-0-
Мёртвые молчат. Это знают все. Знают так твёрдо, что вслух не произносят: мёртвые молчат, живые говорят, а между ними стена. Тонкая, невидимая, глухая. Пока не выясняется, что никакой стены нет. Есть мембрана. Она прогибается. И порой живые всё-таки говорят с мёртвыми, только не словами, не криком и не карандашом на полях старых фотографий. Они говорят молчанием. Долгим взглядом в пустоту. Паузой посреди фразы, когда вдруг чудится: тот, кого больше нет, сейчас что-нибудь ответит. Ты замираешь, ждёшь, и в эту секунду, в этой тишине, случается разговор, которого не слышит никто.
Игорь знал это чувство, хотя назвать его не взялся бы. Просто иногда, перед вскрытием, говорил телу на столе: «Потерпи, сейчас будет холодно». Глупость, конечно. «Профессиональная привычка, выработанная за годы» — предупреждать пациента, что будет холодно, что может быть неприятно, что надо потерпеть. Только пациенты Игоря не терпели. Они лежали. А он говорил в пустоту и прекрасно понимал, что его не слышат. Не из веры, нет. Без этих слов тело на столе становилось материалом: объектом, тканью, которую нужно описать, взвесить, зафиксировать. С ними оно оставалось человеком, которому просто уже всё равно. Вот за эту разницу Игорь и держался. Перестань он, войди молча и молча берись за скальпель, и однажды не поймёшь, где кончаешься ты и начинается конвейер.
После этой фразы каждый раз вставала пауза, доля секунды, не больше. И в ней кто-то мог бы ответить. Не словом, не звуком. Тишиной другой плотности. Игорь шёл дальше: перчатки, скальпель. А пауза оставалась в воздухе, как недоговорённая фраза.
Смена закончилась.
Игорь снял перчатки.
Вышел через служебный выход.
Пауза пошла за ним.
-1-
Двигатель гудел ровно, будто и не было этой ночи, этого морга, этой тишины. Только тишина теперь казалась Игорю не отсутствием звука, а веществом: она налипла на стёкла, осела на зеркалах заднего вида, забилась в щели между дверцей и кузовом. Руль он сжимал сильнее, чем надо. Под пальцами ощущалась каждая неровность кожаной оплётки, и это помогало: за обычное держаться проще.
Телефон в держателе мигнул: «Ошибка навигатора. Маршрут пересчитывается». Игорь глянул краем глаза, стукнул пальцем, и маршрут выстроился заново. Мороз, техника. Фраза вроде бы где-то уже мелькала, в какой-то песне, но вспоминать он не стал. Какая разница, что пишет навигатор, когда на часах половина двенадцатого.
Город скользил за окнами. Редкие фонари, тёмные окна, снег жёсткими комьями, будто его швыряли горстями и тут же замораживали на лету. Всё как всегда, и всё не так. У мира словно выкрутили громкость, а вместо голоса оставили шорох. Игорь ловил себя на том, что слушает не дорогу, а этот шорох. Не прячется ли в нём ритм? Не выстукивает ли мороз по капоту фразу, которую он обязан понять?
Он думал о Максе. Не о том, что могло случиться в пятом боксе, а о вещи совсем простой: Макс терпеть не мог, когда его бросали одного в странном месте. Делал вид, что ему плевать, закатывал глаза, бурчал про «взрослых людей и детские страхи», а сам всё равно ждал, что за ним вернутся. Игорь гнал чуть быстрее, чем позволял скользкий асфальт, и в этом была своя логика. Если ехать достаточно быстро, можно обогнать тишину, которая, он чувствовал, тянулась от морга следом за его машиной.
Макс строил миры. Пусть и крошечные, для инди-игры, но миры. Где каждый пиксель на месте, а каждая ветка диалога выверена до запятой. А этот мир, был совершено чужим, и сетки, по которой можно выровнять себя, в нём не нашлось.
Взгляд цеплялся за обочину, за мелочи, лишь бы не сорваться в панику. Киоск с погасшей вывеской. Пустая скамейка у подъезда. Тишина стояла не уютная, а настороженная: город затаил дыхание и ждал, кто нарушит порядок первым.
И тут Игорь увидел машину.
Она стояла чуть в стороне от обочины, словно её аккуратно сдвинули, освобождая проезд, но снег вокруг лежал нетронутый. Ни следов, ни колеи. Водительская дверца приоткрыта. Не настежь, не как при взломе. Наспех. Кто-то вышел и забыл закрыть.
Игорь притормозил, не доехав пары метров, и заглушил двигатель. Тишина стала плотнее сразу, как вода, в которую входишь по грудь. Он вышел, мороз вцепился в лицо, и Игорь подошёл к чужой машине.
В щель можно было заглянуть, ничего не касаясь. Он наклонился. На пассажирском сиденье лежал телефон, экраном вниз. На заднем, брошенный второпях, детский рюкзак, яркий, с каким-то мультяшным героем. В подстаканнике недопитая Термокружка. Мужская куртка комом на сиденье: хозяин, судя по всему, выскочил в одной рубашке.
