Цикл: «Путешествие японца в России»
---
Глава 3. Четыре месяца
Первый месяц Рэн жил как прежде. Офис, совещания, отчёты, кофе, Кэндзи с бейсболом, машина, дом, ужин, доклад, комната. Но в комнате, ночью, он менялся. Учебник русского, который лежал на тумбочке, рядом с кроватью, был первым, что он открывал, и последним, что он закрывал. Каждый вечер, два часа. Сначала алфавит, потом слова, потом фразы. Грамматика, падежи, которых в японском не было, и которые казались ему невозможными: шесть падежей, шесть окончаний, шесть способов сказать одно и то же, в зависимости от того, кому, куда, зачем, о чём. Он записывал в тетрадь, которая была для экономики, но теперь, на тридцати страницах, были русские слова, ровные, аккуратные, с переводом, с примерами.
Слушал, в наушнике, один, в правое ухо, под.Recordings, которые скачивал из сети: разговоры, диалоги, новости на медленном русском. В машине, по дороге в офис и обратно, повторял, шёпотом, чтобы водитель не слышал. Водитель, Тэцуя, молодой, в тёмном костюме, смотрел в зеркало, но слышал только, как Рэн тихо шевелит губами. Думал, может, молится. Не спрашивал. Не положено.
В офисе, в обед, вместо ресторана, Рэн выходил. Говорил Кэндзи, что идёт в книжный. Кэндзи, с улыбкой:
— Опять книги? Ты откроешь библиотеку.
— Может быть.
Купил, в том же магазине, в Маруноути, на полке «Russian»: грамматику, упражнения, аудиокурс. И карту России, большую, настенную, в пластиковой плёнке. Дома, в комнате, повесил её на стену, рядом с глобусом, но с другой стороны, так, чтобы дверь, если войдут, закрывала. Москва, Санкт Петербург, Усинск, который нашёл не сразу, маленькая точка, на севере, в Республике Коми. Рэн посмотрел на неё, на точку, и подумал: там живут люди. Там зима. Там, может быть, тоже есть парки, и скамейки, и девушки, которые машут рукой.
---
Второй месяц. Рэн понял, что если отец решит выгнать, ему нужно быть готовым. Не к протесту, не к спору. К уходу. Тихому, подготовленному, без иллюзий.
Он начал искать квартиру. Не через агентство, не через знакомых. Через сеть, на сайтах, под вымышленным именем. Маленькая, однокомнатная, в районе Сэтагая, на втором этаже, в обычном доме, без консьержа, без камеры. Дешёвая, по токийским меркам, двадцать тысяч иен в месяц. Он платил с личного счёта, который открыл в банке, не в Сумитому, в другом, маленьком, без связи с семейным. Счёт, о котором не знал ни отец, ни Такаси, ни Юкико, ни охрана.
Квартира была маленькая. Кровать раскладная, стол, стул, шкаф, кухня, туалет. Окно, на улицу, с виду на крыши и провода. Но Рэну не нужен был вид. Нужен был склад.
Он начал покупать. В магазинах, в разных, в разных районах, чтобы не запомнили лицо и не связали. В одном, в Сибуя, купил термобельё, японское, с технологией Heattech, которая была у Уникло, с углеродной нитью, которая грелась от батарейки, маленькой, плоской, в кармане. Термобельё, тонкое, но тёплое, до минус двадцати. В другом, в Икэбукуро, купил куртку, зимнюю, с наполнителем из пуха, с капюшоном, с мехом, искусственным, потому что настоящий был дорог и тяжёл. Куртка, до минус тридцати. В третьем, в Уэно, купил брюки, зимние, с утеплителем, и ботинки, с мембраной, с подкладкой, с протектором, для снега и льда. Шапку, перчатки, шарф, шерстяные носки, три пары.
В аптеке, без рецепта, купил: антибиотики широкого спектра, обезболивающие, противовирусные, пластыри, антисептик, бинт, витамины. Всё, что могло понадобиться в стране, где зима длится полгода, и где аптечка, в рюкзаке, может спасти.
