18+
Содержит сцены употребления алкоголя. Запрещено для детей.
Пьеса в четырёх действиях и эпилоге.
События происходят поздно вечером в частном доме бабы Шуры. В комнату заходят трое мужчин. Степаныч — чисто выбритый, низенький, в потёртом пальто и очках; Миша — высокий, грузный, с нечёсаной бородой, в старом пиджаке, немного сутулится; и Иван по прозвищу Диоген — с небольшой щетиной и волосами, собранными в хвост. В комнате темно, в одном углу стоят стол и несколько стульев, в другом — печка и дверь на кухню. У противоположной от зрителя стены в комнате стоит сервант с посудой.
Мужчины подходят к столу и кладут на него пакеты и рюкзак. Печка не топлена, из неё тянет холодком.
Действие 1
СТЕПАНЫЧ: А знаете, что при белой горячке черти всегда приходят из-за штор?
МИША: Типун тебе на язык, Степаныч! По-человечески пришли, а ты про страсти всякие!
Степаныч улыбнулся.
Иван обвёл комнату взглядом. Пахло пылью, старыми вещами и чем-то сладковатым. Одна из штор чуть заметно качнулась, хотя сквозняка не было.
СТЕПАНЫЧ: Да хватит тебе бояться, сейчас свет будет.
Степаныч открыл рюкзак и достал завёрнутую в ветошь старую керосиновую лампу.
СТЕПАНЫЧ: Я взял с собой лампу, чтобы свет не зажигать. Не нужно соседям знать, что мы тут. Миш, будь добр, занавесь все окна и посмотри, чтобы они были закрыты.
ДИОГЕН: Не угорим? Давайте хотя бы вытяжку в печи откроем.
СТЕПАНЫЧ: Не должны, в доме полно щелей, но с вытяжкой согласен. Во, пошёл огонёк!
МИША: Если керосин кончится, то я на всякий случай свечек принёс.
СТЕПАНЫЧ: Церковных? Ты бы ещё лампадку захватил.
Диоген рассмеялся. Миша насупился.
МИША: Погаснет твоя лампа, мне спасибо скажешь.
Диоген и Степаныч переставили стол ближе к середине комнаты. Миша рассматривал старинный буфет. Родственники бабы Шуры его почти не тронули, и вся фаянсовая посуда была на месте. Это была гордость бабы Шуры. Когда-то её супруг привёз посуду из ГДР, а теперь она была никому не нужна.
МИША: Удачно мы тебя, Степаныч, встретили. А то сижу дома, никого не трогаю, а соседи уже в стенку долбят. Я к ним зашёл, а они говорят, что не долбит никто.
СТЕПАНЫЧ: Правильно, одному пить нельзя, это уже алкоголизм.
МИША: Ну да, я и сам понял, что уже хватит. Поэтому к Ивану пошёл. Думаю, вдруг он меня спасёт.
ДИОГЕН: Спас. Ты у меня до вечера сидел, кот на тебя фыркал.
СТЕПАНЫЧ: А я вас в магазине встретил. Стоите, бутылку разглядываете, как два ценителя искусства.
ДИОГЕН: Думали брать или не брать. А как тебя увидели, решили, что это знак и надо брать.
Они ещё немного потолкались по комнате, осматриваясь и раскладывая вещи. Миша осторожно приоткрыл дверцу серванта, зачем-то заглянул внутрь и быстро закрыл.
МИША: Нехорошо это, в чужом доме без спроса.
СТЕПАНЫЧ: Да ладно, ты думаешь, баба Шура будет против? Наоборот, будет рада, что кто-то зашёл, не забыл.
Диоген вздохнул. Его жена ушла уже два года назад, а он всё жил тем временем, когда она была рядом. Чтобы отвлечься, он пошёл в кладовку искать что-нибудь полезное.
МИША: Как сам, Степаныч, как на работе?
