не критично. Должна была быстрее нас подойти? — глядя на Кержака, ответил Буквоед.
— Буквоед, Кержак, Цыган выходите на поиски, — приказывает Мурка, — Дистанция друг от друга двадцать метров.
***
В лесу заметно просветлело. Поисковики идут небольшой дистанцией друг от друга. Неожиданно Цыгану в шлём бьётся еловая шишка. Смотрят вверх, на вековой ели, запутанная в стропах, на высоте десятка метров висит Клюква. Прикрыв губы пальцем, призывает своих не говорить в голос и показывает вдаль. Буквоед обращается к ней так же шёпотом и жестами:
— Отстёгивайся, поймаем...
— Ни..., — скрестив руки, Клюква указывает вниз под ель. Ровнёхонько под ней из-под еловой лапы торчит острый излом поваленного дерева.
— Глазастая..., — похвалил Кержак, сдвигая ветвь.
— Цыган, со мной наверх, — командует Буквоед, — Кержак, примешь птичку...
Недолгими усилиями Клюкву спустили вниз, ждут, пока Цыган отцепит от еловых лап купол парашюта.
— Ты чего вдруг шептала-то, тут на многие вёрсты должно быть ни души? Приметила что ли кого? — спросил Буквоед у Клюквы.
— Сначала думала медведь стоит, а присмотрелась – он с палкой... Человек, значит?..
— Он тебя видел? — спрашивает Кержак.
— Видел… Стоял, как зверь зыркал... меня и пламенем как ожгло, и ветром словно одуло, — с некой оторопью ответила Клюква, — Дождался, услышал вас... и скрылся за деревья...
— Сходить проверить? — предложил Кержак.
— Оставь, ушёл и ушёл... Шатун какой-нибудь из местных деревень, мало ли? Суждено... и так на дорожке встретимся...
***
Группа собралась возле Мурки, тот достал карту:
— Сами понимаете, тротил с собою таскать незачем, да и сбережнее будет его пока припрятать. Закопаем до нужды...
— Яму готовить? — спросил Шульц.
— Готовьте с Барчуком... Клюква, рацию не побила?
— Сберегла, всё в порядке..., — отвечает радистка.
— Отлично! Кержак, вторь, что в самолёте предлагал...
Кержак обращает внимание на карту, очерчивает точки:
— Согласно утверждённому штабом плану, нам намечено три точки оперативной разведки – тут не отступишь, сами понимаете. Но в стороне от третьего ориентира аэросъёмка зафиксировала развалины. Километров придётся под пять отсюда дальности. Поначалу отмели этот ориентир, ввиду того, что вокруг болотистая местность и не обозначены подъездные пути, сейчас имею на этот счёт дополнительные измышления.
— Почему смолчал на стадии подготовки?
— В самолёте складывал, пока летели: руины – это старинное имение, по всей видимости. Подход должен быть накатан, хотя может быть просто заросшим. А новые постройки замаскировать несложно... Но в основе не это...
— Долго крутишь, Кержак, — поторопил Мурка.
— Старые развалины на естественном всхолмлении... Перепады высот и выборка местности в самый раз подошли бы для подземных сооружений, и от мысли этой я не отстану, пока своими глазами не осмотрю...
— Мало ли таких холмов на наших землях?
— Было у меня в разработке одноразовое задание в сороковом году... Под Тверью гарнизон разворачивали, у развалин копали капониры, наткнулись на ходы и казематы. Две недели вели замеры, вычислили, там хоть цеха разворачивай, или подземные склады – места под землёю было вдосталь...
— Принял! — подумав, сказал Мурка, — С подземельями надвое, конечно, а заглянуть придётся... У кого ещё думки есть, говорите наперёд?
— Думок нет? — снова завёл перекличку Буквоед.
— Как нет любви, — поддержал Цыган.
— Только вдохновенье, — завершает Барчук.
— Хорошо у вас получается, — улыбнулась Клюква.
— Пусть кривляются, потому что виден настрой и отношение к делу, — ответил Мурка.
***
Группа разведчиков шла поросшей болотистой местностью, впереди Кержак, за ним держался командир, на разном удалении остальные. Кержак нечасто останавливался, срывал какие-то травы и растения, нюхал, пробовал на вкус. Одно отбрасывал, другое прятал в свой мешок.
— Командир, скит тут недалече, — остановившись, принюхался Кержак, пристальным взглядом цепляя Клюкву.
— Согласно карте глушь на вёрсты? — подходит Мурка.
— Свечи восковые где-то недалечко жгут, — повёл носом Кержак, — Со стеарином их не спутаешь.
— Почему делаешь вывод, что скит?
— Чистым воском только богомольцы ноне свечи льют.
— Не наткнуться бы нам? Отведёшь?
— Отвёл бы... Есть люди, значит, найдём тропы... Но Клюковке надо бы отлежаться...
— Клюковке? А что с ней? — недоумевает Мурка.
— Пусть сама скажет...
— Привал... на пару передышек, — остановил всех Мурка.
Группа стянулась к опушке старого леса, последним шёл Буквоед. Кто к дереву прижался, на землю ли присел, как пришлось – группа собралась на диапазон негромкого разговора....
— Клюква, с тобой всё нормально? — смотрит Мурка.
— Как вы заметили, товарищ командир?
— Повторяю вопрос: с тобой всё нормально?
— Недомогание чувствую... И дрожка по всему телу будто током пробивает...
— Как мы заметили недомогание, Кержак? — Мурка глянул на Кержака.
— Спишите на шестое чувство..., — замялся Кержак.
— Что ты за человек такой? — вроде как сетует Мурка.
Разговор продолжился необидными интонациями.
— Генералы его жалуют..., — поддержал Буквоед.
— Нос по ветру держит, — дополнил Барчук.
— Травинки на вкус пробует, — заметил Цыган.
— На компас не смотрит..., — упрекнул Шульц.
— Загадка... Скоро год, как я в диверсионной разведке..., — удивился Мурка, — В топи лазил, в лесах плутали, терялись, находились, на патрули немецкие натыкались... А за ним вторые сутки ходим – земля дорожку стелет как за следопытом? Болотом прошли – портков не намочили?