В электронном магазине купил: адаптер для розеток, потому что русские розетки другие, повербанк, на двадцать тысяч миллиампер, флешки, четыре, по шестьдесят четыре гигабайта. Навигатор, портативный, с офлайн картами, который загрузил, через ноутбук, карты России, Москвы и севера.
Всё это, в сумке, в машине, когда водитель не видел, потому что Рэн выходил из магазина один, а водитель ждал у входа, и не знал, что в пакете не книги, а термобельё и антибиотики. Потом, в обед, когда Кэндзи думал, что Рэн в книжном, Рэн ехал на такси, в Сэтагаю, в квартиру, и складывал. Куртка, ботинки, лекарства, адаптер, карты. В шкаф, на полки, в ящики. Квартира, маленькая, стала складом. Складом, который ждал.
---
Третий месяц. Рэн, гуляя в парке Сиба, где встретил Настю, думал не о ней. Думал о России. О стране, которая была больше Японии в сорок раз, в которой жило сто сорок пять миллионов человек, в которой было одиннадцать часовых поясов, в которой реки были длиннее, чем вся Япония с севера на юг. Он читал, в интернете, статьи, википедию, блоги путешественников. Но читал и другое: то, что писали иностранцы о России, и что было, по большей части, смешно.
Первое представление, которое он нашёл, было про медведей. Иностранцы, многие, искренне верили, что русские ездят на медведях. На приручённых. С балалайкой. Рэн смотрел фотографию, в интернете, на которой русский, в шапке, верхом на медведе, и думал: если это правда, что я буду делать? Встречу медведя, и что? Карате против медведя? Он, которого с детства учил отец, через инструктора, карате, стиль Сётокан, с шести лет, до чёрного пояса, который он получил в четырнадцать, в Англии, на экзамене, который сдавал перед тремя судьями, британцами, которые не понимали, как японец может быть в Англии и сдавать на чёрный пояс, но приняли. Карате против медведя. Рэн представил. И стало смешно. И стыдно. Потому что Настя, русская девушка, которая одна, с рюкзаком, поехала в Японию, не боялась. А он, с чёрным поясом, боялся медведя.
Второе: что русские пьют водку как воду. Литрами. За завтраком, обедом и ужином. Что не пить водку в России, это оскорбление. Рэн не пил. Совсем. Даже сакэ, дома, на праздниках, только пригубливал. Представил: сидит за столом, русский наливает, он отказывает, русский обижается, и... что? Дуэль? Он, с карате, против русского с водкой? Стыдно. Смешно.
Третье: что в России всегда минус сорок. Круглый год. Везде. Рэн проверил: в Москве, летом, бывает плюс тридцать. В Сочи, на юге, пальмы. Но на севере, в Коми, где Усинск, зимой минус сорок, и больше. Это было не смешно. Это было страшно. Но Рэн купил термобельё и куртку до минус тридцати. Минус сорок, это, наверное, можно пережить, если не стоять на месте. Если двигаться. Если карате. Хотя карате при минус сорок, это, наверное, не карате, а танец на месте, чтобы не замёрзнуть.
Четвёртое: что русские никогда не улыбаются. Что улыбка, для русского, это признак глупости или лжи. Рэн, который вырос в Токио, где улыбка была маской, протоколом, вежливостью без тепла, подумал, что, может быть, русские улыбаются иначе. Не маской, а правдой. Как Настя. Которая улыбнулась, не потому что положено, а потому что рада. Может быть, в этом и есть разница: в Токио улыбаются, потому что надо. В России, может быть, не улыбаются, потому что не надо. А когда улыбаются, значит, правда. Это не было смешно. Это было интересно.
Пятое: что каждый русский знает боевые искусства и может драться. Что русский, если его ударить, встанет и ударит обратно, а если не встанет, то встанет его друзья, которых у него много. Рэн, с чёрным поясом, подумал: хорошо, что я не собираюсь никого бить. И стыдно, что думал о медведе.
