Цикл: «Путешествие японца в России»
---
Глава 13. Казаки, ром и полярное лето
Рэн проснулся от света. Не от фонаря, не от лампы — от солнца, которое стояло за окном так низко и так ярко, будто забыло, что ему пора садиться. Он посмотрел на часы: три часа ночи. За окном — день. Настоящий, полный, золотой день.
Полярное лето. Солнце не заходит. Оно просто катится по краю неба, как мяч по обручу, — не падает, не гаснет, не прощается. Рэн лежал и смотрел, как свет ползёт по потолку, меняя оттенки от золотого к розовому, от розового к медовому, и думал: «Наверное, так выглядит вечность. Не бесконечная темнота, а бесконечный свет, который просто не умеет устать».
Он встал, оделся, вышел на Молодёжную аллею. Аллея в три часа ночи была пуста и полна одновременно — пуста от людей, полна от света. Фонари уже не горели: зачем, когда солнце и так делало всё за них? Скульптуры стояли в этом ровном, ненатянутом свете и казались живыми: «Северный олень» будто шагнул с пьедестала, «Птица гагара» будто расправила крылья. Рэн прошёл мимо Арки влюблённых и подумал: «Если бы я влюбился здесь, я бы не знал, когда делать предложение — днём или ночью. Потому что разницы нет».
---
Утром Рэн пошёл к храму. Кафедральный собор Воскресения Христова на улице Нефтяников, 54 стоял спокойно и твёрдо. Рэн подошёл, перекрестился — он уже научился это делать у Нины Петровны, не как православный, а как гость, который уважает дом, — и вошёл.
Служба шла. Рэн стоял у стены, слушал. И вдруг заметил: у левого клироса стояли трое мужчин в форме. Не в военной — в казачьей. Тёмные шаровары с лампасами, гимнастёрки, портупеи, но без папах — головы непокрытые, потому что в храме. Стояли ровно, серьёзно, будто каждый из них был не просто прихожанином, а стражем.
После службы казаки вышли первыми, и Рэн вышел за ними. У ступеней храма они остановились, перекрестились, и один из них — широкоплечий, с короткой бородой, с лицом, на котором читалась привычка командировать и привычка слушать — повернулся к Рэну:
— Здравствуй. Тебя Рэн зовут?
Рэн кивнул. В Усинске все знали заранее.
— Батюшка Иоанн сказал. Я — Вадим Владимирович Клюпа, атаман Хуторского казачьего общества «Усинское».
Он протянул руку — крепкую, тяжёлую.
— Мы тут не просто так стоим. Мы казаки. Возрождаем традиции, воспитываем молодёжь, помогаем городу — патрулируем, следим за порядком. Не потому что заставляют, а потому что это наше.
Рэн слушал и вдруг вспомнил Алтай. Степан Егорыч, атаман, и тот самый разговор, с которого всё началось. Рэн тогда спросил прямо — потому что в России, как он уже понял, всё прямо:
— Степан Егорыч, я в Японии читал, что русские ездят на медведях. С балалайкой. Правда ли это?
Степан Егорыч посмотрел на Рэна. Посмотрел на казаков рядом. Посмотрел на Рэна ещё раз. И засмеялся. Громко, от живота, с хохотом, который разнёсся по площади. Казаки рядом тоже засмеялись. Один, молодой, с чёрными усами, хлопнул себя по колену:
— На медведях! С балалайкой! О, японец, ты даёшь!
Другой, постарше, с бородой рыжей:
— Медведи у нас в лесу. На них не ездят. Их боятся. За ними охотятся. А балалайка, она в школе, у детей, на музыке. На ней играют, не на медведях.
Рэн стоял красный и слушал. Ему было стыдно. Вспомнил Настю, которая не боялась, и подумал: она смеялась бы. И стало легче.
Он ведь правда верил. Не в шутку, не для красного словца — искренне. Иностранцы, многие, искренне верили, что русские ездят на медведях. На приручённых. С балалайкой. Рэн смотрел фотографию в интернете, на которой русский в шапке сидел верхом на медведе, и думал: если это правда, что я буду делать? Встречу медведя — и что? Карате против медведя? Он, которого с детства учил отец, через инструктора, карате, стиль Сётокан, с шести лет, до чёрного пояса, который он получил в четырнадцать, в Англии, на экзамене, который сдавал перед тремя судьями;британцами, которые не понимали, как японец может быть в Англии и сдавать на чёрный пояс, но приняли. Карате против медведя. Рэн представил. И стало смешно. И стыдно. Потому что Настя, русская девушка, которая одна, с рюкзаком, поехала в Японию, не боялась. А он, с чёрным поясом, боялся медведя.