СТЕПАНЫЧ: А ты не слышал? Я уволился. Пришёл к начальству и высказал всё, что я думаю: и про то, что фельдшеров не хватает, и что я уже не сутки через двое работаю, а сутки через сутки и давно нормально не спал. А они мне отвечают: «Ты сам в медицину шёл, вот и терпи», а один даже сказал: «Иди, мы других дураков найдём». Я так считаю: если всё на свете терпеть, так и свихнуться можно. Один потерпел, второй потерпел, эти в галстуках привыкли, и в результате высокая преждевременная смертность среди медицинского состава. Так что я пока безработный. Но это не страшно, долго я так не останусь — работы много, фельдшеров мало. — Тут Степаныч вздохнул. — Жена пилить начала, уже сил нет. Сам как, Миш?
МИША: Меня вот с мебельного попёрли. Сказали, что на работу ходить каждый день надо, а не так, как я то вышел, то не вышел. Ты помнишь, мне ещё со школы сложно каждый день.
СТЕПАНЫЧ: Это у тебя дефицит внимания. Самому с ним сложно справиться, но и работу как-то делать надо.
МИША: Угу. Вот звонят мне вчера, говорят, ты когда выйдешь, рабочий день уже начался. А я уже никакой, спрашиваю, и зачем мне сегодня на работу идти, много будет толку.
ДИОГЕН (из кладовки): Смотрите, мужики, я тут огурцы нашёл. Видно, у бабы Шуры остались.
МИША: Неси сюда, всё пригодится. Эх, надо помянуть бабу Шуру...
Диоген вышел из кладовки с большой мутноватой банкой солёных огурцов, держа её обеими руками. Он вдруг остановился, поморщился и начал отплёвываться.
СТЕПАНЫЧ: Ты чего?
ДИОГЕН: Как будто волос в рот попал. Или нитка. Тьфу. Не могу.
СТЕПАНЫЧ: Это от пыли. Закуси, пройдёт.
Диоген сплюнул последний раз и поставил банку на стол.
ДИОГЕН: Домашние! В магазине таких не найдёшь.
Миша открыл банку с солёными огурцами и принялся открывать шпроты и паштет.
Диоген достал из пакета хлеб, начал нарезать его ломтиками.
СТЕПАНЫЧ: Я вам говорил, у меня жена уже третий день сама не своя. Говорит, ещё раз придёшь на рогах, в гараж ночевать отправишься. А тут вы пришли.
МИША: Ругает — это ещё ладно. Мне от матери в детстве ремнём прилетало.
ДИОГЕН: А моя жена даже не ругалась. Просто вещи собрала, и всё.
Повисла пауза.
Диоген смотрел в одну точку, не мигая.
СТЕПАНЫЧ: Диоген, ты чего молчишь? Диоген!
ДИОГЕН: А? Я ничего. Задумался.
Из-под печки, почти бесшумно, метнулась тень. Миша дёрнулся, чуть не опрокинув стул.
СТЕПАНЫЧ: Не дёргайся. Может, кошка соседская забрела.
ДИОГЕН: Я не видел кошку.
СТЕПАНЫЧ: Значит, показалось. Давайте уже закусывать.
МИША: А чего мы сюда пришли-то?
СТЕПАНЫЧ: Потому что у меня жена не позволит, у тебя соседи стучат. А у бабы Шуры тихо.
ДИОГЕН: И самогон, говорят, остался.
СТЕПАНЫЧ: Вот видишь, и самогон.
Степаныч достал стаканы, дунул в каждый, протёр тряпочкой, открыл первую бутылку и разлил очень аккуратно по трём стаканам.
СТЕПАНЫЧ: Ладно, мужики, давайте первую за встречу.
Диоген с Мишей переглянулись и рассмеялись: Степаныч опять делал всё так серьёзно, как будто он не отдыхать пришёл, а на планёрку. Друзья выпили и взяли по огурцу.
СТЕПАНЫЧ: Вань, какие у тебя новости?
ДИОГЕН: Да какие, у меня ничего не происходит. Вчера вот половинку хлеба голубям на балконе скормил — кот был в восторге, а соседи не очень. Миш, как мама?
МИША: Мама-то? Пока держится. Я к ней заносил продукты, она говорит: «Ты, Миша, не пей, работу не бросай». А я...
ДИОГЕН: Не горюй, Миш, всё хорошо.
Степаныч окинул взором стол, бутылки, закуску.
СТЕПАНЫЧ: Давайте помянем бабу Шуру, что ли. Не чокаясь.