Шестое: что в России опасно. Что на улице ночью, можно быть ограбленным, избитым, убитым. Что русские бандиты, это как якудза, только больше, сильнее и с акцентом. Рэн, который вырос в Токио, где безопасно, где можно гулять ночью и не бояться, подумал: а может быть, в России тоже есть безопасные места. И небезопасные. Как везде. И что не надо гулять ночью по небезопасным местам. Как в Токио, где в Роппонги, ночью, тоже можно встретить неприятное.
Седьмое: что русские едят только картошку и борщ. Что другой еды нет. Что русский обед, это картошка, борщ, водка, и опять картошка. Рэн, который любил японскую еду, рис, суши, мисо, подумал: а что, если в России нет риса? Что я буду есть? Картошку? Он никогда не ел картошку. Не потому, что не хотел, а потому, что в доме Мори картошку не готовили. Повар Сато, если бы ему сказали «картошка», посмотрел бы, как на сумасшедшего. Рэн решил, что, может быть, картошка, это не так плохо. Если её приготовить правильно. Если нет, то можно привезти рис. В сумке. Много риса. И соевый соус. И натто. Хотя натто, в России, наверное, не найти. Это было смешно. И немного грустно.
---
Он вспомнил Настю. Не её лицо, не её голос. Её поведение. Как она шла одна, с рюкзаком по Токио, и не боялась. Как она говорила, не стесняясь, не оглядываясь, не проверяя, кто смотрит. Как она помахала рукой, как другу. Она, русская, в чужой стране, одна, без страха. А он, японец, в своей стране, в своём доме, боялся. Боялся отца, боялся медведя, боялся минус сорок, боялся картошки. Ему, с чёрным поясом по карате, стало стыдно. Она не боится, а он боится. Неправильно. Он решил, что бояться, это нормально, но не давать страху решать, это правильно.
---
Четвёртый месяц. Весна ранняя, токийская, когда сакура ещё не цвела, но почки набухли, и воздух пах теплом и дождём. Рэн гулял в парке Сиба, каждый вечер, с водителем, который шёл позади, вежливо, на расстоянии. Рэн знал, что водитель докладывает. Всегда докладывал. Но Рэн ничего не делал. Гулял. Сидел на скамейке. Смотрел на ворота храма, на деревья и на людей. Ничего. Водитель докладывал: гулял, сидел, смотрел. Хидэо читал и откладывал. Ничего.
Русский язык, к четвёртому месяцу, был не идеален, но работал. Рэн мог читать, медленно, с словарём. Мог слушать, понимая основное. Мог говорить, с ошибками, с акцентом, но мог. «Здравствуйте. Меня зовут Рэн. Я из Японии. Я учу русский язык.» Говорил, в квартире, в Сэтагае, перед зеркалом. Слушал себя, записывал, сравнивал. Становилось лучше. Не хорошо, но лучше.
Он читал Достоевского. «Преступление и наказание», с параллельным переводом, страница за страницей. Медленно, с словарём, с тетрадью, в которой записывал новые слова. Раскольников его пугал. Не поступком, а тем, что внутри. Что человек может думать так, и не остановиться. Но Соня, Соня Мармеладова, его поражала. Она, которая отдала себя за других, и не жаловалась. Которая читала Евангелие, и верила, и жила. Рэн думал: вот она, русская девушка. Не Настя. Соня. Которая не боится. Которая отдаёт. Которая живёт не для себя.
---
В тот день, конец четвёртого месяца, Рэн возвращался из офиса. Машина шла по обычному маршруту, мимо парка Сиба, дальше, по улице, к дому. Был час, когда школа заканчивалась. Три часа дня. Рэн смотрел в окно.
Школа обычная, токийская, двухэтажная, с фасадом из серого бетона, с вывеской, с флагом. У входа родители ждали. Много, с зонтами, потому что шёл дождь, сильный, весенний, с ветром. Дети выходили, бежали к родителям, прятались под зонты, уходили. Один за другим. Поток, который уменьшался.
Рэн смотрел. И увидел.