И тут Игорь понял, что слышит не только собственное дыхание. Из салона, тихо, как из-под воды, шла песня. Ключи торчали в замке зажигания. Человек вышел, не выключив магнитолу, и она всё это время сидела на аккумуляторе. Игорь наклонился ближе. Ровный голос, запел: «Никто не видел в лицо навигатора нашего… но кто-то верит в него… значит правда заманчива вновь…» *1. Игорь застыл, не дыша. Это точно была не пиратская станция. Он знал эту волну и узнал этот трек и частота местная, днём тут крутили новости. Теперь по ней ничего больше не шло. Эфир опустел, и песня осталась последним, что волна ещё могла отдать. Он потянулся к кнопке, чтобы заглушить, и песня оборвалась сама. На середине строки. Или сел аккумулятор, или вместе с водителем кончилось то, что держало эту волну. Так же оборвался и сам водитель: не ушёл, не убежал, а перестал быть.
Ничего не тронуто. Ни разбитых стёкол, ни следов борьбы. Просто пустая машина, и всё. От этой идеальной сохранности было страшнее, чем от выбитых окон и перевёрнутого салона. Разбитое — это насилие, а насилие можно понять. Это понять нельзя. Это отсутствие. Кто-то был здесь, вышел и не вернулся.
Игорь знал, как выглядит уход. Видел сотни раз: на столе, в протоколах, на фотографиях с мест обнаружения. Тот, кто уходит сам, берёт с собой то, без чего не обойтись: телефон, ключи, документы. Того, кого уводят, выдаёт след: разбитое стекло, ссадина, сбитое сиденье. Здесь не нашлось ни того, ни другого. Телефон на сиденье. Куртка скомкана. Кружка недопита. Человек сидел, вёз ребёнка, пил кофе и в одну секунду перестал быть. Не ушёл. Не убежал. Не был утащен. Закончился. Как сигнал, оборванный на середине.
Игорь провёл ладонью по крыше. Металл был ледяным, словно выстуженным изнутри. Пальцы сами потянулись к дверце и аккуратно прикрыли её до щелчка. Обычный бытовой звук в пустом городе вышел почти кощунственным. Как будто он нарушил правило, которое только что здесь установилось.
Игорь вернулся в свою машину, завёл двигатель и ещё какое-то время сидел, глядя сквозь лобовое стекло на пустой салон чужой. Потом тихо, почти себе под нос, сказал:
— Ну и где ты?..
Машина молчала.
Город тоже.
Но эта тишина не была пустой. Она была полной. И в этой полноте Игорь снова услышал то, что не давало покоя всю дорогу. Ритм. Не свой пульс, не стук сердца. Что-то снаружи. Не под колёсами: колёса стояли, обе машины стояли. В самом городе.
В трубах под землёй, в батареях за стенами ближних домов, в проводах между фонарными столбами, в рельсовых стыках где-то вдали. Скрип снега, который не скрипел. Щелчок поворотника, который он не включал.
Всё это складывалось в короткие повторяющиеся фразы. Точка. Тире. Пауза. Точка. Точка. Тире.
Азбуки Морзе он не знал, но тело знало: оно ловило ритм раньше, чем мозг успевал дать ему имя. И в этой морзянке не было ни сводок о погоде, ни приказов. В ней было одно: «Ты не только часть схемы».
Игорь тронулся. Чужая машина осталась в зеркале заднего вида: приоткрытая дверца, детский рюкзак, тёмный салон. Поворот, и как будто ничего не было. Только пустая улица впереди и ритм, который шёл теперь уже не снаружи, а откуда-то изнутри. Не из тела. Оттуда, где тело встречается с городом.
Он гнал и чувствовал, как город пытается его упорядочить. Светофоры щёлкали по расписанию, поворотник отбивал ровный такт, стыки асфальта ложились строго через равные промежутки, и всё это напоминало механизм, собранный из шестерёнок под чью-то твёрдую руку. Система работала. Всё было учтено.
Но между ровными щелчками, в идеальных интервалах, проскальзывало лишнее. Стук шин вдруг сбивался. Поворотник щёлкал на долю секунды раньше, чем нужно. И в этой крошечной неточности Игорь слышал не ошибку, а голос. Механизм споткнулся, и в ту самую долю секунды прорвалось что-то настоящее.
Он снова подумал о той машине. Не о водителе, о ребёнке. Яркий рюкзак с мультяшным героем, откинутый на заднее сиденье. Чей-то сын или дочь. Кто-то вёз его из садика, из школы, от бабушки и не довёз. Ребёнка нет. Водителя нет. А рюкзак есть. И кружка, недопитая есть. И куртка, скомканная тоже есть. Вещи остались, люди нет. Выходит, система бережёт вещи надёжнее людей. А может, вещи и есть люди, по её версии. Единица хранения. Опись. Точка в протоколе.
А дальше что? Что будет с этим ребёнком, если его не найдут? С тем, кто ждёт его дома, смотрит в окно, набирает номер, а телефон лежит экраном вниз в чужой машине на пустой улице? Что будет с городом, где люди исчезают вот так, тихо, без следа, между «был» и «не вернулся», без единого звука? Что будет со всеми, кто остался в этой тишине и пытается понять, как жить дальше, пока система, которой полагалось их защищать, сама не знает, что ей делать?