Второе: что русские пьют водку как воду. Литрами. За завтраком, обедом и ужином. Что не пить водку в России — это оскорбление. Рэн не пил. Совсем. Даже сакэ, дома, на праздниках, только пригубливал. Представил: сидит за столом, русский наливает, он отказывает, русский обижается, и… что? Дуэль? Он, с карате, против русского с водкой? Стыдно. Смешно.
Третье: что в России всегда минус сорок. Круглый год. Везде. Рэн проверил: в Москве летом бывает плюс тридцать. В Сочи, на юге, пальмы. Но на севере, в Коми, где Усинск, зимой минус сорок и больше. Это было не смешно. Это было страшно. Но Рэн купил термобельё и куртку до минус тридцати. Минус сорок, это, наверное, можно пережить, если не стоять на месте. Если двигаться. Если карате. Хотя карате при минус сорок — это, наверное, не карате, а танец на месте, чтобы не замёрзнуть.
Четвёртое: что русские никогда не улыбаются. Что улыбка для русского — признак глупости или лжи. Рэн, который вырос в Токио, где улыбка была маской, протоколом, вежливостью без тепла, подумал, что, может быть, русские улыбаются иначе. Не маской, а правдой. Как Настя. Которая улыбнулась не потому что положено, а потому что рада. Может быть, в этом и есть разница: в Токио улыбаются, потому что надо. В России, может быть, не улыбаются, потому что не надо. А когда улыбаются — значит, правда. Это не было смешно. Это было интересно.
Пятое: что каждый русский знает боевые искусства и может драться. Что русский, если его ударить, встанет и ударит обратно, а если не встанет, то встанут его друзья, которых у него много. Рэн, с чёрным поясом, подумал: хорошо, что я не собираюсь никого бить. И стыдно, что думал о медведе.
Шестое: что в России опасно. Что на улице ночью можно быть ограбленным, избитым, убитым. Что русские бандиты — это как якудза, только больше, сильнее и с акцентом. Рэн, который вырос в Токио, где безопасно, где можно гулять ночью и не бояться, подумал: а может быть, в России тоже есть безопасные места. И небезопасные. Как везде. И что не надо гулять ночью по небезопасным местам. Как в Токио, где в Роппонги ночью тоже можно встретить неприятное.
Седьмое: что русские едят только картошку и борщ. Что другой еды нет. Что русский обед — это картошка, борщ, водка и опять картошка. Рэн, который любил японскую еду, рис, суши, мисо, подумал: а что, если в России нет риса? Что я буду есть? Картошку? Он никогда не ел картошку. Не потому что не хотел, а потому что в доме Мори картошку не готовили. Повар Сато, если бы ему сказали «картошка», посмотрел бы как на сумасшедшего. Рэн решил, что, может быть, картошка — это не так плохо. Если её приготовить правильно. Если нет, то можно привезти рис. В сумке. Много риса. И соевый соус. И натто. Хотя натто в России, наверное, не найти. Это было смешно. И немного грустно.
Вот с такими стереотипами он приехал. И вот теперь, стоя у храма в Усинске и глядя на живых казаков в форме, думал: медведей не было. Водку никто не лил. Еда была разная — и суп, и хлеб, и ягоды, и рыба. Улыбались — когда хотели, и это была правда. А опасно было не больше, чем в Токио. Просто по;другому.
Зато казаки — были. Настоящие. Живые. И топор на Алтае — был. И конь — будет.
— Я знаю казаков, — сказал Рэн. — На Алтае. Они меня учили топором работать. Не по деревьям — по чурбакам. Чтобы руку набить. Чтобы понять: сила — не в размахе, а в точности.
Атаман усмехнулся:
— Вот это правильно. Топор — дело серьёзное. Тут, на севере, без топора никуда. Холод, лес, дом — всё держится на топоре.
---
На следующий день Клюпа позвонил:
— Рэн, хочешь на коне прокатиться? По Нефтяников.
Рэн не поверил. По улице? На коне? В городе?
— Это безопасно?
— Безопасно. Мы иногда по городу проезжаем. Чтобы люди видели: казаки — не музей. Мы живые. Я своего коня дам. Он спокойный.