Девочка, маленькая, лет семи, в школьной форме, с ранцем, с жёлтым капюшоном, стояла у входа, под козырьком, который не спасал, потому что дождь летел косо, и мочил. Она дрожала. Руки на ранце сжаты. Лицо мокрое, от дождя, или от слёз. Смотрела на родителей, которые уходили, с детьми, под зонтами, и ждала. Ждала своего.
Рэн смотрел. Машина стояла, в пробке, не двигалась. Он видел, как родители ушли, все. Как учителя вышли, посмотрели, проверили, и ушли, закрыв дверь. Как девочка осталась одна, под козырьком, мокрая, дрожащая.
И тогда, справа, он увидел женщину. Молодую, лет тридцати, в ярком плаще, красном, ярко красном, с поясом, с капюшоном. Обувь красная, сапоги с каблуком. Зонт красный, большой с рисунком. Помада красная, яркая на губах, которые улыбались. Сумка, через плечо, красная. Всё, красное, яркое, заметное, как пожар.
Женщина стояла, у угла школы, за деревом, и смотрела на девочку. Ждала. Рэн видел, как она смотрела, как считала, как проверяла: родители ушли, учителя ушли, никого. Ждала минуту. Две. Пять. Десять. Девочка, под козырьком, мокрая, дрожащая. Никого.
Женщина вышла. Из-за дерева, к девочке. Спокойно, ровно, с улыбкой. Подошла, наклонилась, что-то сказала. Девочка подняла голову, посмотрела, не понимая. Женщина протянула руку. Девочка мокрая, замёрзшая, испуганная, взяла. Потому что рука была тёплая, и потому что ждать было некого, и потому что семь лет, и чужая рука лучше, чем никакая.
Рэн смотрел. Сердце, в груди, стучало. Он понимал. Он видел. Это не мать. Не родственница. Не учитель. Это чужая. Красивая, яркая, с улыбкой, которая была маской. Она взяла девочку за руку и повела. Не к дороге, не к метро, не к автобусу. К машине, которая стояла, у угла, серая, минивэн, с тонированными стёклами, без номеров, или с номерами, которые он не разглядел.
Рэн достал телефон. Снял. Видео дрожащее, через стекло, через дождь, но видно: женщина, в красном, с девочкой, за руку, к машине. Дверь открылась. Женщина посадила девочку внутрь. Села рядом. Дверь закрылась. Машина поехала.
Рэн, водителю:
— За той машиной. Серый минивэн. Быстро.
Водитель, Тэцуя, посмотрел в зеркало. Посмотрел на дорогу. Посмотрел на Рэна.
— Мори сан, я не могу...
— За той машиной. Там ребёнок. Его забрали. Быстро.
Тэцуя, который был не охранником, а водителем, но который был человеком, посмотрел ещё раз, и вывернул руль. Машина Лексус рванула, в пробку, в дождь, за серым минивэном, который уже отъехал, и шёл, по дороге, не быстро, не медленно, но уходил.
Рэн, на заднем сиденье, с телефоном, снимал. Минивэн, впереди, серый, в потоке. Номер, он разглядел: Тока 330. Запомнил. Набрал, на телефоне, 110, полиция.
— Полиция. Я свидетель. Похищение ребёнка. Район Сиба, школа, улица... Он посмотрел на навигатор, назвал улицу. Серый минивэн, номер Тока 330. Едет в сторону Сибуя. Я следую.
— Принято. Не приближайтесь. Оставайтесь на линии.
Минивэн, впереди, свернул, на узкую улицу, в бок, от главной. Лексус за ним. Улица узкая, с домами, с деревьями, с припаркованными машинами. Минивэн, замедлил. Рэн в Лексусе, видел, как дверь минивэна боковая открылась. Женщина, в красном вышла, с девочкой за руку. Девочка мокрая, без капюшона, без зонта, смотрела, не понимая. Женщина тянула, к дому, к двери, в переулок.