Вопрос был старый. Старше Игоря, старше асфальта, старше машин. Где проходит граница между тем, что работает по правилам, и тем, что чувствует? Между механизмом, который щёлкает, и человеком, который слышит в щелчках смысл?
Город стучал так, будто внутри него вертелись тысячи шестерёнок. Лязг трамвая, дробь капель по козырьку, гул вентиляции сливались в один жёсткий ритм огромной машины. Игорь ехал сквозь этот стук и понимал: система хочет, чтобы он слышал только механизм. Больницу как конвейер, улицу как маршрут. Но между щелчками он ловил паузы. В них пряталось то, что система называла шумом, а он ответом.
-2-
В 1921 году Томас Эдисон записал, по его словам, голоса мёртвых. Он называл это «телефоном для духов»: аппарат, который должен был ловить колебания в эфире, слишком слабые для живого уха. Учёные смеялись, пресса хихикала, а Эдисон, человек, подаривший миру лампочку и фонограф, оставался серьёзен. Мёртвые, считал он, не уходят. Они остаются, как радиоволна, которая продолжает путь сквозь пространство, даже когда передатчик давно выключен. Нужен лишь приёмник, который услышит.
Свой телефон Эдисон так и не построил. Может, не успел. А может, понял, что приёмник уже есть. Был всегда. У каждого. Внутри.
Человек слышит мёртвых каждый день, просто не знает об этом. Стук сердца задан до рождения, до слов, до мыслей. Его никто не придумывал, его получили по наследству: от матери, от матери матери, от женщины, которая миллион лет назад носила под сердцем первого ребёнка, и её сердце стучало совсем рядом, и этот стук вплёлся в складывающийся мозг, как морзянка вплетается в гул провода. Ребёнок появляется на свет, и первое, что он делает, — не кричит. Он слушает. Ищет стук. Тот самый, что был с ним всегда, его первый язык, его первая связь с миром, его первая азбука.
Потом мир становится громче. Слова, крики, музыка, реклама, гудки, шумы, ленты, потоки, и стук тонет. Уходит на дно, как монета в фонтане: блестит, а не достать. Человек перестаёт слышать ритм, который был с ним раньше, чем он стал собой. Живёт в шуме, где каждый звук громкий и ни один не важный.
Но стоит шуму исчезнуть, стоит городу выключиться, телефонам замолчать, эфиру опустеть, и стук возвращается. Сначала тихо, как пульс во сне. Потом громче. И человек вдруг слышит: не свой пульс. Не своё сердце. Чужой стук. Из-за стены, из-за пола, из-за грани, которая казалась стеной, а оказалась мембраной.
Замолчавший город не мёртв. Он приёмник. Огромный, разветвлённый, собранный из труб, стен, батарей, проводов, рельсов и мостов, где каждая деталь способна нести сигнал, а каждый метр бетона служит проводником. Город всегда был телеграфом. Просто никто не слушал.
А теперь слушают все.
И стук идёт отовсюду. Не из одного источника, из всех сразу. Из-под земли, из-за стен, из труб, из щелей, из любой точки, где есть поверхность, по которой можно ударить, и пустота, которая понесёт этот удар. Город стал гигантской азбукой Морзе, а каждый, кто в нём остался, узлом на линии: приёмником и передатчиком одновременно.
Вопрос не в том, кто стучит. Вопрос в том, кто отвечает.
Стучать может кто угодно. Даже мёртвый. Даже кость. Даже пустота. А ответить может только живой: тот, у кого ещё есть дыхание, пульс, тепло и способность сказать: «Я слышу тебя. Я здесь. Держись».
Без ответа стук — шум. С ответом — связь.
А связь — единственное, чем живой город отличается от мёртвого. Не огни в окнах, не движение на улицах, не гул машин. Связь. Стук и ответ. Точка и тире. Вопрос и ответ. И между ними пауза, а в ней умещается всё: страх, надежда, память, холод, тоска и одно слово, которое на любом языке звучит одинаково.
-3-
Радио щёлкнуло само. Или щёлкнул Игорь, не заметив: в эту ночь руки действовали раньше головы.
Из треска эфира прорезался голос, будто кто-то продирался сквозь вату: «…гражданам рекомендуется… Отдел полиции номер один, улица Мира…» Пауза. Ещё хрип, тише, словно диктор уже отошёл от микрофона: «…если слышите стук — не… оставайтесь… не открывайте…» И обрыв. Шипение, густое, как пар на морозе, а за ним тишина, такая плотная, что сама стала звуком.
Игорь замер, вцепившись в руль. Улица Мира. Отдел полиции. Не расплывчатое «куда-нибудь», а конкретное место, где порядок должен ещё держаться. Где кто-то обязан слушать, даже если придётся слушать полный бред.
Перед глазами встал знакомый силуэт за столом, тот самый майор. Пересекались по работе, пореже, чем с операми, но Игорь знал: этот суровый, немногословный человек над словами не смеётся, а записывает их. И не оттого, что верит. Так положено: входящий номер, дата, подпись. Для Игоря, чья жизнь держалась на протоколах, это весило больше любой клятвы. Пока твои слова фиксируют, ты не сошёл с ума.
Ждать, пока тишина зашепчет снова, он не стал. Крутанул руль, вдавил газ. Улица Мира. Туда, где ещё есть процедура, пусть даже она трещит по всем швам.