---
Они встретились у храма. Клюпа привёл коня — рыжего, маленького, с хитрой мордой и ленивым взглядом.
— Вот, знакомься. Якорь. Он не кусается. Ну, почти.
Рэн подошёл, протянул руку. Якорь фыркнул, обнюхал ладонь, потом — аккуратно, деликатно — ткнулся губами в карман, где лежал сухарь.
— Он уже знает, что у тебя есть, — засмеялся Клюпа. — Давай, садись.
Рэн вставил ногу в стремя, подтянулся, сел. Якорь переступил, качнулся — и Рэн почувствовал знакомое: тепло седла, живую спину коня, его слух — насторожённый, внимательный, будто он слушал не команды, а дыхание.
Они выехали на улицу Нефтяников. Город смотрел. Женщина с коляской остановилась, мальчишка у магазина замахал рукой, водитель «КамАЗа» гуднул — коротко, дружески.
Рэн ехал и улыбался. Якорь шёл ровно, не спеша. Ветер с севера дул в лицо, но солнце грело так, будто забыло, что оно на севере.
Доехали до площади, и Рэн увидел фонтан. Огромный, величественный, с чашей диаметром одиннадцать метров. Сорок четыре форсунки по периметру, одна центральная струя взмывала на пять с половиной метров, а вокруг — четыре пенные струи высотой около трёх. Вместе они создавали эффект водной пирамиды.
Подводная подсветка делала фонтан ещё наряднее: светильники со светофильтрами, а позже добавили светодиодные — и вечером струи переливались, будто северное сияние, только не на небе, а в воде.
— Красиво, да? — сказал Клюпа, подъехав.
— Очень, — кивнул Рэн. — Как будто север решил показать, что умеет не только мороз.
— Угу, — усмехнулся Клюпа. — Только вода тут недолго: тёплое время короткое. Зимой фонтан одевают в специальный корпус, и он становится светодиодным арт;объектом. Струи имитируют световые узоры. Тоже красиво, но по;другому.
Рэн посмотрел на фонтан, на солнце, которое не думало садиться, на казаков на конях. Вот оно. Он приехал в Россию, веря в медведей и балалайки, а нашёл фонтан с подсветкой и казака, который даёт своего коня, чтобы японец прокатился по улице Нефтяников. Россия оказалась не той, о которой он читал. Она оказалась лучше. И страннее. И настоящая.
---
После прогулки они пошли в магазин — Клюпа, казак Сергей и Рэн. Купить воды и перекусить. На кассе Рэн по привычке сказал по;английски:
— Мы хотим расплатиться by card.
Кассирша — женщина лет пятидесяти, с добрыми глазами и очками на кончике носа — очень оживилась. Куда;то ушла. Казаки переглянулись. Через минуту она вернулась и гордо поставила на прилавок огромную бутылку рома Bacardi.
— Вот! — сказала она торжественно. — Бакарди! Для гостя!
Тишина. Клюпа посмотрел на бутылку. Потом на Рэна. Сергей почесал затылок и тихо предположил:
— Может, это такая русская традиция — расплатился по безналу, выпей рома?
Рэн сначала не понял. Потом сообразил: «by card» — «Бакарди». И расхохотался. Так, что слёзы потекли. Кассирша сначала не поняла, потом тоже засмеялась, когда Рэн объяснил:
— Нет, нет! «By card» — это «по карте»! Карта! Банковская! Не ром!
Кассирша всплеснула руками:
— Ой, батюшки! А я думаю — иностранец, значит, праздник! Ну, хоть ром хороший взяла, не какой;нибудь!
Клюпа хохотал, держась за прилавок. Сергей шептал: «Бакарди… по карте… это надо запомнить». Рэн вытер слёзы, достал карту, расплатился. Кассирша убрала бутылку, всё ещё хихикая:
— Приходите ещё. У нас и водка есть, если «by cash» скажете!
---
Вечером — хотя какой это вечер, если солнце висит над горизонтом, как медный шар, — Рэн и Иван снова стояли на балконе. Вот отдельный кусок — его можно вставить в сцену на балконе, когда Иван объясняет Рэну, как они всё утепляли. Получилось как будто Иван простым языком рассказывает про материалы, а Рэн слушает и потихоньку разбирается в северном строительстве.
---
Иван провёл ладонью по краю мембраны, будто проверял, ровно ли легла:
— Тут главное — не просто накидать слоёв. Тут надо понимать, как тепло себя ведёт. Смотри: основной утеплитель — это как тёплая куртка. Пеноплекс, минвата — они держат холод снаружи. Но этого мало.
