Город Горький. Квартира Кержаевых. Обстановка неизменная с 1935 года, лишь занавески, скатёрки другие, да фигурки на всполке тахты. Окно открыто, ветерок колышет материю. На стене отрывной календарь с датировкой: пятница 31 августа 1945 года, рядом висят портреты Кержака и молодой улыбающейся девушки в военной форме – уголок портрета Верушки отмечен чёрной траурной лентой. Совсем седой Кержаев-старший сидит за столом, обыденно читает газету. Зинаида копошится у стола, сервируя чаепитие на двух человек.
Радио приглушено, звучит «Марш энтузиастов».
— Матрёна Бузова письмо от сослуживца Серпиона получила намедни, представляешь? — бормочет Зинаида.
— Вот как, от сослуживца? — удивился муж, — Через три месяца после Победы?
— Похоронка ещё в июне пришла... Отплакала она за Серпуху, и вот снова беспокойство...
— Что пишет, поделилась?
— Сообщаю тебе, мать, погиб, мол, смертью храбрых при взятии Берлина... Так и написано, плачет... Хотела мне водки за упокой четвертушку, да вспомнила, что не потребляем... Вот пряники да конфеты дала... хоть так помянуть...
— Помянем... Ве;рушку нашу помянем... всех помянем...
Зинаида присела на стул и пустила слезу в косынку.
***
К двери своей квартиры подходит майор НКВД Кержаев. Золотые парадные погоны на френче, два ордена, ряд медалей, значки. Ставит на пол чемоданчик, достаёт платок, смахивает слёзы и, помявшись, крутит «прошку».
— Прошка тренькает..., — привычно проговаривает мать.
— Не волнуйся, Зиночка..., — останавливает муж, — Выйду, разомнусь...
Кержаев-старший выходит в прихожую, открывает дверь, на секунду замирает, не веря своим глазам, но скоро очнувшись, бросается в объятия сына. Их глаза застлали слёзы.
— Саша, куда ты запропал? — слыша шорохи, беспокоится мать.
Отец заводит в комнату сына:
— Встречай, мать, Сан Саныч приехал... Вот какой герой к нам пожаловал...
— Ой, Шуня..., — охнув, вскочила мать и бросилась к сыну. Через непродолжительные объятия Кержак отпускает родителей, открывает свой чемоданчик, достаёт подарки родителям и бумажный свёрток. Матери дарит большой цветастый платок, отцу завёрнутую газетой книгу.
— Мама, батя, подарки выбирать я так и не научился, это сослуживцы советовали. Тебе красивый платок, а тебе, бать, не придумали лучше, чем Карманный Атлас СССР. Не обессудьте...
— Да как судить-то? — радовалась мать, — Главное, сам приехал повидаться...
Из свёртка Кержак достал сахарного петушка на палочке и подсунул под траурную ленту фотографии сестры:
— А это тебе, Ве;рушка...
Постоял молча, глядя на фотокарточку, после чего подошёл и приобнял всхлипнувшую мать:
— Мама, у меня там сластей накуплено, какие Верушка любила... Раздала бы соседским ребятишкам...
— Чай сам раздашь? — с тревогой спросила мать.
— Завтра я буду уже в дороге..., — ответил сын.
— Что за служба такая? Неужели и недельки не дали? — сетует отец.
— Законных сорок пять календарных... времени поэтому мало...
***
За окном деревянного вагона с открытыми отсеками на четыре лежака проплывает нескончаемый лес. Жёсткий вагон дальнего следования полон разного люда, в отсеке от прохода по одной лавке тётки деревенского вида и в углу подросток. Александр Кержаев в тёмной кожаной тужурке поверх военного френча сидит у окна, возле по лавке тётка и мужичок. У одних в руках корзины, у других тюки. Верхние лежаки заставлены пустыми корзинками, чемоданами, тощими баулами. Шум, гам, душно, в вагоне висит пряный дым самосада, несмотря на приоткрытое окно. По вагону пробегают говорки с ярко выраженным нижегородским оканьем.
— Кака беда народу нашему досталась? Скока людей сгинуло, калек оставила..., — сетует тётка, заводя со спутниками разговор. Лезет в корзинку, потрошит узелок, суёт подростку пирожок и варёное яйцо: — Кушай, милок... не постесняйся...
Подросток поблагодарил, принялся за пирожок...
— В город вот моталась, — поддерживает вторая, — Сына в розыск подала...
— А што – пропал што ль, али как? — встрял мужичок, — Может спреступничал?
— Чай, нет, — отвечает вторая, — Оповещение пришло в сорок третьем, мол, пропал без вести... а как без могилки-те? Найти надо-ть... поклониться...