Радио молчало, но пустой тишина не была. В ней проклюнулся другой ритм, ровный, настойчивый, будто кто-то стучал по обратной стороне динамика: точка, точка, тире. Игорь машинально потянулся к магнитоле, заглушить это чем-нибудь обычным. Пальцы замерли на полпути. Станций не было. Ни одной. Только выверенный ритм, вплетённый в тишину, как строчка, которую нельзя оборвать.
Потом нажал кнопку и переключился на флешку, ту самую, что каждый день крутилась у него по одним и тем же пробкам. Щёлкнул трек, и тишина, давившая на уши, треснула по шву, выпустив знакомый бит.
„Und wir singen im Atomschutzbunker:"
«Мы поём в атомном бункере:»
„Hurra, diese Welt geht unter!"
«Ура, этот мир гибнет!»
„Hurra, diese Welt geht unter!"
«Ура, этот мир гибнет!»
„Hurra, diese Welt geht unter!"
«Ура, этот мир гибнет!» *2
Нравился ему этот припев: в нём слышалась усталая насмешка человека, который всё понял и всё равно идёт вперёд. Нравился и немецкий. Игорь считал его выразительным: даже простая фраза звучала то приговором, то шуткой, в зависимости от интонации.
Бит лёг на дорогу ровно, привычно, как старая привычка, которую не бросаешь, потому что без неё совсем пусто. Но город тут же вклинился: скрип снега под колёсами, глухой стук трубы где-то рядом, щёлк поворотника накладывались на музыку вторым голосом. Не спорили, не заглушали, подпевали на свой лад.
И только сейчас, посреди этой рваной симфонии, Игорь понял, какой пророческой стала песня. Раньше она была фоном, способом не слышать тишину. Теперь слова били точно в цель: мир и правда шёл ко дну, а припев, казавшийся дерзкой шуткой, звучал как констатация факта.
Громкость он прибавлять не стал. Смысла не было. Пусть играет тихо. Пусть просто напоминает, что он не один в этой тишине.
Улица Мира. Центральный отдел. Если кто-то ещё держал порядок, то там. Если порядок ещё существовал, в том смысле, к которому все привыкли.
А существовал ли? Сомнение царапнуло где-то под рёбрами, и казалось, что мысль оставили висеть нарочно, чтобы она обрастала тенями.
Мир рассыпался на куски, и каждый жил по своим правилам или вовсе без них. И только эта улица, этот отдел ещё притворялись, что знают, как всё устроено.
Машина выехала на Площадь Мира. Прямо по центру, на массивном постаменте из красновато-коричневого камня, высился памятник Николаю Рязанову: фигура в мундире и треуголке застыла в сдержанном величии, руки сложены перед собой, взгляд устремлён вперёд. Справа тянулось здание Музейного центра: строгие линии фасада, крупные проёмы, тяжёлые формы, впитывавшие жёлтый свет фонарей.
Вокруг раскинулось широкое мощёное пространство, расчерченное геометрическим узором. По периметру стояли чёрные фонари в классическом стиле, между ними тянулись стройные ели, а там, где раньше зеленели островки травы, теперь лежали неровные пятна снега: рыхлого, местами подтаявшего и снова схваченного коркой льда. Кое-где из-под него торчали бурые пучки. Город будто сдался слишком быстро, и зима накрыла всё, не разбирая, что там было раньше. Вдали белели лёгкие конструкции арт-объектов, похожие на натянутые паруса.
Одинокий прохожий в тёмной куртке и джинсах шагал по площади, один из немногих, кто ещё не растворился в опустевшей тишине. Он то и дело испуганно озирался, будто ждал, что из-за угла вот-вот выскочит что-то страшное. Не тишина, к ней Игорь уже привык. Движение. Вдалеке, на перекрёстке, кто-то стоял.
Не шёл. Не шевелился. Стоял прямо на разделительной полосе, как забытая вещь. Как рюкзак на заднем сиденье. Как недопитая кружка в подстаканнике. Вещь, которую оставили, потому что человек ушёл, а вещь осталась.
Игорь сбавил скорость. Фигура была человеческая: тёмное пальто до колен, застёгнутое. Но стояла она неправильно. Так не стоит живой, остановившийся подумать. Так стоит манекен, которого поставили и забыли. Слишком ровно. Слишком неподвижно. И голова чуть повёрнута, как будто фигура что-то слушала. Не дорогу. Не Игоря. Что-то другое.
На обочине ещё одна. И ещё. Две женщины в зимних куртках, лицом к стене ближайшего дома. Не разговаривали. Не двигались. Стояли, прижавшись к кирпичу, как будто им была нужна не дверь, не укрытие, а сама поверхность. Плоская, плотная поверхность, по которой можно было...
Додумывать Игорь не стал. Нога сама вдавила педаль. Машина рванула вперёд, и фигуры в зеркале остались стоять: не обернулись, не побежали, не отреагировали. Будто машины для них не существовало. Будто Игоря не существовало.
Или существовало только то, что они слушали.