Выпили не чокаясь, Миша перекрестился и что-то пробормотал.
На минуту повисла пауза. Диоген заметил, что по столу ползёт паучок, и сковырнул его пальцем.
СТЕПАНЫЧ: Так, это что у тебя, букашка или паучок полз? Ты мне даже не отвечай, это первый признак белой горячки.
ДИОГЕН: Он и правда полз. Вот смотри.
Диоген сунул под нос Степанычу свой палец, на котором — он был уверен — остались следы паучка.
СТЕПАНЫЧ: Сам смотри, палец чистый. Ты осторожнее с этими паучками!
МИША: Эх, хорошая баба Шура была.
СТЕПАНЫЧ: А помнишь, какой самогон гнала?
МИША: Я заходил к ней на Крещение, хотел купить. Она меня чаем с сушками поила, говорила, завязывал бы ты. Всё повторяла: «Ты не смотри, что я одна, у меня тут народу полно».
Все на секунду замолчали.
СТЕПАНЫЧ: Да глупости какие. Видимо, уже под конец от одиночества деменция прогрессировала.
Диоген вздохнул. Он вспомнил, что как-то видел у неё в окне несколько силуэтов, хотя она давно жила одна и гостей редко принимала. И ещё он помнил, как её хоронили. Все говорили: «Старая была, вот и померла». Но никто так и не сказал, от чего именно.
Где-то наверху скрипнула половица. Все трое подняли головы.
СТЕПАНЫЧ: Это дом. Дерево гуляет.
МИША: Это не дом. Это шаги.
ДИОГЕН: Мыши.
(пауза)
ДИОГЕН: Я так и не понял, от чего она умерла.
МИША: Никто не понял. Соседи говорят, просто не проснулась.
СТЕПАНЫЧ: Я слышал, сердце. А что с сердцем — никто не знает. Она и к врачам не ходила.
ДИОГЕН: А помнишь, как мы в детстве за этими самыми огурцами к ней в огород лазили? Как она чуть собаку на нас не спустила?
МИША: Степаныч тогда штаны порвал, когда через забор перелазил.
Все рассмеялись, вспоминая, как тогда Степанычу прилетело от матери за штаны.
СТЕПАНЫЧ (немного грустно): Да, мама у меня строгая была...
Тут Диоген снова заметил, что ползёт паучок. «Нет, в этот раз я тебя ковырять не буду, а то Степаныч совсем засмеёт», — подумал Диоген. К облегчению Ивана, Миша тоже заметил этого паучка и сам его сковырнул.
ДИОГЕН (тихо): Спасибо тебе, Миша.
Миша не услышал, просто отмахнулся от мошки.
Диоген взял огурчик из банки, но рука дрогнула, и рассол расплескался на скатерть.
СТЕПАНЫЧ: Осторожно, руки-крюки.
ДИОГЕН: Я не виноват, что огурец слишком большой попался.
СТЕПАНЫЧ: Диоген, руки у тебя давно так дрожат?
ДИОГЕН: Когда больше, когда меньше. Сегодня совсем штормит.
СТЕПАНЫЧ: Это нервное. Или алкогольное. Закусывать надо.
МИША: Зато будешь мастером зимней рыбалки — успевай только рыбку вытаскивать.
ДИОГЕН (мечтательно): Давно я на рыбалку не ходил... На зимнюю вообще только в детстве, с дедом ходил. А на летнюю с женой ездил на озеро.
МИША: А чего она ушла-то? Ты вроде незлобивый.
ДИОГЕН: Говорила, что я слишком спокойный, что ей нужны эмоции. Ну что ж, сейчас она их получает, и пусть будет так.
СТЕПАНЫЧ: Что дальше думаешь делать? Уже много времени прошло, надо чем-то заниматься.
ДИОГЕН: Думаю, ремонт сделать, но всё не могу начать. Его как начнёшь, так и одно за другим тянет.
СТЕПАНЫЧ: Хорошо, что мы, Диоген, не к тебе, а сюда пришли. Спокойно и место есть.
МИША: Ага, в гостях у покойницы.
На минуту все смолкли. Только слышно было, как мыши шуршат.