— Идти надо, пока сухие..., — Кержак оправил камуфляж, подал руку Клюкве, — Давай станцию, тебе бы силы поберечь...
Вскоре группа вышла к жердевым мосткам через мелкий лесной ручей, которых тут десятки по округе, недалеко видны тёмные ветхие избы.
— Командир, всем на скит выходить не надо бы... — остановившись у переправы, предупредил Кержак,
— Тогда привал, — поднял руку Мурка, — Барчук, Буквоед, Клюква остаётся на вас...
— Я выдержу, командир, — проговорила Клюква.
— За ней глаз да глаз! — приказал Мурка, — Мы с Кержаком наперёд сходим, осмотримся...
Шульц взял у Кержака станцию. Клюква облокотилась на ствол осинки, закрыла глаза, рядом присели Буквоед и Барчук. Остальные привалились к деревьям.
***
Посреди леса таился хуторок в несколько приземистых избушек из потемнелого брёвна. Кержак с Муркой вошли в поселение, у крайней домушки лицом к лицу столкнулись с бородатым старичком с посохом, и бабой с узелком в руках. Немая сцена длилась менее секунды, хуторяне спешно вошли в избу, не произнеся ни слова.
— Тихон? Да не может быть. Привиделось ли? — словно отгоняя видения, замотал головой Кержак, но мгновенно сосредоточился, готовый проследовать в домушку за поселенцами, — Командир, это молельня. За мною войдёшь, стой позади, до поры молчи и слушай...
— Знаешь, что делать – делай!
— За порогом шлём сними, приложи к груди и приклонись головою к людям...
— Я и перекреститься могу, если что..., — с отторжением съязвил Мурка.
— Боюсь, погонят за твоё крестное знамение, а нам Клюковку надобно прижить...
— Перекрещусь в молельне... и погонят?
— Ты щёпотью креститься бы стал? — Кержак привычно сложил три пальца, указав командиру, — Вот за неё и погонят...
— Заходи тогда первым... как сам себя поведёшь, так и я не отстану, — согласился Мурка.
Разведчики вошли в молельную избу, встали в дверях. Слева большой кованый сундук, справа полки за общей занавесью. В щёлку Мурка заметил толстые писания в кожаном исполнении. Впереди за резной спинкой высокого стула лицом к вошедшим стояла худощавая женщина в тёмном балахоне от чела до пола. Смотрит напряжённо, недоверчиво. По правую руку тумбовидный аналой с раскрытым писанием. На стенах мерцают два масляных фонаря, свечи в подсвечниках погашены. На дальней стене единственный среднего размера киот с ликом старца. Никакой иной церковной атрибутики нет. Обстановка достаточно мрачная, но оторопи не вызывающая...
Напротив женщины на массивных лавках сидели бабки и два бородача – все нерешительно развернулись к вошедшим... В первую очередь Кержак вцепился глазами в бородача, встреченного снаружи, после небольшой заминки снял свой десантный шлём, прижал к груди и головою приклонился к женщине. Мурка повторил.
— Бог в помощь, матушка? — начал Кержак.
— Агапа, — твёрдо ответила матушка.
— Бог в помощь, матушка Агапа, — повторился Кержак.
— Божьею милостью, странцы..., — заметно расслабилась Агапа, давая понять, что первые опасения были напрасны.
— Позволь, матушка, к отцу слово молвить?
— Коему отцу? — снова напряглась женщина.
Кержак перебрал пальцами шлём и сделал шаг к Тихону:
— Тихон... я это, Кержак, сыне твой...
От неожиданности Тихон привстал с лавки и снова осел, узнав в разведчике Кержака. По щеке прокатилась слеза, после чего Тихон вскочил и прильнул к груди сына. Присутствующие смотрели на них в безмолвии, отец с сыном обнимались.
— Охох... Сыне ейно мой, матушка..., — всхлипнул Тихон.
— Час от часу не легче, — пробормотал Мурка.
Матушка посмотрела на Мурку, тот прочитал во взгляде непонимание и немой призыв перейти к делу. Сам не решился, тронул рукой Кержака, чтобы тот пришёл в себя.
— Нужда привела, матушка Агапа, иначе не посмели бы тревожить..., — вытер слёзы Кержак.
— Просящий, да получит... Пошто печали ймёте? Пошто незвано путь нашли?
— Девица наша болесть в лесу приняла, без заботы ей не оправиться.
Матушка видимо хотела что-то сказать, повела рукой, готовая выпроводить незваных гостей, но передумала. Немного помедлив, Агапа обошла стул, подошла к Кержаку и приподняла ладонь, подавая знаком явить смирение. Кержак пригнулся, Агапа тронула двумя перстами его лоб. То же самое проделала с Тихоном и Муркой...
— Выходим, командир..., — шепнул Кержак, Тихон и разведчики вышли.
***
— Приветила матушка... знамением осияла, — объяснился Тихон, когда разведчики вышли наружу.
— Ну, ты... парень, с каждым шагом удивляешь! — высказал командир, — Скажи сначала, по Клюкве какой ответ?
— С матушкиным восприятием примут заботу и выходят. Надо наших звать, а мне остаться... с отцом пошептаться бы...
— Коли придётся ловить пулю, теперь знаю, как себя там повести, — Мурка ткнул пальцем в небо.
— Туда не пули приводят, командир...
— Никак ты верующий?
— Читаю много..., — ушёл от ответа Кержак.
***
Мурка подошёл к группе один. Клюква приоткрыла глаза.
— Группа, подъём. Клюква, как самочувствие?
— Клюковка что-то приуныла, — откликнулся Буквоед.
— Видно не в чем танцевать? — по традиции продолжил Цыган, Клюква приподнялась.
— Платье дома позабыла, — ответил Барчук.
— Хватит вам, едрёна мать! — попал в рифму Мурка...
Разведчики усмехнулись, тем самым выдав, что к ожидаемой реакции Мурки подбирали слова...