-4-
Отдел полиции номер один встретил светом в окнах первого этажа и темнотой на всех остальных. Крыльцо расчистили, но кое-где уже намело заново, и на свежем снегу тянулись следы. Много, в разные стороны, будто люди приходили и уходили, приходили и уходили, пока кто-то не сказал: «Никого больше не выпускать». На ступенях лежал обрывок бинта, кем-то обронённый. Рядом детская варежка, розовая, на резинке. Игорь переступил, не глядя, но в груди всё равно что-то дёрнуло. Варежка была из того же мира, что и детский рюкзак на заднем сиденье чужой машины. Из мира, где дети ходят в садик, теряют варежки и просят купить динозавра, а не прячутся в полицейских участках.
Дверь была не заперта. Игорь толкнул её, и его встретил запах, тёплый, человеческий, почти забытый за эту ночь: кофе, мокрые ботинки, шерсть, чей-то одеколон. Запах людей, набившихся в одно помещение и старательно делающих вид, что всё нормально. Внутри было тепло, ярко, шумно, и от этого шума становилось ещё страшнее, потому что он был живой. А снаружи живого не осталось.
Помещение, когда-то гордо звавшееся дежурной частью, хранило остатки порядка. Над входом висела выцветшая табличка с номером участка, буквы облупились, будто их царапали в спешке. Слева стойка из толстого стекла, треснувшего в одном углу и заклеенного скотчем. За ней громоздились папки, а поверх них кто-то бросил свёрнутый бушлат и термос. На стене висели схемы района, половина листов съехала и держалась на одном верхнем уголке. На доске объявлений вместо графиков дежурств белели листки с короткими записями: фамилии, адреса, пометки «вышел», «не вернулся», «ждём».
Теперь это был не участок, а временное убежище. Человек двадцать, может больше, сидели на скамьях, стояли у стен, лежали на расстеленных одеялах. Кто-то спал, свернувшись калачиком, как ребёнок. Двое мужчин, пожилой и молодой, тихо говорили в углу; пожилой держал молодого за руку, и оба молчали больше, чем говорили. Кто-то ел принесённое в пластиковом контейнере, медленно, без аппетита, просто потому что тело требовало. Женщина у стены качала младенца, а младенец молчал. Не плакал, не спал. Смотрел. И в этом молчании было что-то от тех, на улице.
А кто-то просто смотрел в стену, и Игорь узнал этот взгляд. Тот же, что у фигур на улице, только здесь, за стенами, он казался менее пугающим. Или нет. Здесь он пугал сильнее. На улице стояли чужие. Здесь сидели те, кто ещё вчера были соседями, коллегами, родителями. И в некоторых уже поселилось то, от чего Игорь вдавил педаль.
— Вы по делу или отсиживаетесь?
Голос принадлежал молодому парню в форме, лет двадцати двух, а то и меньше. Коротко стриженный, лицо серое от усталости, но глаза живые, быстрые, цепкие, как у человека, который недавно учился быть внимательным и ещё не успел это забыть. Форма сидела мешковато, словно сшитая на кого-то покрупнее, и Игорь подумал: совсем мальчишка. Три месяца назад сдавал нормативы, а теперь вот это.
Парень стоял не за стойкой, а перед ней, как будто даже в этой тесноте старался удержать границу между «служебным» и «укрывшимися». На полу рядом лежала стопка бронежилетов, сверху рация, то и дело хрипевшая обрывками фраз.
— Документы, пожалуйста, — голос ровный, без нажима, но с уже выученной твёрдостью. Он чуть наклонил голову и смотрел не в лицо Игорю, а на грудь и руки, как учили: чтобы не пропустить резкого движения.
Игорь потянулся к внутреннему карману, медленно, чтобы не спровоцировать. Пальцы на секунду замерли: он вдруг отчётливо вспомнил, что ещё неделю назад эта просьба звучала рутиной. «Права, страховка, техпаспорт», дежурная фраза, почти вежливость. Теперь в ней звенела другая реальность.
Он вытащил удостоверение и протянул двумя пальцами, чтобы парень мог взять, не сближаясь.
Младший лейтенант принял документ, не сводя глаз с Игоря, потом опустил взгляд на страницы. Пробежал по строкам, задержался на фото, снова поднял глаза. Без подозрения. Сверял: вот бумага, вот человек, сходятся ли они в этом новом, перекошенном мире.
— Губерман, — пробормотал он, скользнув взглядом по фамилии, и сразу вернулся к делу. — Судмедэксперт. Ясно. По делу, как я понимаю?
Игорь молча кивнул.
— Понял, — кивнул парень, уже не строго, а скорее устало. — Только не шуми. Тут люди отдыхают.
Рация на полу снова захрипела, и полицейский, подхватив её, вскинул голову. Рефлекс оказался сильнее усталости.
— Первый, я Второй. Перекрёсток у аптеки под контролем, движение есть: три фигуры с севера, медленно, без агрессии. Пока не сближаемся, — голос в динамике был жёсткий, торопливый, будто человек на том конце говорил быстрее, чем дышал.
— Второй, я Первый, —Он на миг прикрыл глаза, собирая мысли в кучу, и коротко бросил: — Принял. Наблюдайте.
Три фигуры с севера. Не те ли, что на площади? Игорь слегка нахмурился.
Младший лейтенант отпустил кнопку и на секунду замер, словно сам удивился, как спокойно прозвучал его голос. Потом снова посмотрел на Игоря, уже не как проверяющий, а почти как напарник, которому надо быстро всё объяснить.