СТЕПАНЫЧ: Давайте ещё выпьем. Третий тост за здоровье. А давайте лучше за ментальное здоровье — чтобы у всех с головой порядок был.
Миша протянул стакан, Диоген кивнул.
МИША: Здоровье — это хорошо, если есть здоровье, то остальное приложится.
Диоген заметил, что кто-то выглядывает из-за занавески. Слишком высокий для кошки. Ивану стало совсем не по себе, но сразу признаваться в том, что он видел, он не стал.
ДИОГЕН: Мужики, смотрите, что это там?
СТЕПАНЫЧ и МИША: Где?
ДИОГЕН: За занавеской, видите, колышется?
СТЕПАНЫЧ: Это, наверное, сквозняк.
МИША: Нет, у нас окна закрыты, я сам закрывал.
СТЕПАНЫЧ: Тогда тень от Миши. Видишь, как от лампы тени пляшут.
МИША: А почему тогда занавеска колыхалась?
СТЕПАНЫЧ: Мало ли, мышь пробежала, да какая разница.
Диоген кивнул, но заметил, что занавеска снова колыхнулась. За ней что-то блеснуло, похожее на зубы, и мохнатая рука поманила его пальцем. Диоген встряхнул головой, и наваждение пропало — занавеска висела без движения.
СТЕПАНЫЧ: Я вот больше всего из закуски селёдку уважаю.
МИША: А я картошку с салом всегда любил. А теперь сало уже не лезет.
СТЕПАНЫЧ: Это потому, что салом надо не закусывать, а есть в обед, понемногу.
ДИОГЕН: А я в детстве торты любил, думал, вырасту, буду каждый день есть.
Действие 2
ДИОГЕН (оглядывается на дверь в кухню): Так, это что там? У нас окно где-то открыто?
СТЕПАНЫЧ: Вроде нет.
Из кухни раздался грохот, как будто кто-то смахнул всю посуду на пол. Все, кто сидел, вскочили на ноги.
МИША: Это уже не мыши.
ДИОГЕН: Согласен.
Из печки повалила сажа. Диоген почувствовал, как у него начало крутить живот. С хихиканьем и улюлюканьем из печки начали вылезать черти. Они перешёптывались, хихикали, меньшие показывали пальцами на трёх друзей и подпрыгивали от возбуждения.
СТЕПАНЫЧ: Спокойно, мужики. То, что мы видим, это классический абстинентный синдром. Я такое видел на скорой много раз. Мы уже пьём несколько дней, надышали, тут всякое может показаться. Помнишь, Диоген, ты и пауков давил, и занавеска у тебя шевелилась.
МИША: Ты им это скажи, что они белая горячка!
Черти загоготали.
ДИОГЕН: Знаешь, это похоже на правду. Но почему мы тогда все их видим? И почему на кухне посыпалась посуда?
СТЕПАНЫЧ: Массовый психоз. Это когда несколько человек видят одно и то же. Давай так. Ты видишь чертей, как и я? Миш, а ты что видишь? Тоже чертей? Вот, а пауков только ты, Диоген, видел. Посуду кошка могла повалить или кто-нибудь из соседей в дом забрался. А может, и вообще никакая посуда не упала, сейчас как пойдём и посмотрим, что там!
Тут черти на мгновение замолкли, а потом стали хихикать и манить Степаныча пальцами. Один чёрт, самый высокий, вышел немного вперёд.
Миша начал что-то бормотать и креститься.
СТЕПАНЫЧ: А может, и ладно, не пойдём мы на кухню. В любом случае чертей не существует! Это я вам как материалист говорю. Их просто не бывает, это всё выдумки, мифы и сказки для детей. Мы это сейчас проверим. Вот ты, ушастый, давай, иди сюда.
Степаныч вытянул руку к вышедшему вперёд чёрту. Тот, широко улыбаясь, прошагал к нему. Степаныч схватил его за руку, поднял её и начал осматривать, ощупывая второй рукой тело чёрта.