— Всех найдём и всем поклонимся, мать... дай время..., — ответил мужик.
— Маво первого под Новороссийском пуля вышибла. Похоронили, друг яво писал, с почестями... После войны обещал приехать, обсказать, — говорит первая.
— Много ли сынов-то у тебя? — уточняет мужик.
— Мужа да трёх сынов война отняла...
— Досталось тебе, мать, долюшка, — отступает мужик
— Куды в розыск подают? Мне бы тоже своего сыскать? — ожила третья.
— Я вот прямо в наркомат добилась... заявление писала, — объясняет вторая.
— А мне и незнамо, куда сунуться? — тоже слезится третья, — Муж и сын ешшо в сорок первом под Москвой головы сложили, младшенький из Польши последнее письмо прислал, и с тех пор ни похоронки, ни хоть весточки...
— А ты, мил чек, по службе али как путь держишь? Далеко ль? — спросила Кержаева первая тётка, глядя на видневшуюся под тужуркой форму.
— Я к жене и дочери еду..., — честно ответил Кержаев.
— Всю войну, поди, не виделись? — участвует вторая.
— Долго, — сетует Кержак, — Очень долго не виделись...
Подросток слушал, жевал пирог, смотрел в окно, а там лес и лес, и изредка появлялся станционный просвет. В Семёнове вагон поредел, тётка задержалась, подала подростку узелок:
— Возьми, милок, раз дале едешь, а мне сходить впору...
— Спасибо тёть..., — подросток прибрал узелок.
— Бог спасёт..., — ответила тётка и ушла.
В отсеке остались трое. Поезд тронулся, купе осталось без пополнения. Подросток жевал, мужик залёг дремать на полке, Кержаев достал книжку и погрузился в чтение.
С тройным коротким гудком и в клубах пара к железнодорожной станции КЕРЖЕНЕЦ подъехал поезд. Среди немногих людей на перрон спустился Кержаев, с чемоданчиком в руке и вещевым мешком за плечом.
***
За длинным логом в лесном упятье деревня Невейкин Ложок. Те же резные столбы, входная арка, перед столбами бегают босые дети. Подмечают Кержаева, осматривают, шепчутся. Кержак снял тужурку, стоит при полном параде.
— А ну, мальцы, дайте знать старшине, Кержак созывает на людской сход!
— Чай все мы кержаки..., — засмеялась девчушка лет десяти. Кержак задержал на ней взгляд – вылитая сестра Вера тринадцатилетней давности.
— Нет старшины, — отвечает юнец повзрослее, — Помер Нечай, так и нет...
— Тогда собирайте люд, не чужой человек пришёл...
***
Дети убежали вперёд, Кержак подошёл к столбам, за которыми стоял старик и пара бабок. Деревенский народ тоже подходил на встречу, но собралось наповид вдвое меньше, чем когда Тихон привёл найдёныша. Кержак зашёл под арку, привычно снял фуражку, приклонился, шагнул за столбы.
— Здраве вам... Примете, люди добры, аль забыли?
— Ой ли, Кержак, чай к дому шёл? — отозвался старик и подошёл обнять. Бабки зашептались, народ ожил и начал подходить смотреть, щупать блестящие медали.
— Здраве, Невьян... Знамо к дому... а без спроса хода нет?
— Тихону отрада вона буде..., — достаточно громко пробормотал Невьян.
— Какому Тихону? — встрепенулся Кержак.
— Чай Филину тваму;..., — подтвердил догадку Невьян.
— Так он что же – живой?.. И здесь?.. — Кержак несильно тряхнул Невьяна за плечи.
— А што ему за оказия? — отвечал старик вдогонку Кержаку, уже бежавшему домой...
***
Кержак подбежал к дому, на приступке ожидаючи стояли Тихон и Флёна, лица как застывшие. Напряжение мигом спало, родители одновременно приклонились сыну и разрыдались в объятиях. Толпа деревенских жителей подошла и остановилась поодаль, наблюдая действо.
— Милые мои, скучал по вам..., — всхлипывает Кержак, — Все годы скучал...
— А мы уж и не ждали..., — скулит Флёна, — Зами;рились...
— Тихон..., — успокаивается Кержак, — А я корился все эти годы, что отдал тебя озеру, не похоронив... Следующим летом хотел вот ехать в те места, камушек ставить...
— Охо-хох..., — поуспокоился Тихон, — Из озера-те я враз отскочил, до лещины мётну;л, вона тама и схоронился...