— Слушай, я так понимаю, ты к Иванычу? — сказал он тише, почти шёпотом, чтобы не услышали те, кто сидел ближе к стене.
Игорь на мгновение замер от такой проницательности. Иваныч — майор Иванченко, начальник отдела. Это имя он и надеялся услышать, и оно же означало: всё настолько плохо, что Иваныч сам на посту. Игорь знал его по прошлым выездам: когда в городе случалось что-то крупное, судмедэкспертов сводили с дежурным майором, чтобы не тратить время на знакомство. Да и город был не из тех, где имена не прилипают друг к другу.
— Да, — сказал он. — К Иванычу.
— Пойдём, отведу, пока тихо, — лейтенант кивнул в сторону коридора. — Меня зовут Влад, Влад Фокин. Если что, я в курсе дела.
Они пошли по коридору, мимо закрытых кабинетов, мимо доски объявлений. На ней висел листок: «График дежурств на декабрь». Игорь мельком отметил: октябрь ещё не наступил, а строчки пусты. Как будто никто уже не собирался ничего отмечать.
Влад шёл чуть впереди, и в его походке была та особая неторопливость, которая бывает у людей, нарочно себя замедляющих, чтобы не сорваться в панику.
Флегматичность, но не природная, а выученная. Игорь видел такое у стажёров в морге: двигались медленно, потому что быстро значит суетиться, суетиться значит бояться, а бояться значит признать, что что-то не так.
Кабинет майора Иванченко оказался тесным, словно его проектировали не для работы, а, чтобы просто было где сидеть, когда всё летит к чертям. Два стола почти вплотную: на одном громоздились папки, на другом стояли пустая пластиковая бутылка, стопка бланков и старый механический будильник, показывавший 02:28. В углу массивный тёмный сейф, лишний в этой тесноте. На мониторе крутилась заставка, бесконечный серый градиент, который никто не удосужился сменить.
За окном, на подоконнике, лежала расстеленная карта города. Карандашом были обведены кварталы, и круги росли от центра наружу, как волны от брошенного камня. Только эти волны не затихали. Они ширились и накрывали всё новые улицы.
Сам Иваныч, плотный, седой, с лицом, на котором усталость лежала как вторая форма, сидел за столом и быстро писал в потрёпанном блокноте. Карандаш двигался с механической точностью, словно каждое слово надо было успеть зафиксировать, пока оно не растворилось в новом шуме города. Когда вошли, он поднял глаза не сразу: сначала дописал фразу, которую нельзя было обрывать. Скользнул взглядом по Игорю, кивнул Владу:
— Докладывай.
Влад коротко, по-уставному перечислил: обращения, возвраты нарядов, поведение «вернувшихся», странные аномалии, не влезавшие ни в логику, ни в здравый смысл. Игорь слушал и понимал: Влад говорит так нарочно, чтобы не сорваться, чтобы держать себя в руках.
Когда Влад закончил, майор откинулся на спинку стула, и тот скрипнул, будто тоже устал. Фуражку майор не снял, воротник не расстегнул, только на секунду замер, прислушиваясь не к словам, а к тому, что за ними. Потом посмотрел на Игоря:
— Ты зачем приехал? — Он явно его узнал. Память на лица у Иваныча была профессиональная.
Игорь тянуть не стал:
— Друг пропал. Макс Поташёв. Мы со школы дружим. Он игры делает. Вчера позвонил, сказал, приехал, хочет повидаться. Я и предложил заехать ко мне в морг, он такое любит, мрачное, странное. Всегда говорил: «Ты мне лучший материал для хоррора даёшь».
Иванченко чуть нахмурился, но не от недоверия: он пытался уложить странную деталь в общую картину. Разработчик игр и морг.
— Поташёв, — повторил он, записывая фамилию в блокнот. — Не слышал раньше. Игры — это компьютерные?
— Да. Инди-хорроры. В последнее время про заброшки разные, про аномальные зоны...
Иванченко кивнул, но не потому, что проникся. Он фиксировал. Для него это была не биография друга, а ещё один штрих к делу.
— И что дальше было? — сказал Иваныч.
— Он приехал где-то в одиннадцать. Мы зашли, я начал показывать: обычный осмотр, тело, мужчина сорока двух лет, найден в подъезде на Семафорной. Ничего особенного. Макс стоял рядом, шутил, как всегда. И тут...
Игорь замолчал. Слова, которые предстояло произнести, звучали как бред, и он это знал.
— Что «тут»? — Иванченко спросил ровно, но карандаш в его руке замер.
— Тело встало.
Влад у двери шевельнулся. Иванченко не шевельнулся, только посмотрел на Игоря так, будто ждал, что тот сейчас скажет: «Шучу». Игорь не сказал.
Иваныч молчал, и в этом молчании не было ни скепсиса, ни внезапной веры, только усталость и отработанный рефлекс. За эту ночь через его кабинет прошли люди с самыми разными историями: кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то вообще не мог выдавить ни слова. Он записывал всех. Не потому, что верил каждому, а потому что таков порядок: принять заявление, зафиксировать данные, присвоить входящий номер. Так он удерживал рассыпающийся мир хотя бы в пределах журнала учёта. Но по лицу майора Игорь видел: в глубине души тот понимает, что это начало конца.