Рэн, не думая. Открыл дверь, на ходу, выскочил, в дождь, на мокрый асфальт, побежал. Бежать, в ботинках, по лужам, в пиджаке, в рубашке, мокрой, прилипшей, было неудобно, но он бежал. Карате, которое учил с шести лет, с чёрным поясом, которое было не для драки, а для скорости, для координации, для того, чтобы тело двигалось, как надо, без лишнего, без напряжения. Он бежал, и тело, привычное, слушалось.
Женщина, впереди, услышала шаги. Обернулась. Увидела. Лицо, красивое, с помадой, с улыбкой, изменилось. Улыбка, пропала. Глаза, стали злыми. Она, рывком, потянула девочку, к двери дома. Дёрнула. Девочка вскрикнула. Рука маленькая, выскользнула. Девочка упала, на колени, на мокрый асфальт, и заплакала, громко, с криком:
— Это не моя мама! Это не моя мама!
Рэн, на бегу, крикнул, по японски:
— Отпусти её! Полиция едет!
Женщина, с девочкой, которая упала, отпустила. Посмотрела на Рэна. Посмотрела на улицу, на машины, на дождь. Оглянулась. Минивэн, у обочины, с водителем, который уже заводил, чтобы уехать. Женщина, бросив девочку, побежала, к минивэну. Рэн, за ней. Но минивэн, рванул, с места, в переулок, и ушёл. Рэн, мокрый, стоял, на улице, и смотрел, как минивэн исчезает за углом. Запомнил: серый, номер Тока 330, тонировка.
Обернулся. Девочка, на асфальте, мокрая, плачет. Рэн подошёл, присел, на корточки. Лицо, мокрое, от дождя и слёз, красное, испуганное.
— Всё хорошо, сказал он, тихо, по японски. Полиция едет. Ты в безопасности.
Девочка, всхлипывая, посмотрела на него. Глаза, большие, тёмные, мокрые. Кивнула.
Рэн снял пиджак, накрыл её. Как тогда, с мальчиком, в дождь. Пиджак, мокрый, но тёплый, от тела. Девочка, в пиджаке, на асфальте, дрожала, но меньше.
Сирены. Полиция. Две машины, синие, с мигалками, из за угла. Рэн, мокрый, стоял, с девочкой, и ждал. Полицейские вышли, в плащах, в фуражках. Рэн показал телефон, видео:
— Я свидетель. Снял, всё. Женщина, в красном плаще, забрала девочку из школы. Повела к машине, серому минивэну, номер Тока 330. Я следовал. Девочка упала, кричала, что это не её мама. Женщина, уехала, на минивэне, в переулок.
Полицейский, молодой, с блокнотом, записывал. Другой, подошёл к девочке, присел, говорил, тихо, успокаивая. Третий, по рации, передавал номер, описание, направление. Четвёртый, смотрел видео, на телефоне Рэна, и кивал.
— Хорошо снято, сказал он. Лицо видно. Номер виден. Это поможет.
Девочку, увели, в машину, тёплую, с плащом, с одеялом. Полицейский, который записывал, спросил Рэна:
— Ваше имя?
— Мори Рэн.
— Мори, как советник...?
— Да, сын.
Полицейский, замер, на секунду. Потом, ровно:
— Спасибо, Мори сан. Вы предотвратили похищение. Мы свяжемся с вами.
---
Через два дня, новости. Не главные, не первые, но были. Канал NHK, короткий сюжет:
«В районе Сиба предотвращено похищение ребёнка. Семилетняя девочка, ученица начальной школы, была выведена из школы неизвестной женщиной. Свидетель, прохожий, который заметил подозрительное поведение, снял происходящее на видео и бросился в погоню. Девочка не пострадала. Похитительница скрылась на сером минивэне. Полиция разыскивает подозреваемую. Видео, предоставленное свидетелем, помогло установить приметы. Имя свидетеля не разглашается.»