— Што на воле-то баете, подите; в дом..., — позвала Флёна.
***
В доме Тихона и Флёны неизменная обстановка. Мужики за столом, Флёна копошится, собирает что-то на стол.
— Что ж ты, родный мой... не видел, как нырял, искал тебя по камышам? — удивляется Кержак.
— Чай как же узреть-те? В заутреню из духа вон лежал... а опо;сля в деревню ушёл...
— Раненый?
— Ай ба... во плечо..., — Флёна погладила левое плечо Тихона, и двумя пальцами показала величину с грецкий орех, — От така приметка...
— Агата вы;ходила..., — ответил Тихон.
— Ну, Тихон... Ну, герой..., — возгордился Кержак, — Тебе, Флёна, нёс награду его посмертную, да теперь вручать буду самому герою...
Кержак достал из чемодана свёрток и коробочку с медалью «За отвагу». Флёне поднёс большой цветастый платок с бахромой:
— Носи не снашивай...
— Ай ба, сыне... красота-те эка..., — обрадовалась Флёна.
— Вот... Хохотуна твоего сохранил, — Кержак сунул в руки Тихону набалдашник потерянного посоха, отцу медаль прицепил, куда полагается, и пожал руку, — А эта награда, Тихон Филин, принадлежит тебе по праву – медаль «За отвагу»... Сам командарм отметил...
— Буде так..., — зардел Тихон, — Во здраве ли пребывает девица Клюковка?
— Жива наша Клюковка... Ты её пулю перехватил, другие бочком облетали... В сорок четвёртом контузило её, случилось, — Кержак замялся и сказал понятнее, — Хворь на чёлье прима;ла тя;жию, а посейчас уже дома... Сына себе родила, Тишкой... Тихоном назвала...
— Лю;бая она мне..., — заулыбался Тихон.
— Расскажу ей при встрече, что живым ты остался... Думаю, очень обрадуется... В гости привезу...
— А инши ратны дру;же твои?
— Командир на службе до сих пор... Двоих из той нашей группы, знаю, война проклятая забрала... Остальные из вида выпали, найти пока не нашёл..., — ответил Кержак, — Скажи об Агате, о деревне её лесной? Живут ли там люди сейчас...
— Выходился оже-сь... как недруги нашли на Агапин скит, лихо навели...
— Сильно досталось? — уточняет Кержак.
— Охо-хох... Позо;рили деревню, всю пожёгли... Кому живот отняли, инши убёгли куды, мя до вотчин подался...
***
В избу Тихона вошёл Невьян, приклонился и сказал:
— Люди на волю вас треба, сто;лицу сбирают...
— Передай людям, Невьян, выйдем погодя..., — ответил Кержак, — Поговорим недолго... и выйдем...
— Байте..., — кивнул бородой Невьян, — Обождём...
— Тихон, Флёна, проговорилась мне Синицына, что дочь у меня на деревне родилась? — спросил Кержак, едва Невьян вышел.
— Праведа..., — ответил Тихон.
— Десятый лета йдёт..., — добавила Флёна и присела, — В мать краса растёт...
— Понимаю, это Любавина дочь? Как назвали и где их найти?
— Внуча Варвара... а жи;туют чай в доме Нечая... Примал, там и доселе..., — ответила Флёна.
— Меня не погонют, коли в очи покажусь?
— А ты покажись..., — прищурился Тихон, гладя медаль...
***
Не откладывая встречи, Кержак направился к дому Нечая. Подошёл к терему с резными наличниками и застыл, не решаясь войти. Разум его одолевали страхи, каких никогда не чуял, но офицер пересилил себя и открыл дверь.
В светёлке его встретили Любава и дочь Варвара, видно, что торопившиеся приодеться в праздничные одеяния. Стоят в цветастых понёвах в пол, вышитых узорами блузах, безрукавных бархатных накидках. Любава в расшитом золотом повойнике на голове, на груди нити бус из речного жемчуга, Варвара в точности мать – барыни поселкового масштаба.
Кержак обнял Любаву. Подбежала дочь, приняли в объятия и её.
***
Встречу, свадебные и в тоже время прощальные посиделки устроили в скорые дни. Как водится, посреди селения выставили под одну общую скатерть несколько столов. Во главе застолицы Кержак с Любавой, по стороне стола разместились Тихон, Флёна, малая Варвара, человек пять мужиков, с дюжину женщин и старух, разновозрастные дети. По другую сторону Нечай с женой и прочая родня. По плошкам ягоды и грибы, сушёные и мочёные фрукты, в чугунках пареные овощи, хлеба разных видов. Склянки кустарного дутья, графины с наливкой, рядом лафитники. Невьян разливал по жбанчикам различные пива. Все радовались, смеялись, ели-пили не бузили.