Игорь держался иначе. Не метался, не хватал майора за рукав, не сыпал обрывками фраз. Говорил ровно, сухо, цифрами и фактами: время, температура в боксе, состояние тканей, отсутствие признаков насильственной смерти. Язык протокола, тот самый, на котором Иваныч привык вести дела. Люди в острой панике так не говорят: паника ломает речь, а у Игоря она была собрана, как отчёт. И майор, наслушавшийся за ночь криков и бессвязных обвинений, поймал себя на том, что впервые за вечер не тянется к кнопке вызова дежурного наряда. Этот человек не бился в истерике. Он докладывал. А доклады Иваныч слушать умел.
— Я серьёзно, — продолжил Игорь. — Тело лежало под простынёй. Мёртвое. Протокол заполнял я сам: окоченение, трупные пятна, температура двадцать два. Всё по списку. Я отвернулся на секунду. Повернулся — простыня смята, тело на ногах. Шлёпает босиком по кафелю и уходит в темноту коридора. Мы оба видели. И Макс, и я.
— Вы оба видели, как мертвец встал и ушёл, — Иванченко произнёс это медленно, без интонации, будто раскладывал слова на столе, чтобы рассмотреть каждое.
— Макс узнал морзянку не потому, что он какой-то сверхчуткий, а потому что набил руку. Ещё в универе, ради прикола, записался в кружок радиолюбителей. Думал, будет здорово собрать приёмник и слушать, как где-то в эфире люди ведут разговоры. Кружок быстро надоел, но кое-что он запомнил намертво: ритм SOS, самые частые буквы, как отличать длинные сигналы от коротких даже сквозь треск.
А потом это пригодилось для игр. В одном из прототипов у него игрок слышит стук из вентиляции, и если не поймёт, что это код, не получит подсказку и застрянет. Стук Макс записывал сам: бил линейкой по столу, потом подгонял темп в редакторе. Так что, когда в коридоре пошёл этот ровный механический ритм, не шаги и не капли, а именно «тук-тук... тук-тук-тук», Макс сразу выцепил знакомый паттерн. Мозг щёлкнул: «Ага, это не случайность, тут есть смысл». И он первым разобрал: «Я жив. Здесь. Мама. Холодно».
Слово «Мама» повисло в кабинете, тяжёлое и неуместное среди протоколов и сводок.
— Мёртвые стучат морзянкой, — повторил Иванченко. Не вопрос. Факт, который надо зафиксировать, прежде чем идти дальше.
— Не только. Их было трое. В коридоре. Стояли, стучали по стенам, по дверям. Глаза закрыты, но чувствовали нас, по теплу, по звуку. Один после вскрытия, с Y-образным швом на груди. Мы шли к выходу. Они двинулись к нам.
Игорь сглотнул. Руки лежали на коленях, и он не шевелил ими, будто боялся, что они дрогнут.
— Мы отбились. Пожарным крюком и топором со щита. Мужчину с разрезом я ударил дважды. Первый раз в грудь, в шов. Остановился на секунду, но не упал. Второй раз в основание черепа. Упал. Старик схватил Макса за ногу, мёртвой хваткой. — Голос дрогнул, но Игорь тут же его выровнял. — От них идёт холод... не морговский, другой. Как будто ледяную воду вливают в вену. Ногу Максу свело, а ещё он мышцу порвал, когда вырывался.
Иванченко поднял голову от блокнота:
— Кто первым полез? Они или вы?
— Они. Мы шли к выходу, они повернулись и двинулись на нас. С закрытыми глазами, по теплу, по звуку шагов. Мы встали, они пошли. Не набросились, именно пошли. Тянулись.
Иванченко кивнул, записал. Потом карандаш замер:
— Этот холод, о котором ты говоришь. От хватки. Он только в ноге? Или шёл дальше?
Игорь не сразу ответил. Будто сам только сейчас об этом подумал.
— В ноге. От голени вверх, к колену. Макс кричал, и не от боли, от холода. Я ударил старика по руке, кость хрустнула, пальцы разжались. Макс отскочил. Холод остался, но дальше колена не пошёл. По крайней мере, он не говорил.
— Не говорил или ты не спрашивал? — Иваныч смотрел тяжело.
Игорь открыл рот и закрыл.
— Не спрашивал. Думал только о том, чтобы выбраться, запереть дверь, уехать. Что холод от мертвеца может пойти дальше, в кровь, в ткани, ещё куда-то, мне в голову не пришло. Не хотел думать.
— Рана была открытая, — медленно произнёс Иваныч. — Кожа разорвана. И мёртвая рука держала его прямо за рану. Сколько? Секунду? Две?
— Секунды три. Может, четыре.
Иваныч помолчал. Потом записал что-то в блокнот, коротко, две-три строчки. Что именно, Игорь не видел, но по тому, как майор давил карандашом, почти продавливая лист, понял: это не наблюдение. Это пометка. Острая, как скальпель.
«— Значит, Максим мог быть заражён», — сказал Иваныч ровно, как зачитывают диагноз. — Мы не знаем, что это: инфекция, реакция, что-то другое. Но контакт был. Открытая рана, мёртвая ткань, холод, который шёл вверх. Если это передаётся через кровь или кожу, у Максима мог начаться процесс.