Потом, через день, ещё. Другой канал, Fuji TV, с подробностями:
«Свидетелем, предотвратившим похищение ребёнка в районе Сиба, оказался Мори Рэн, двадцать четыре года, сын Мори Хидэо, советника премьер министра по стратегическим вопросам. Мори Рэн, возвращаясь с работы, заметил, как неизвестная женщина в ярко красном плаще увела девочку от школы. Он снял происходящее на видео, вызвал полицию и бросился в погоню. Девочка, которая кричала «это не моя мама», была спасена. Мори Рэн, до приезда полиции, накрыл ребёнка своим пиджаком и оставался с ним. Полиция благодарит свидетеля.»
И ещё, в газете, Асахи Симбун, статья, с фотографией школы, с кадром из видео, на котором видно лицо Рэна, мокрого, без пиджака, на улице:
«Сын советника премьер министра предотвращает похищение ребёнка. Мори Рэн, младший сын Мори Хидэо, стал свидетелем похищения семилетней девочки в районе Сиба. Действия Мори, который снял видео, вызвал полицию и преследовал похитительницу, позволили спасти ребёнка. Это уже не первый случай, когда младший сын советника помогает незнакомым людям. Ранее, в социальных сетях, обсуждалась информация о том, что Мори Рэн помогал пожилому человеку, упавшему на тротуаре, и подвёз незнакомую семью в служебной машине. Многие пользователи выражают восхищение. Однако, в политических кругах, действия Мори Рэна вызывают вопросы: не вредит ли его поведение репутации семьи?»
---
За столом, вечером, Хидэо не молчал. Он, впервые, заговорил, до того, как сели.
— Все, слышали? Садитесь.
Сели. Юкико, рядом с Хидэо, с прямой спиной. Такаси, напротив, с лицом, которое было маской. Рэн, на своём месте, последний.
Хидэо, без предисловия:
— Ты, Рэн, снова. Опять. В который раз. И теперь, в газетах. В новостях. «Сын советника премьер министра предотвращает похищение». Звучит хорошо. Звучит, как герой. Но ты не герой. Ты сын Мори. И сын Мори не должен быть в новостях, в газетах, на экранах. Сын Мори должен быть в тени. Тихо. Незаметно. Без имени. Без лица.
Рэн молчал.
— Ты не думал, что будет со мной? С моей репутацией? С моим местом? Ты не думал, что те, кто смотрит на меня, будут смотреть и на тебя, и спрашивать: какой отец воспитал сына, который бегает по улицам, в дождь, без пиджака, за похитительницей? Они не скажут «герой». Они скажут «ненормальный». И от «ненормального» сына, идут к «ненормальному» отцу. Ты понимаешь?
— Отец, сказал Рэн. Девочка, семь лет, стояла под дождём. Её забирали. Я был рядом. Что я должен был сделать? Проехать мимо?
— Да, сказал Хидэо. Тихо, ровно, без крика. Да, проехать. Позвонить в полицию. Передать номер. Уехать. Не выходить. Не снимать. Не бежать. Не давать пиджак. Не стоять, мокрый, с ребёнком, пока полицейские не придут. Не быть в газетах. Не быть в новостях. Не быть.
Рэн молчал. Смотрел на отца. На лицо, которое было каменным, на глаза, которые были тёмными, на руки, которые лежали на столе, неподвижные.
— Ты не изменишься, сказал Хидэо. Я ждал. Четыре месяца. Ждал. Думал, может быть, образумишься. Может быть, поймёшь. Ты не понял. Ты не поймёшь. Я вижу. Ты другой. Ты не Мори. Ты, может быть, хороший человек, но ты не Мори. А в этом доме, быть не Мори, нельзя.
Тишина. Длинная, как коридор, по которому Рэн ходил каждый день.
— Собери вещи. Завтра, к семи утра, чтобы тебя не было. Я не хочу тебя здесь. Не сегодня, не завтра, не послезавтра. Совсем.
Юкико, рядом, не шевельнулась. Лицо, каменное, как у Хидэо. Но глаза, на секунду, дрогнули. Одна секунда. Рэн видел. Такаси, напротив, смотрел в стол. Без удивления, без сочувствия. Он ждал этого. Давно.
Рэн встал. Поклонился. Глубоко, как положено, при прощании. Не как сын, который уходит из за стола, а как человек, который уходит из дома. Навсегда.