Рэн наклонился, потрогал материал — плотный, гладкий, с лёгким серебристым отливом:
— А это?
— Это пенофол. Фольгированный вспененный полиэтилен. Его мы кладём поверх основного утеплителя. Фольга работает как зеркало: отражает тепло обратно в комнату. Не даёт ему уходить сквозь стену.
— То есть… как зеркало для тепла? — переспросил Рэн.
— Точно. Только не свет, а инфракрасное излучение. Тепло хочет уйти — а фольга его возвращает. Но есть ещё один секрет. Между пенофолом и следующим слоем — скажем, гипсокартоном — обязательно оставляют воздушный зазор.
— Зачем?
— Чтобы влага могла испаряться. Если её запереть внутри, утеплитель намокнет — и перестанет греть. А с зазором пар уходит, не скапливается. Получается: холод не заходит, тепло не уходит, влага не задерживается.
Рэн кивнул, будто складывал это в голове, как приёмы карате: каждый шаг на своём месте, каждое движение — с причиной.
— Значит, без этого… — он кивнул на пенофол, — для мороза не годится.
— Вот именно, — подтвердил Иван. — Основной утеплитель плюс надёжный вспомогательный слой. Пенофол, OSB — что подходит. Без этого на севере не живут. Тут не про красоту, тут про выживание.
Рэн снова посмотрел на стену — уже не как на голый бетон, а как на продуманную броню: утеплитель, мембрана, пенофол, зазор, обшивка. Каждый слой знает своё дело. И вдруг ему стало спокойнее: если стена умеет держать холод, значит, и человек сможет.
Иван будто прочитал его мысли:
— Теперь тут не будет дышать холодом. Теперь тут будет молчать. Спокойно. Как надо.
Рэн улыбнулся. И потянулся за кистью.
— Ну, — сказал Иван. — Теперь — красим. И ты рисуешь.
Рэн кивнул. Взял тонкую кисть, банку с белой краской и чёрной — для контура. Стена была уже не голый бетон, а гладкая, подготовленная — чистый холст.
Он начал. Сначала — ветка. Изгиб, поворот, изящный, будто она росла сама. Потом — почки. Маленькие, осторожные. Потом — лепестки. Белые и бледно;розовые, будто снег, который научился быть нежным.
Иван стоял рядом, смотрел, не дыша. Потом тихо сказал:
— Это… не просто рисунок. Это ты. Это то, что ты привёз с собой.
Рэн не ответил. Он добавил последний лепесток — самый маленький, на самом кончике ветки, будто он ещё не решил, упасть ему или остаться. А потом, в углу, чёрной краской, одним движением — иероглиф. Один. «Жизнь».
— Жизнь, — повторил Иван, не читая, а угадывая. — И красота.
— И красота, — кивнул Рэн.
Они стояли и смотрели. На балконе девятиэтажки, за Полярным кругом, цвела сакура. Не настоящая — нарисованная. Но в полярном свете она выглядела живой. Как будто японский лепесток прижился на северном бетоне и решил: «Останусь тут. Тут хорошо».
Светлана, услышав из комнаты, что они молчат, тихо позвала:
— Покажете мне?
Иван аккуратно помог ей встать с кресла, довёл до балкона. Она посмотрела. Долго. Потом сказала:
— Красиво. Как будто кто;то помолился кистью.
Рэн поклонился — просто, от уважения. И подумал: «Сейчас я здесь. Словно кто;то ведёт меня по моему пути. И это просто отлично».
---
А ночью — хотя какая это ночь, когда солнце катится по горизонту, как мячик, который не может остановиться, — Рэн снова вышел на аллею. Скульптуры в полярном свете казались живыми. «Бурый медведь» будто принюхивался. «Северный олень» будто переступил. «Птица гагара» будто расправила крылья, готовая взлететь в это бесконечное золотое поле света, которое звали полярным летом.
Рэн шёл и улыбался. Думал: приехал, веря в медведей, а нашёл фонтан, казаков, ром по карте и сакуру на бетоне. В Японии сакура цветёт две недели. Здесь — пока не захочешь убрать кисть. В Японии солнце садится каждый вечер. Здесь — не садится совсем.
Россия. Страна, где всё — не то, чем кажется. И именно поэтому — настоящая.
1 глава http://proza.ru/2026/09/24/1509
14 глава http://proza.ru/2026/09/27/203