СТЕПАНЫЧ (осматривает чёрта, говорит бегло, делая паузы между предложениями): Так-так. Тельце дряблое, пузо обвисшее, кожные покровы цианотичные, тонус понижен, жировая прослойка неравномерная. Пульс будем смотреть, дыхание будем смотреть. Покровы холодные, влажные, как при сердечной недостаточности. Это же коллапс, а не черти. Ну, а цвет... цвет у тебя, голубчик, нехороший. Покровы розовыми должны быть, а они у тебя синюшные! Цианоз называется. Это когда кислорода не хватает. А ты, выходит, уже мёртвый, что ли?.. Ой, тьфу.
МИША: Степаныч, брось его, отойди, ты не видишь, что ли, что это!
СТЕПАНЫЧ: Холодный вы, голубчик, давайте сейчас я прощупаю пульс, и мы все окончательно убедимся, что...
Степаныч нащупал пульс у чёрта. Пальцы уткнулись в холодное запястье. Под кожей бился ровный сильный пульс, как у здорового мужика после стакана. Степаныч перестал улыбаться. Он поднял глаза на чёрта. Тот смотрел ровно, с прищуром и вызовом. Как будто хотел сказать: «Ну что я тебе говорил, а ты мне не верил». Остальные черти исходили издевательским смехом, хлопали ладонями себя по коленям и друг друга по спине, один даже упал и катался по полу.
СТЕПАНЫЧ: Этого не может быть... Пульса у тебя просто не может быть...
Степаныч отпустил беса, начал бить себя по щекам, пытаясь избавиться от наваждения. Затем схватился за грудь, попытался опереться на стул, но промахнулся и сполз на пол.
Чёрт криво улыбнулся и аккуратно перешагнул через Степаныча, направляясь к Мише.
Действие 3
Миша не поверил глазам. Только что Степаныч был живой, пил с ними, объяснял происходящее медицинскими терминами, а теперь лежал на полу. Миша смотрел несколько секунд на его поднятую руку, а потом перевёл взгляд на чертей. Один мелкий бес наклонился к Степанычу и понюхал, второй ткнул локтем соседа, усмехнулся и показал на Мишу пальцем. Тот, которого осматривал Степаныч, уже перешагнул через него и сейчас пристально смотрел Мише исподлобья, прямо в глаза, немигающим взглядом.
Миша пятился назад, пока не упёрся в стену. Мишу пробил озноб. Руки стали холодными и липкими. Он прижал их к груди, но не согрелся. Начали стучать зубы. Миша перекрестился, но крест получился кривой. Он хотел что-то сказать, но во рту пересохло.
Миша дрожащей рукой достал из внутреннего кармана чекушку. Это была обычная бутылочка из-под водки, но внутри была не водка, а святая вода, которую Миша взял вчера в церкви. Чёрт немного наклонил в сторону голову и поднял одну бровь, как будто говоря: «Не доставай, а достал — бей». Остальные черти чуть попятились и замолкли. Миша открыл бутылочку и начал поливать из неё чертей. Вода попала главному чёрту на голову, но он только криво усмехнулся, обнажив свои зубы.
Всё, что было с Мишей до этой ночи, стало проноситься перед глазами, как в детстве, когда он украл у бабушки мелочь.
Миша вспомнил тот день, когда он набрал эту святую воду. Он отстоял с матерью службу и после неё подошёл к исповеди и причастию.
Миша часто ходил в церковь в детстве с бабушкой. Тогда ему очень нравилась торжественность происходящего, красивые иконы, одеяния батюшек, их глубокие голоса, рассказы про ад и рай. Бабушка пыталась достучаться до него хотя бы через церковь. Когда он прогуливал школу или воровал шоколадки, и у неё уже не было сил, она говорила: «Отец Дмитрий будет на тебя ругаться». Не помогало.
Много лет Миша не ходил в церковь, а вернулся, когда мама заболела и попросила поставить за неё свечку за здравие. Он пошёл. А остался, потому что это было единственное место, откуда его не гнали.
На исповеди Миша начал сбивчиво рассказывать. Про то, как поругался с соседом, когда не нашёл заначку и долбил в стену. Про то, как три дня прогуливал работу, пока его не выгнали. Пропил последние деньги, занимал до зарплаты и ничего не вернул. Отец Дмитрий — тот самый, знакомый с детства, — спросил: «Мишенька, ты пил сегодня?» Миша ответил: «Да, выпил, но немного». Отец Дмитрий ответил, очень мягко: «Хорошо, что ты пришёл, но я не могу пустить тебя сегодня к причастию. Прости, приходи лучше завтра, тогда всё сделаем».