— Спасибо, отец. За всё.
Хидэо не ответил. Юкико не ответила. Такаси не ответил. Рэн вышел.
---
Ночью, в комнате, Рэн собирал. Не вещи. Он не мог взять вещи из дома, они были куплены на семейные деньги. Он взял своё: ноутбук, телефон, часы, которые подарил мистер Беккет, учебник русского, тетрадь с русскими словами, открытку с гравюрой Хокусая, на обороте которой, «Спасибо. Настя.» И карту России, настенную, в пластиковой плёнке, которую снял со стены и свернул в трубку.
Всё остальное, в квартире в Сэтагае, ждало. Термобельё, куртка, ботинки, лекарства, адаптер, навигатор. Всё, что он готовил четыре месяца. Ждало.
В три часа ночи, тихо, по татами, в коридор, к двери спальни родителей. Дверь, приоткрыта. Юкико, в халате, стояла, в тёмном коридоре. Ждала. Знала, что он придёт.
Она не сказала ни слова. Протянула конверт. В конверте, карта. Банковская, на его имя, не на семейном счёте, на отдельном. И записка, от руки, на бумаге, два иероглифа: «Береги себя.»
Рэн взял. Посмотрел на мать. Юкико, в тёмном коридоре, в тишине, с лицом, которое не дрогнуло, потому что не имело права дрогнуть. Она, властная, которая подчинялась мужу, которая не оспаривала, которая не возражала. Но которая, в три часа ночи, стояла, в тёмном коридоре, с картой и запиской. Для сына, которого выгоняли.
Рэн поклонился. Глубоко, до пола. Не как сын, а как человек, который благодарит за всё. Юкико, не двинулась. Но глаза, которые были тёмными и прямыми, блестели. От слёз, которых не было.
— Иди, сказала она, тихо. Три слова, по японски. Иди, и будь.
Рэн вышел. Через дверь, которую открыл сам, не дожидаясь Ямады. Через двор, мимо сада, мимо пруда, мимо карпов, которые спали. Через ворота, которые открыл кодом, который знал с детства. На улицу, в ночь, в Токио, который не спал.
---
Утром, в самолёте. Не в Москву. В Анкоридж, на Аляске. Билет, который купил, на карте, которую дала мать, в аэропорту, в шесть утра, первым рейсом. Не прямой, с пересадкой, в Сеуле, потом в Анкоридж. Долго, но не напрямую, не в Россию. Потому что Россия была дальше, и потому что он не знал, куда именно. Знал только, что летит на восток, через океан, к земле, которая была большая, и холодная, и незнакомая, и звала.
В самолёте, над Тихим океаном, Рэн смотрел в окно. Вода серая, бескрайняя, без берега. Облака внизу, белые, как вата. Небо, над, синее, глубокое, без дна. Он, Рэн, Мори Рэн, сын советника премьер-министра, с чёрным поясом по карате, с учебником русского в сумке, с открыткой Хокусая в кармане, с картой матери в кошельке, летел. Куда, не знал. Зачем, знал. Потому что звало. Потому что она, Настя, не боялась, а он боялся, и стыдно, и потому что девочка, семь лет, под дождём, стояла и ждала, и никто не подошёл, кроме него. И потому что, может быть, в России, в большой, холодной, незнакомой, есть те, кто ждёт, и кто не боится, и кто машет рукой, как другу. И потому что он хотел быть рядом. Не с Настей. С теми, кто не боится.
Он открыл учебник. Первая страница. «Здравствуйте. Меня зовут Рэн. Я из Японии. Я учу русский язык.» Прочитал, шёпотом, в самолёте, над океаном, и улыбнулся. Впервые, за четыре месяца, улыбнулся. Не маской. Правдой.
Самолёт летел на восток. Солнце, за хвостом, поднималось. Впереди, далеко, за облаками, за океаном, была земля. Большая. Россия.
1 глава http://proza.ru/2026/09/24/1509
4 глава http://proza.ru/2026/09/25/110