— Какие вы все смешные, ребята, — улыбнулась Клюква и потеряла сознание...
— Торопиться надо, скоморохи царя горохового. Клюкву придётся нести на руках..., — скомандовал Мурка, — Толком сам пока мало что понимаю, Кержак наш встретил, как бы не обмануться, кажется, отца, обращается к которому по имени...
— Кержак?
— Отца? — удивились разведчики.
— Круто вертит наш паренёк. Одно не разгадали – другое начинай думать-гадать?
***
Группа вышла на деревню. Первым Мурка, потом Шульц с Клюквой на руках, следом остальные. Возле молельной избы их уже ждали Кержак и матушка Агапа. Далее по хутору в ожидании пришлых вояк стояли люди в разных тёмных одеждах. Открытыми у них были только лица.
Клюква пришла в себя и попросилась встать на ноги. Агапа пристально осмотрела девушку в камуфляже, окстила двумя перстами, подошла, тронула лоб и крикнула одной из селянок:
— Фаина, приветь девицу... Минька, бежи, квашек лови...
— Ща, матушка, — откликнулся пацанёнок и убежал.
— Как же-ть в экий срам, прости господи, угораздило облечься? — издали причитает Фаина.
— Не вой... Дашь ей нателье. Своё пусть сымет, вынеси на волю, за избою остучи багуном...
Фаина насторожено приблизилась к Клюкве, взяла за руку и потянула. Кержак успел успокоить:
— Клюковка, доверься... Люди помогут тебе, а скоро и мы вернёмся за тобой...
Клюква с бледным лицом и, показалось, опустошённым взглядом прошла мимо, не всё понимая и слыша. За ними ушла и матушка Агапа. Остались разведчики и Тихон.
— Нам отворот, к столу не позовут, — объяснил Кержак разведчикам, — Клюковке помогут.
— Чувство такое, будто на заклание девку отдали? — выдавил командир.
— Под опеку отдали, не сгущай... Это богомольцы старого обряда, отшельники... и даже в наше время явление нередкое. Люди набожные, бескорыстные, — оправдался Кержак.
— Группа, уходим! — скомандовал Мурка.
— Обождите меня недалече, — тихо попросил Тихон.
— Обождём... только не тяни... отец..., — ответил Мурка.
— Серьёзные у них тут нравы, — развернулся Буквоед.
— Даже шутить не хочется, — поддержал Барчук.
— План оттого не меняется. Шульц, за радиостанцию отвечаешь головой. Отойдём на место, где стояли, — приказал Мурка и жестом показал к началу движения.
Группа отошла на место недавнего привала. Расположились так, чтобы видеть подходы со всех сторон.
— Кержак, пока ждём отца твоего, самое время развеять наше любопытство..., — обратился к Кержаку командир.
— Долгая история...
— Уложи вкратце, пока ожидаем, послушаем, что да как...
— А мы переспросим, ежели не поймём или умом недотянем? — дополнил Буквоед.
***
1935 год, лето. Сокрытая от мира деревенька Невейкин Ложок. Деревенские мужики возводят новый сруб. Двое стоят наверху, ждут подачи очередного бревна, которое подносят и ставят вертикально к срубу повзрослевший Кержак и плечистый мужичок, обливающийся потом.
— Кержак, не потяжий тебе комелёк? — подначивает молодого парня один из верховых.
— Снизойти в сподручье, або сам? — предлагает второй.
— Сам справил... усталости пока не чую, — снизу отвечает Кержак и поддразнивает плечистого мужика, — Завьялка вон тяже дышит да ноги заплетает, словно сбитня лишка опился...
— Соби первой оглядь, засим замай! — задорится второй подносчик. Завьял бодрится, но видно, что ему тяжело.
Подносчики подали бревно верховым, верховые перехватили и на месте разворачивают для укладки в рубленые пазы. Кержак заметил, как один из верховых оступается, выпускает из рук конец бревна и неловко отскакивает вниз. Кержак успевает его подхватить, оба падают ничком на землю. Бревно летит следом, проворачивается в полёте, комелем утыкается в землю, заваливается и с маху ударяет другим концом по спине и голове Кержака, успевшего закрыть своим телом соскользнувшего верхового.
***
В избушке Тихона топится печь. На лежаке трясётся в лихорадочном припадке Кержак. Около него с ушатом желтовато-зелёного цвета жидкости копошится Флёна. Макает тряпку, обтирает Кержаку лоб, лицо, шею и грудь. На столе несколько пучков сухих трав и кучки семян, Тихон по очереди размалывает их в ступке и ссыпает в большую металлическую кружку.
— Хоня, печь раскурена? Кутай и клич мужиков, — просит Флёна, — Опекать сына надо-ть... не вече;ря...
— Мы с тобою не осилим? — переспрашивает Тихон.
— Не в яви сыне, силью на печь не возымем...
Тихон черпнул из ведра воды, налил полную кружку, поставил её ттомиться в печь:
— Взвар в печи, посейчас поиду, мужиков кликну... Пока дойдут и скутаю...
***
Мелкими порциями Флёна вливает в рот Кержаку взвар из кружки. Тихон копошится возле печи. В избу входят Завьял и оба верховых, принимавших участие в возведении сруба:
— Тихон, пово;ди, куды млада класть... Здраве, Флёна..., — начал Завьял.
— Здраве вам, — поддержали другие.
— Здраве вам..., — приветила Флёна, — Кержака уязвило древом, опекать надо-ть, а нам с Хоней без помоги не возьять...
— Знаемо дело, — подтвердил первый, — Тихон, де-ть?
— Йду-йду, — Тихон отложил кочергу, закрыл чело печи. Прихватил скрутку тряпья и шмыгнул вверх на лежанку печи. Разгрёб место в середине, — Подайте сюды...
Мужики достаточно легко подхватили Кержака, поднесли головой к лежаку и начали осторожно поднимать.
— Батя... батя... не ходи..., — во бреду застонал Кержак.