***
Настал день прощания с родными и с селянами. Весь деревенский люд высыпал к входной арке прощаться с Кержаком да Любавой, подружки вышли прощально пошептаться с Варварой. Решение Кержака о том, чтобы Любава с Варварой собирались в дорогу, было принято с одобрением женой и дочерью, и поддержано старейшинами поселения. Невьян не противился, лишь являл скупую мужицкую грусть, а первый же предложил свою подводу, но Кержак отказался.
***
Варвара с узелком и сумой, Любава с перевязанными через плечо баулами, Кержак с чемоданом и походным сундучком на плечах бредут по просёлочной дороге. Стал слышен, а вскоре и виден невесть откуда и куда следовавший грузовик-полуторка. Девчонки в панике от доселе не виданного ужаса убегают в лес, прячутся за кусты. Кержак оставляет вещи на месте, идёт их искать и уговаривать, что опасность миновала.
***
Сумерки. Кержаевы уже на станции, девчонки стоят и во все глаза пялятся на горящий на столбе электрический фонарь. Им теперь всё в новинку. С ужасающим грохотом к станции прибывает поезд, девчонки снова в панике рвутся бежать, Кержак держит. Потом уговаривает Любаву подняться в вагон, Варвара испуганно закрывает глаза, отец вносит её в вагон на руках. И вот уже обе с удивлением смотрят в окно, за которым остаётся вокзал.
***
Попривыкнув к изменению заоконных видов, где нет-нет да проскакивали безлюдные полустанки и людные вокзальчики, девчонки зажмуриваются, когда поезд проходит сквозь высоченные фермы нового железнодорожного моста через Волгу. Никогда ещё они не поднимались столь высоко над землёй.
Новый страх поджидал их на перроне конечной станции. Множество охающих, кричащих людей пугали лесных жительниц, никогда доселе не видевших настолько большое скопление народа.
***
И как не опасаться этого огроменного глазастого жука, который подкатил на колёсах, а их муж и отец смело схватил за крыло, оттянул и предложил влезть внутрь? С уговорами, но поддались. Жук двинулся, девчонки опасливо сидят в обнимку, щупают мягкие сидушки, вроде успокаиваются. На каждом повороте припадают в стороны, перекатываются по заднему сиденью легкового автомобиля, отчего только жмутся друг к дружке ближе.
Вылезли из машины, она тут же отъехала. Варвара огляделась и застыла с открытым ртом, услышав от отца, что вот этот каменный высоченный дом и будет местом её жительства. Старшие Кержаевы встречали у подъезда, с добродушными улыбками застыли в лицах, рассматривая прибывшую троицу потомков, приглашают подняться в квартиру.
***
Девчонки то ли стесняются, а скорее просто опасаются – стоят в уголке прихожей, жмут к себе баулы. Зинаида сразу замечает схожесть внучки и дочери, подзывает, протягивает руки, обнимает Варвару, тут же пускает слезу в косынку. Кержаев-старший уважительно протягивает руку Любаве, та в смущении отходит за спину Кержаева-младшего.
***
Кержак показывает дочери, как открывается кран подачи воды. Дочь сравнивает его с самоварным, играет со струйкой – всё ей интересно. Отец лыбится, не предупредив, и дёргает шнур смыва бачка унитаза. Дочь с визгом от шума грохочущей воды выбегает из туалетной комнаты.
***
Вечереет. Накрыт праздничный стол, семейство рассаживается вокруг, Кержаев-старший включает свет, девчонки в оба глаза жмурятся, смотрят под абажур люстры. Варвара пятится залезть под стол, бабушка крепко прижимает к себе внучку.
***
Тихон в глубоких думах сидел на лавочке возле жилища. Без головного убора, слёзы готовились скатиться по щекам.
— Тихон... поди, не к часу мя волю сполня;ю..., — подошла одна из женщин поселения, — Невьян занемог... просит с наказом пойти, ежели дух испустит...
Тихон поднимает безучастный взгляд, встаёт, вытирает глаза, без слов заходит в избу. Женщина стоит, не знает, ждать ли, войти ли следом. Через недолгие минуты Тихон выходит в слегка накинутом шабуре и картузе, нацепляет к опояску лестовки, вешает топорик. Запахивает шабур, берёт в руки посох:
— Йдём, Кунька... отро;дится впе;редь становье наше... Бытиё иншее поступью находит... Незнамо, пригодны ли мы будем к бытию тому?..
КОНЕЦ