Мише стало очень стыдно. Он отошёл от батюшки и побежал к выходу. По дороге Миша увидел бак, из которого должны были после причастия раздать святую воду. Он достал из кармана припасённую чекушку, выпил её одним залпом, налил в бутылочку святую воду и выбежал из церкви.
Миша понял, почему святая вода не работает. В ней не было ничего: вода святая только для тех, кто пришёл и принял её без страха, а Миша её украл. Значит, и вода стала воровской, а не святой.
Миша начал торговаться с чертями:
МИША: Вы же за Степанычем пришли, вот его и забирайте, а меня не трогайте!
Но черти только стали шире улыбаться и двигаться ближе. Тогда Миша закричал:
МИША: Я пил! Я воровал! Я мать обманул! Я на исповедь пьяным пришёл. Я украл святую воду...
Но черти только слушали, широко раскрыв рты и оскалив зубы, и не уходили.
Миша сел, закрыл глаза руками. Вдруг это и правда белая горячка или наваждение, и они исчезнут? Но когда он открыл их, черти были совсем рядом. Тот, которого осматривал Степаныч, был уже перед Мишиным лицом. Миша уже чувствовал его холодное дыхание, сладковатое, как подгнившие фрукты, и в то же время сырое, как земля.
Глаза Миши соскользнули ниже.
МИША (бормочет): Купола, как у нас, нет, это не купола, а котлы, и вместо крестов трезубцы, Боже, помоги!
Миша хотел ещё раз перекреститься, но рука не поднялась. Он просто обмяк, сжимая пустую чекушку, и затих.
Действие 4
Черти повернулись к Диогену. Они противно смеялись. Явно насмехались над ним и его положением. Диоген почти не разбирал слов. Ему казалось, что они даже не пытались говорить, а соревновались, кто выдаст более булькающий и противный смех. Один мелкий просвистел: «Ты не бойся, мы просто пос-смотрим», — после чего все черти зашлись ещё одним взрывом смеха.
Диоген видел, как их осматривал Степаныч. Видел, как поливал их святой водой Миша, видел, как оба друга погибли. Миша лежал в углу с бутылкой в руках, а Степаныч лежал ничком около печки. Никогда Диогену не было так страшно, как в этот самый момент.
Всё же Диоген был спокоен. «Чего было, того не воротишь, а чему быть, того не миновать», — так Иван говорил себе каждый день. Да, ему было тяжело собраться: руки дрожали, встать и бежать уже не было сил, но ум был удивительно ясный. Язык перестал заплетаться, и мысли больше не путались. Чтобы успокоиться, он начал рассуждать вслух.
ДИОГЕН: Ну что ж. Давайте прикинем вместе. Чертей быть не должно — их просто не существует.
Тут раздался взрыв, но не смеха, а утробного гоготания. Как будто они смеялись над той же шуткой, которую слышали каждый день, но она не теряла своей актуальности.
ДИОГЕН: Я сказал, не существует! Так что мы, определённо, допились до белой горячки. Степаныч хорошо описал, как она происходит. У нас все признаки. По мне до сих пор бегают муравьи. С чего мне начинать верить в чертей, если я никогда в них не верил? Но вот они стоят передо мной. Степаныч был ближе всех к ним, осмотрел вон того, ушастого, сказал, что пульс есть, пощупал. Они вполне реальны, он бы смог распознать, если бы это было не так. Хорошо. Предположим, что черти есть. А ну, слушайте меня! Пусть вы есть на самом деле! И пусть вы пришли за мной! Тогда и Он есть! А если Он есть, то почему Он допустил это всё, вас, нас, всё это? Почему вы не пришли ко мне вчера, когда я был трезвым? Почему вы не пришли, допустим, завтра? Давайте сядем, выпьем и поговорим об этом!
Черти смолкли. Их мордочки вытянулись, они стали смотреть на Диогена с большим интересом. Он их не боится. Диоген не будет пытаться доказать, что их нет, не будет с ними бороться. Он готов говорить с ними как с равными. Он предложил место за своим столом. Один из них, тот, ушастый, которого ощупывал Степаныч, вышел вперёд.