Тихон принял сына под плечи, общими усилиями парня втащили на лежанку и бережно развернули головой в горницу. Сделав дело, мужики оправили одежду и подались на выход:
— Кликай нас, кады пора сымать..., — сказал один из помощников, — Хват сыне ваш, лихо от Завьяла отвёл, собою яво оберёг... Благость иен во;век...
— Охо-хох..., — словно как по-мужнему заохала Флёна, — Кликну в надобу... благость и вам...
Флёна с Тихоном закутали Кержака в тряпьё, оставив открытым для дыхания нижнюю половину лица.
— Опекай..., — наказал жене Тихон, — Печьё я скутал, за жаром следи, не оварить бы сыне...
— Слежу, — ответила Флёна, сунув руку под подстилки, проверяя тепло печи.
***
Раннее утро пришло в избушку Тихона. На нижнем лежаке в углу избушки посапывал Тихон, Флёна рядышком. С первым лучом солнца Кержак начал тихо стонать и шевелиться на печи. Флёна открыла глаза, толкнула локтем Тихона:
— Хоня, сыне очнулся...
Родители поднялись, встали на печной приступок, помогают сыну раскутаться. Освободившись от наваленного тряпья, парень спрыгивает с печи, нетвёрдой поступью проходит вперёд, садится на лавку у стола. Тело у него длинное, худое, распаренное, волосы на голове сырые, торчат во все стороны.
— Флёна, Тихон, что такое со мной было? — свежим голосом спрашивает Кержак.
— Хворь обуяла, лихорадь навела..., — ответил Тихон.
— В ушате взвары бородавника, омовей чело и тело..., — научила Флёна, подошла и повесила сыну на плечо красиво расшитый холстяной рушник.
— О двух дён отошёл, — задумался Тихон и посмотрел на жену, — Може то не хворь, а ростучка отрочая припустила? За прошлые лета дюже взмужил сыне наш...
— Може ростучка... А опёка по великой прави вышла..., — оправдалась Флёна.
— Помню, поезд мне какой-то снился, батя сидит рядом..., — бормочет Кержак.
— Може квасицу поднести? — предлагает Флёна.
— Батя же! — вскрикнул Кержак, подскочил на ноги, ударившись о потолочную матицу, зажал место ушиба:
— Как бревном по темени припало, помню, от вашей опёки жару маял, помню – всё помню, Тихон! — почёсывая макушку, радуется Кержак, — Имя моё настоящее Александр... Есть мать, отец, сестра помладше, звали они меня Шунька... и жил я в большом городе...
— Вона и былое повернулось, — со слезой в глазу улыбнулся Тихон.
***
1942 год. Разведчики слушали на привале сказ Кержака.
— Интересная тебе выпала доля, парень... Слава богу, хорошо, что память вернулась..., — посетовал командир.
— Так ты тоже верующий, командир? — поддел Кержак.
— Что значит – тоже? — среагировал Мурка.
— Не придирайся... Это отсылка к твоему тогдашнему вопросу о моей вере...
— Веруй не веруй, чем больше вижу, больше познаю; – догадываюсь, вертит нами кто-то, как ему хочется...
— Кержак, Тихон на подходе, — прервал их беседу Цыган.
К группе подошёл Тихон. Кержак подскочил навстречу из уважения, подвёл ближе. Тихон снял картуз и приклонился:
— Охо-хох... Здраве вам, ратны люди...
— Здравствуй, отец, — поздоровались все по очереди.
— Девицу вашу пчёла дурна ожалила. Минька жабок приволок, жужицы наскоблили, о трёх дён на день выходят...
— Что за дурна пчёла? — спросил Мурка у Кержака.
— Оса, шершень ли, а может и овод. В болотистых местах они особо злые... У Клюковки непереносимость к их укусу проявилась, по всей вероятности, — предположил Кержак.
— А жабы зачем? Варить что ли будут? — уточнил Мурка.
— Ну... как тебе ответить понятнее? — Кержак выдержал паузу, — Делают густой взвар из трав и мешают с кожной слизью зелёных болотных жаб... Получается лечебная мазь, очень помогающая от всяческих воспалений кожи...
— Я думал наоборот, что от этих жаб бородавки на пальцах выскакивают? — вмешался Шишарик.
— Так оно и есть... Особо, если наброситься и укусит, — со смешком подтвердил Швец.
— Это сказки шаловливым детям..., — улыбнулся Кержак.
— Вам, ратны люди, укрыться бы влёготку... Гром сберётся внавечёрье..., — предупредил Тихон.
— Другому не поверил бы..., — Мурка всподнял голову на чистое небо, — А тебе, отец, перечить не посмею...
— О двух вёрстах зимёнка пустует брошена, указать можа. Постой вам сухой буде..., — предложил Тихон.
— Кержак? — кивнул Мурка Кержаку, чтобы объяснил.
— Заброшенное охотничье зимовье недалеко, там можно и «привал на пару передышек» устроить? — ответил Кержак, нарочито проговорив идиому командира, — Грозу пересидеть, подремать или подкрепиться чем…
— Группа, подъём, едрёна мать. Барчук – замыкаешь, — поднял группу Мурка и призвал Тихона, — Веди, отец...
***
1935 год. К месту падения с поезда выходят Тихон и Кержак. Кержак уже высокий дюжий парень, длинные посечённые волосы закрывают верхнюю часть головы, не видно лба, ушей, локоны до ворота рубахи. По лицу окладистая хоть и жиденькая бородка, не стриженные юношеские усики.
— Тута и нашёл тея на своём пути, — говорит Тихон, тыча посохом под осинку.
— Бандиты какие-то меня с поезда толкнули. Последнее, что помню из прошлого, — задумчиво ответил Кержак.
— К былому коли решил повертаться... пои;ди железным путём, до своих выйдешь...
— Не серчайте на меня с Флёной... Порешил к своей прошлой жизни вернуться, отступать не буду, — слезится Кержак, — Соскучание ужасть как поджимает...
— Твоё слово – твоя праведа..., — поддержал Тихон. Отец и сын обнялись, пустив скупые мужские слёзы.
Не особо медля прощание, Кержак ловко забрался на железнодорожную насыпь и уже сверху обернулся. Одновременно оба сняли головные уборы, прижав их к груди, приклонились. Кержак посмотрел в оба направления железнодорожного полотна и пошёл в одном из них. Ступив шагов десять, обернулся к Тихону снова, но того уже на месте не было.
***
Горница избы Шалтаевых: печь, отгороженная кухонка, ухоженная комната, не заставленная мебелью, у передних окон приставлен стол. На столе пышет жаром горячий самовар, на четверых человек чашки в блюдцах, в тарелке пироги, в вазочках конфеты или сахарные кубики.
За столом сидели муж и жена Шалтаевы, с ними большой, но робкий Кержак. Хоть и вели разговоры, но было видно – кого-то ждут. Вскоре вошёл Хорев, всё тот же щёголь в форменном кителе офицера старшего звена НКВД, в кожаных сапогах по коленную чашечку и штанах галифе – без лишних стеснений направился к столу, приветствуя:
— Ольга Алексевна, Николай Фёдорыч, хлеб да соль!
— Присаживайся-ка к нам к столу, Анатолий Николаич, — пригласила хозяйка. Мужчины пожали руки, не обделяя вниманием уважительно привставшего Кержака.
— Сказывай, Николай Фёдорыч, зачем срочно позвал, — осмотрев молодого человека, перешёл к делу Хорев, когда все сели за стол,— Коротко, но ёмко... ты меня знаешь...
— Чайком перекуси, Анатолий Николаич, — предложил Шалаев, — Когда ещё сложится?
— Как съехал от нас, так ведь не видимся вовсе? — заметила хозяйка.
— Работа, хозяюшка... А чаю можно... ну, может с конфеткой, — согласился Хорев и отложил к своему блюдцу пирожок. Кержак на это действие улыбнулся. Пока разливали по чашкам кипяток и насыщали заваркой, Шалтаев начал рассказ:
— Вот сидит причина моего к тебе срочного звонка, Анатолий Николаич, — Шалтаев кивнул на Кержака, — Милиция Керженца задержала возле станции молодого человека. В одёжах необычных, не брит, не стрижен, назывался как Кержаев Александр Александрович...
— Вот оно как? Это сколь же годиков-то минуло? — среагировал Хорев, — Не Макар Степаныч привёл?
— Леший сгинул безвестно, прошлый год как, — ответил Шалтаев, — Тоже не нашли...
— Почему не знаю? Человек пропал и молчок? — удивился Хорев, — Парня как приметили?
— В горьковский поезд намерился сесть без билета... Доставили в пункт милиции, расспросили. Милиционер вспомнил дело трёхлетней давности, вызвонил начальника, Гурьяшов до меня, я до тебя...
— И всё тихой сапой? — прищурился Хорев.
— Нет, почему же? — сжал плечи Шалтаев, — Просто... такая цепочка сложилась, дорожка свилась...
Кержак, не притронувшийся к чаю, снова улыбнулся...
— Может и правильно! — согласился Хорев и обратился к Кержаеву, — Ну, Кержаев Александр, коли не врёшь, Александрович, сказывай-ка нам, что да как?
***
1942 год, зимовье. В лесу покошенная изба, похожа на избушку из зимовий керженских лесов, только потолок ниже и печь без лежака. Одно окошко целое, второе с колотыми стёклами. Стол, лавки, полки с посудой – всё ветхое и брошенное.
Собирается дождь, слышен гром, временами молния. В избе небольшим огнём в печи горят сучья и полешки, прогревая пару солдатских котелков и три вскрытых банки тушёнки. В стену воткнута двойная горящая лучина. Шульц ковыряет масляную лампу, другие разведчики расположились за столом.
На куске материи лежали шмат сала, луковицы, головка чеснока. Тихон выкладывает из мешка яйца, хлебные коврижки, достаёт тряпичный узелок с пареной репой.
— Матушка повелела снедь к вашему столу поднести, — приговаривает Тихон.
— А внешне строга и неприветлива, от взгляда аж дрожка всё тело захватывает, — выговаривает Мурка, — Цыган, через час сменишь Шишарика, следи время...
— Слежу, командир, — откликается Цыган.
— Охо-хох... В обители чужакам нет привета, — оправдывается Тихон. В этот момент в избе становится светлее – Шульц разобрался и зажёг масляный фонарь, ставит лампу на стол:
— Высохла почти. Фитилёк вот промакнул в остатки, на малое время хватит...
— Тихон, как же это ты в тысяче вёрст от дома очутился? Расскажи, поведай? — спросил Кержак.
— С оказией... Помнишь чай Нечая?
— Старшина это на лесной деревне..., — поясняет остальным Кержак, — В поселении том признанный староста. Правом первого слова владеет...
— Занедюжил в повесенье и наказал, коли испустит дух, навестить родичей. Отошёл задней весной, я и принял наказ...
— Так ты здесь с прошлого года? — удивился Кержак, — А что домой не вернулся?
— О трёх раз собирался и вертался. Много людей ноне во лесах с огнивами ходют, и всё недружие. — Тихон сел на лавку, — Воззрел я, што топерича на земле творится... како нелюбие... как жизнь легко отымается – страх несусвета...
— А вот и каша запари;ла, — отвлёк Цыган, достав из печи котелки и тушёнку.
— Смотрите, покажу, как в наших краях кушают с общего стола, — упреждая недовольство Тихона, Кержак почерпнул из котелка ложкой кашу, нанёс её на ломоть хлеба и отправил в рот, как когда-то учил Тихон. Ложку вернул в котелок.
— Умно;... типа личная гигиена? — догадался Шульц.
— Ёлу;сь поёлу;сь, — кивнул Тихон, — Ложку не муслюсь...
Мурка посмотрел с немым вопросом, Кержак перевёл:
— Кушайте, желает, да слюни не распускайте...
Разведчики пустили котелок на круг и постарались соответствовать.
— Тихон..., — спросил командир в процессе трапезы, — Скажи нам, ты леса местные, округу хорошо знаешь?