Диоген наконец смог рассмотреть его при свете керосиновой лампы. Чёрт был невысокий, на голову выше стола, с трёхдневной щетиной, которая, казалось, начиналась под глазами и шла вниз до самого пупка. Морда была обвисшая, как у мужика, который неделю не просыхал. Нос сломан, век нет, правый глаз прищурен — настолько рожа у чёрта была помята. Одежды не было, из-за жидких волос где-то за затылком в разные стороны торчали ослиные уши. Диоген наконец понял, почему Миша сказал про купола. Вся грудь, живот и руки до самых ногтей у чёрта были в татуировках. Но вместо куполов у него были перевёрнутые котлы с грешниками, а вокруг них плясали бесы с трезубцами и вилами. Когда чёрт заговорил, Диоген увидел, что с левой стороны зубов у него не хватает — как будто их выбили дубиной или бутылкой.
ГЛАВНЫЙ ЧЁРТ: Ну ты, фраер, уел нас, в натуре. Давно к нам никто с людским базаром не подкатывал — всё гниль да понты. А ты с ходу, без визгов, на равных. Уважуха тебе, по чесноку, как на сходняке. Братва, слушай сюда: шныряйте по хате, табуретки, стаканы, поляну в порядок! Только без этой сивухи, несите то, что у бабы Шуры под половицей припрятано. Этому, как его, Диогену, сообразите бутер. Ему без закуси сейчас нельзя — не пацан уже.
Он широко улыбнулся и сел на тот же стул, на котором сидел Степаныч. Черти расселись вокруг стола. Кому не хватило места, просто запрыгнули на загривки тем, кто успел первыми занять место. Диоген тут понял, насколько их много в доме. У каждого в руках был стакан или кружка. Кому не хватило, наливали себе в пакетик, а самые маленькие бесята — просто в напёрстки. Они поднесли налитый до краёв стакан Диогену, а второй большой стакан поднял Главный Чёрт напротив.
ГЛАВНЫЙ ЧЁРТ: За встречу, Иван! Держи масть, не боись.
ДИОГЕН: За встречу!
Иван опрокинул стакан, занюхал бутербродом, дождался, когда черти опорожнят свою посуду. Диоген спросил сразу, пока черти не начали свой разговор:
ДИОГЕН: Что случилось с бабой Шурой?
Черти снова засмеялись. Главный швырнул на стол её тапок и ощетинился.
ГЛАВНЫЙ ЧЁРТ: Ты, Иван, по ходу не в курсах, что за фрукт была ваша баба Шура...
Действие 5
Эпилог.
Любая ночь когда-нибудь кончается. Когда наступило утро, в дом бабы Шуры зашли участковый и соседи, вызвавшие его из-за странного шума.
Первым участковому в нос ударил тяжёлый дух — смесь жжёного керосина и перегара трёх здоровых мужиков. Взгляд упал на Степаныча, лежавшего на деревянном полу между столом и печкой. Когда Степанычу в лицо попал солнечный свет, он протяжно застонал, сел и начал нащупывать у себя пульс. Как только понял, что пульс есть, Степаныч широко улыбнулся и снова улёгся на пол досыпать.
В углу, прижавшись к стене, сидел Миша. Он что-то бормотал себе под нос, сжимал бутылку в одной руке и отмахивался от света и пришедших людей другой.
Единственным, кто выглядел адекватно, был Диоген. Но это только на первый взгляд. Он сидел за столом, боком к вошедшим, в одной руке держал стакан, второй наливал в него остатки водки из бутылки.
ДИОГЕН: Ну, спасибо за разговор! Давайте на посошок и пойдём по домам!
После чего он опрокинул стакан и уронил голову на стол. Диоген так и не обернулся к вошедшим соседям и участковому.
Женщины ахнули, участковый хмыкнул. Его уже не удивляли подобные картины.
Но тут произошло то, что участковый потом так и не смог внятно объяснить в рапорте. Из-за печки донёсся свистящий голос, который произнёс:
— С-свидимся, бродяга. Ты сам к нам припрёшься. А мы примем, по-братски. Ха-ха.