— Охо-хох, чай помалу...
— Задание нам выпало тайную базу в этих местах найти, тебя заводили ноги на таковую?
— За Смольим Мохом... Вяйнов усад востроткой о;тняли... машины ездют, псы лают, недру;жи люди с огнивом кругом ходют, и лучом светют...
— Прям-таки как в сказке: там чудеса..., — через паузу завёл перекличку Буквоед.
— Там леший бродит..., — поддержал Цыган.
— Русалка на ветвях сидит..., — завершил Барчук.
— Ну-ка, ну-ка, отец, сказывай подробнее, — Мурка полез за пазуху, достал и развернул на столе карту, — В топографии понимаешь что? На карте покажешь?
— Чай неймём... навести могу, а так не ведаю...
— Ладно, решаемо... Удачно ты нам попался, — застегнул камуфляж Мурка, — Ведаешь что-нибудь про этот самый усад? Особенности или сплетни местные?
— Грозен был чухонец, лют, людей мучил, кровушку зря почём изливал... Матушка зычет, до сих времён с подвалов того усада стоны слышутся...
— Подтверждаются твои догадки про подвалы, — Мурка кивнул Кержаку.
— Аки сняли крепость с селян, люди возбеле;нили, барина покончили и разбегли; по всей Руси..., — продолжил Тихон.
— Нечай тоже среди них? — уточнил Кержак.
— Дед яво... Он да мой дедок размёт ставили первыми на росчисти у Невейкина Ложка.
— Чуть свет, со мною Буквоед, Шишарик на разведку указанного места... Тихон, отведёшь, надеюсь? — Мурка посмотрел на Тихона, получил от него положительный кивок:
— Охо-хох... Чай сведу...
— Остальные на схрон. Припрёте груз, Шульц с Барчуком не забудьте проверить механизмы часовых взрывателей...
— Проверим..., — ответил Барчук.
— Цыган, ступай к Шишарику, нарежете лапника, нас не ждать, потом всем спать...
***
Где-то в гуще леса видны останцы старого барского имения. Остов стен высотой в два этажа, зияющие проёмы окон и дверей. Перед входными колоннами открывается свободная от зарослей площадь, на которой размещены немецкие машины разного назначения. Бронетранспортёр, мотоциклы с пулемётами на колясках, возле которых копошатся солдаты вермахта. Обрамляют площадь четыре, видно, что новых одноэтажных строения, не вынесенные из окружающего леса.
Дальний барак предназначен для пленных рабочих и их надзирателей, рядом расположена казарма солдат, к ней пристроены вольеры для содержания собак. Поменьше здание для офицерского состава, ещё одно – штаб или оперативный пункт со сдвоенным боксом для грузового автотранспорта. Под навесами прицепы полевых кухонь и два длинных табльбота с лавками – одна для надзирателей, отдельно отнесена вторая для офицеров и солдат вермахта. Крыши камуфлированы от авиаразведки свежим дёрном и натыканным кустом. По лесу вокруг базы протянуты два ряда колючей проволоки, между рядами проводится патрулирование с собаками. На подъездной дороге шлагбаум, будка блокпоста, напротив вышка с пулемётом.
Далеко с обочины подъездной дороги со взгорка наблюдают за блокпостом Мурка, Буквоед и Тихон. Шишарик следит за дорогой в обратную сторону.
— Основательно фрицы обустроились, — смотрит через оптический окуляр Буквоед.
— Основательно, едрёна мать!.. — поддакнул командир, наблюдая в свой бинокль, — С подъездной заслон тоже правильно устроен, надо бы вокруг обойти, ходы присмотреть...
— Командир, отходить надо, — перебил Шишарик, — Колонна техники на подходе...
Разведчики отошли в лес, продолжают следить. К блокпосту подошла колонна немецкой техники: во главе мотоцикл с коляской, потом колёсный бронетранспортёр, за ним четыре грузовика, замыкает колонну ещё один мотоцикл с коляской.
Из будки пропускного пункта к первому грузовику вышел лейтенант, проверил бумаги, поданные обер-лейтенантом, дал знак поднять шлагбаум. Солдат поднял полосатую жердь, стоявшие рядом стрелки; разошлись в стороны. Колонна проехала до площадки перед остовом усадьбы.
— Восемь утра, — посмотрел на часы Мурка, — Доставили чего-то, разгрузку ещё посмотреть бы...
— Ступайте за мной, — не страшась, встал Тихон и мотнул посохом, призывая идти за собой.
Тихон вывел разведчиков на небольшой взгорок, откуда виднелись грузовые боксы. Разведчики только пристроились к наблюдению, от боксов отъехали два грузовика и задком наполовину въехали два других. Боксы стояли пустые, но через ворота видны цепные подъёмные механизмы с закреплёнными паллетами и открытые двустворные люки понятно в подземелья. Возле копошились пленные в чёрных рабочих робах, что распознавалось по нашивкам с номером на груди.
— Буквоед, всё видишь? Люки вниз ведут и пленные на подсобных работах? — спросил Мурка.
— Вижу... Достаточно мощные механические редукторы подъёмников для тяжёлых грузов...
— Машины на разгрузке, и чую, что это не первый, не последний рейс. Представляешь, какие подвалы там могут быть скрыты, если к ним механизмы устроены?
— Догадаться несложно... только что туда свозить могут?
— Это предстоит узнать, а не узнаем – так и захороним...
— Легко сказать... А поди-ка попробуй, подберись тайно..., — пессимистично заметил Буквоед, — Да и пленных надо будет как-то предупредить... если отбивать придётся?
— Мы диверсионная разведка или вышли погулять, едрёна мать? — незлобно выругался командир, повернулся к Тихону, — Тихон, про подвалы что-нибудь знаешь?
— Чай нейму... Поспрошаю, можа кто и помнит, ведает...
— Найдёшь нам тропу, чтобы с обратной стороны подойти... посмотреть?
— Охо-хох... омеже трясей петлять?
— Надо, отец...
— Найду... Де дубок – там ложок, за осинкой трясинка...
***
Ближе к вечеру диверсионная группа в полном составе собралась на старом зимовье. Последними вошли в избушку и притащили тюки Кержак, Шульц, Барчук и Цыган.
— А Тихон где? — с порога заметил Кержак. Остальные проходят и взваливают на стол тяжёлый тюк.
— Тихона твоего в деревню отправил. Выведает про базу что-нибудь, может..., — отвечает Мурка, — Цыган и Шульц колдуйте ужин, остальные на разбор наших запасов.
— Тихон теперь и наш, — поправляет Буквоед, — Отзывчивый старик, не чванливый.
— И то верно, — поддерживает Шишарик.
— Без приключений сходили? — спросил Мурка у только что вошедших.
— Ровно всё прошло – тихо... За Кержаком дорожка стелет как со следопытом – твои же слова, командир?
***
Заметно стемнело, разведчики зажгли масляный фонарь, расселись за столом, готовясь подкрепиться нехитрой снедью. Открылась дверь, вошли Тихон, Клюква и молодой, росточком пониже старика паренёк с узелком в руках, в одеждах как беспризорного городского сорванца.
— Охо-хох... Здраве, ратны люди, — поздоровался Тихон.
— Здравствуйте, ребята, — из-за спины вошедших вышла Клюква, паренёк снял с головы картуз.
— Тихон, Клюковка, — привстал Кержак. Разведчики тоже обрадовались и потеснились, давая Клюкве сесть на лавке в середине стола. Паренёк стоял у двери, молчал. Тихон положил на стол сидор, достал из него узелок.
— Матушка кладовой снеди собрала..., — пояснил Тихон.
— Поклон наш передашь по случаю. А это что за великий человек с вами – нашего полку прибыло? — командир обратил внимание в сторону паренька.
— Матвейка, отрок-непосед... управы не имет, — представил парня Тихон.
— Садись к столу, Матвей! — пригласил Мурка.
Паренёк присел на угол лавки, Мурка обратил внимание к Клюкве:
— Как самочувствие?
— Сравнительно хорошо, немощи и других недомоганий не чувствую, к выполнению задания готова.
— Заминка у нас с заданием... планы теперь надо пересматривать... Как тебя на деревне приняли?
— Больше хорошо, чем как-то иначе. Отпоили какими-то горькими травами, на ноги поставили, — улыбается Клюква, — Лишь Фаина, бойкая душа, комбинезон мой отдавать не хотела, спалить всё порывалась...
— Что так? — встрял Буквоед.
— Негоже, говорит, девке без подола – хоть кричи не дам! А мне-то как... в дерюжьем балахоне по лесу бегать? Тихону вот спасибо, без его слова в понёвках так и ходила бы...
— Охо-хох..., — замотал бородой Тихон.
— Не дал рассобачиться... а матушка словом строгим вытребовала, Фаина ослушаться её не может...
— Внимание, к делу! — не прерывая ужина, скомандовал Мурка, — На всё ушло три дня, по существу – база найдена. Но выходить на связь и передавать целеуказания к бомбометанию считаю рано – на объекте много пленных. Назавтра назначаю наблюдение с двух позиций, сбор данных по численности как наших, так и личного состава немцев. Соответственно, определить графики обхода патруля и движение транспорта... Шульц, пять минут, сменишь Шишарика.
— Слежу, командир, — подтвердился Шульц, ждущий времени смены Шишарика с поста.
— Тихон, удалось что-нибудь узнать по погребам? — обратился командир.
— Чай Матвейка к тому вызвался... вона и обскажет...
— Матвейка, великий человек? А ты, Матвейка, почему не ешь ничего? — издали зашёл Мурка.
— Сытый я, — встал и бойко ответил пацан, — Ты командир разведчиков?
— Бойкий какой... Матвейка, — влез в разговор Буквоед.
— Так ты – командир? — не отвлекаясь, напирает парень.
— Я командир! — тоже бодро среагировал Мурка, — Что имеешь доложить?
— Меня зовут Матвей Осанин! Пионер, до войны окончил пять классов. Отец военный, с первых дней на фронте. Когда пришли немцы, всем сказали, отправят в Германию. Мать велела бежать... Партизан не нашёл, прибился к людям в лесу...
Разведчики все замерли, слушая бойкий доклад паренька, только переглядывались.
— Речь долго репетировал? — прервал молчание Мурка.
— Отец учил отвечать коротко и ясно!
— Молодец... твой отец! — похвалил Мурка, — Садись, расслабься... И давно ты у лесных, как говоришь, людей?
— С прошлой осени.
— Старожил, так получается? Что знаешь про Вяйнов... — Мурка посмотрел на Тихона, тот положительно кивнул, — ...этот самый усад? Что там на данный момент?
— База там, всякого имущества навалом... Спрашивайте... А надо, и план нарисую?
— Ух ты... да ты просто кладезь информации для военной разведки? — похвалил Кержак.
— Вот вам доказательство...
Матвей достал из внутреннего кармана пиджака пистолет Luger «Parabellum». Разведчики удивлённо переглянулись. Паренёк распотрошил узелок, выложил немецкий оптический прицел от винтовки, фонарик, складной нож-вилка-ложка, пару банок консервов и плитку шоколада с клеймением рейха на обёртке. Шоколад протянул Клюкве:
— Это вам... отдал бы ране, ещё на деревне, да боялся, вопросами засыплют...
— Ой, спасибо... Кавалер..., — обрадовалась Клюква.
— Такое тайное внимание посущественнее наших скромных стишков будет? — откликнулся Буквоед.
— А мы к ней так и эдак..., — поддержал Цыган.
— И без шоколада..., — закончил перекличку Барчук.
— Я очень скучала без вашего задора, ребята...
Буквоед взял в руки пистолет, вынул пустую обойму, передёрнул затвор, проверил патронник:
— Пуста машинка, командир...
— Охо-хох..., — укорил парня Тихон, — Как утаил-то?
— Отдай, — потребовал Матвей, — Патронов была полная обойма да быстро кончилась... стрелять учился...
— Негоден стал, стало быть, люгер... без патронов-то? — улыбнулся Буквоед.
— На базе думал добыть... там много всякого навезено...
— Отдай мальцу его игрушку, — посерьёзнел Мурка, Буквоед положил пистолет на стол, — Ну, теперь давай подробнее, Матвей... Осанин... Что за база, как прознал?
— Похоже, рано ты завтрашний день планировал, командир..., — подсказал Буквоед.
***
Осень 1941 года, самое время основного листопада. Место будущей немецкой базы. Из вышеописанного состояния усадьбы только густо поросший остов заброшенного дома, вокруг приусадебной площади развалины конюшни с одной стороны и каких-то старых построек с другой.
Внутри остова бесцельно лазают два мальчишки, один из них Матвей, лет десяти отроду, второй пониже и помладше по имени Минька. В потрёпанных пальтишках и шапках ушанках, с плетёными корзинками – грибов едва на донышке.
— Минька, зачем ты нас в эти развалины завёл?
— Глаза увидели, ноги подвели, интересно же? — оправдался Минька.
— Посмотрел, терь давай пошли на выход... Жутко тут от старых стен..., — Матвей полез в оконный проём.
— Матюха, пригнись скорей сюда, пока не заметили! — неожиданно крикнул Минька, махнув Матвею рукой на дорогу. На дорогу вышла подъезжающая немецкая колонна: мотоцикл, легковушка, колёсный бронетранспортёр, грузовик и ещё мотоцикл. Матвей увидел и быстро спрыгнул внутрь к дружку.
— Фрицы... несёт их нелёгкая?! — проговорил Матюха.
— Зачем они сюда такой колонной-то наехали? — не отрываясь, смотрел Минька.
— Суют свой нос повсюду, вот и досель добрались...
Немецкая техника въехала на площадь, из грузовика выпрыгнули солдаты – человек пятнадцать под командованием фельдфебеля. Большим кругом рассредоточились вокруг легковушки, из неё вышел оберштурмбанфюрер СС в сопровождении майора и обер-лейтенанта вермахта. Эсэсовец по-хозяйски направился к развалинам усадьбы, майор следом.
Недовольно осмотрев развалины, немцы пошли вокруг. Мальчишки испугались, что заметят, покинули остов с обратной стороны, затаились в пока не облетевших листвою кустах.
Немцы разговаривали на своём языке:
— Я полагал, что моё родовое имение окажется в лучшем состоянии..., — сетует эсэсовец. — Хотя сто лет долгий срок!
— Да, гер фон Вольф..., — ответил майор, — Если будете упрямы и не откажетесь от плана восстановления этих останцев, работы предстоит очень много.
— И даже больше, чем вы думаете Кушель.
К майору подошёл обер-лейтенант, что-то шепнул на ухо, показывая в сторону кустов, где притаились мальчишки, майор одобрительно кивнул. Лейтенант побежал в кусты, снимая на ходу портупею с кобурой и расстёгивая шинель.
Пацаны в кустах замерли от страха. Лейтенант аккуратно сложил на старый пень шинель, сверху оставил портупею с кобурой. Зашёл за кусты, приспуская штаны. Матвей позарился на лёгкую добычу, воспрял мальчишеским задором и, недолго думая, пробрался к одежде и выкрал из кобуры пистолет.
— Почему вы настояли именно на этом месте? — спросил у эсэсовца майор.
— Это давняя история. Когда представится возможность, удовлетворю ваше любопытство, — ушёл от ответа эсэсовец.
— Очень любопытно. Понадеюсь, это произойдёт скоро.
— Курировать воссоздание усадьбы и обустройство разведшколы предстоит мне, восстанавливать, строить надлежит вам. Встретиться нам предстоит ещё не раз. Садитесь в машину, возвращаемся, на сегодня обойдёмся просто осмотром...
Машина подала гудок для отошедшего в кусты лейтенанта. К тому моменту он уже выбегал из кустов, неся в подмышке снятое имущество. Немцы расселись по машинам и тронулись на выезд. Отъехав на небольшое расстояние, легковушка вдруг остановилась, из неё выскочил обер-лейтенант и рысью побежал назад в сторону кустов. Мальчишки, любуясь люгером в руках, обсмеивали эту сцену уже далеко из леса.
— Смари, Минька... чухнул за пистолет офицеришка...
— Ну, даёшь, Матюха! От развалин ему жутко, а стырить у фрица такую штуку не побоялся? Я бы вовек не осмелился…, — удивляется Минька, рассматривая пистолет обер-лейтенанта.
***
1942 год, разведгруппа в зимовье.
— Глупо так было рисковать, на первый взгляд, Матвей, а смело! Запишем на первый боевой опыт, — похвалил Мурка.
— Подставил ты офицеришку, кавалер. Попало ему за потерю личного оружия, наверное? — подбодрила Клюква.
— А нечего в нашем лесу гадить?
— Хорошо сказал..., — похвалил Буквоед, потрепав мальчишке волосы.
— Точно, едрёна мать... На земле нашей гадить никому не дозволено! — поддержал Мурка, — Что ты про план говорил? И вправду нарисуешь?
— Нарисую... а карта есть, чтобы сподручнее?
— Охо-хох..., — помотал бородой Тихон, — Как таился-то?
— Рисовать на карте не дам, а для наглядности покажу..., — командир достал карту.
Разведчики освободили край стола, развернули карту и пододвинули фонарь. Посадили Матвея, дали ему карандаш и листок из блокнота, сами встали вокруг.
— Что это Тихон по тебе всё серчает, кавалер? — обратила внимание Клюква.
— Молчуном я всё боле прикидывался, и даже Агапе ни слова о былом не молвил, — начал рассказ Матвей, вычерчивая на листке квадраты, — Люди на деревне хорошие... Накормят, согреют, постель дадут... И лишнего не спросят, если уклад соблюдаешь и пусто не перечишь...
— Приспособился, значит? — заметил Мурка, — Хорошее свойство для разведчика... Объясняй, что рисуешь...
***