— Он не был как они, — Игорь почти выкрикнул, но тут же задавил голос. — Он хромал, ругался, шутил. Он был живой.
— Пока ты его оставил, — Иваныч не смягчил, слов помягче искать не стал. Сказал, как есть. — Может, и сейчас живой. А может, уже нет. Или уже не совсем.
Влад у двери побледнел. Иваныч не побледнел: он и так был белым, усталость съела весь цвет.
— Макс еле переставлял ноги. Нога не держала. До ординаторской я почти тащил его на себе. Дверь железная, замок есть. Я запер его там. Он сказал: «Уезжай, вызови помощь, вернись». Я обещал.
Игорь замолчал. В кабинете стояла тишина тяжелее слов.
«— И ты уехал», — сказал Иваныч. Не упрёк, констатация.
— Уехал. Один. По коридору добрался до выхода, до машины. Стук везде: слева, справа, спереди. Та же морзянка. Те же слова. Я сел в машину и поехал. Думал, в дежурную часть, в скорую, куда угодно. А по дороге видел людей и понял, что это не только в морге. Это везде.
Иваныч посмотрел на Игоря долгим тяжёлым взглядом, каким смотрят, когда уже слышали такое от троих за вечер, но каждый раз надеются, что хоть один окажется вруном.
— Какого чёрта ты его туда потащил? — спросил он. В этом вопросе не было злости, только усталое недоумение человека, и без того перегруженного.
— Он сам хотел. Ему нужна была реальность, для игр, для правдоподобия. А я обрадовался, что он приехал. Мы не виделись полгода. Кто ж знал, что так будет...
Иваныч помолчал. Потом медленно провёл ладонью по лицу. В этом жесте было столько усталости, что она казалась физической, как тяжесть, которую можно стряхнуть, если постараться.
— Ладно, — сказал он наконец. — Значит, так. У нас тут тоже не сахар. Влад, садись. Игорь, слушай.
Игорь кивнул. Ему нужно было услышать это от того, кто фиксирует, кто ведёт учёт. Чтобы не сойти с ума.
— Первое обращение в одиннадцать сорок. Звонок от гражданки, улица Ленина, дом тридцать два. Муж вышел за сигаретами и не вернулся. Через двадцать минут ещё звонок, соседи. Потом ещё пятнадцать обращений. К часу тридцать. Начали отправлять наряды. — Иваныч помолчал, карандаш на секунду замер. — Наряды возвращались. Без людей. С отчётом: «Всё на месте, людей нет». Как будто... — он запнулся, и ровность дала трещину: — Как будто пропали. Вот были, и нету. Но это ещё не всё. Некоторые возвращались. Приходили домой, в магазины, обратно... сюда, даже. Но другими. Уже не людьми. Мы стали звать их «обращёнными»: просто слово, чтобы как-то называть. В журнале так и пишу.
Влад, не выдержав, подал голос от двери:
— Стоят, слушают, не реагируют. Если тронуть, реагируют, но не как люди. Как будто тело работает, а внутри... — он замялся. — Короче, не реагируют. И всё время слушают.
Игорь заметил, что Влад будто стыдится своих слов: говорит не по протоколу, а по-бытовому, и это его коробит.
— Это не всё, — Игорь заговорил медленно, подбирая слова, словно каждое проверял на реальность. — Я видел других. По дороге. Они ещё живые. Кричат, ломятся в двери, кидаются на тех, кто рядом, и не узнают своих. Они страшнее ваших обращённых. Обращённые хотя бы стоят тихо.
— Знаю, — кивнул Иваныч, и карандаш снова пошёл по бумаге. — По рации то же передавали. На Алексеева наряд налетел на двоих таких, ещё живых, но уже не людей. Кинулись на сотрудников. Кусались. Пришлось уходить, всех не остановишь. — Он поднял на Игоря тяжёлые усталые глаза. — Значит, две породы, да? Те, что уже ушли, и те, что ещё на полпути. И полпути, судя по всему, страшнее конца.
— А те, кто на улице? — Игорь торопливо перебил майора.
— Те хуже, — ответил Влад по-протокольному, но костяшки его сжатых кулаков побелели. — Они прижимаются к поверхностям. Стены, столбы, заборы. Как будто им нужен контакт. Не с человеком, с поверхностью. Может, через стену лучше слышно?
Игорь промолчал.
— Ты думаешь, они передатчики чего-то? — спросил Иваныч.
Игорь снова промолчал. Ответ он знал: да. Город стал своего рода телеграфом, бетон проводником, а те, кто прижимался к стенам, ловили сигнал.
— А больница? — спросил Игорь, и не с бухты-барахты. Он вспомнил Эмбер Стрельцову, вирусолога-инфекциониста из третьей городской. Они работали вместе почти год: она брала анализы, он делал вскрытия. Когда поступал подозрительный труп, звонили сперва ей, потом ему. Двое людей, которые первыми видели то, что другие предпочитали не замечать. Если в больнице что-то творилось с телами, живыми или мёртвыми, она знала бы первой. Она и должна была знать.
Иванченко вдруг резко поднял голову, не на Игоря, а словно сквозь него, туда, где за стенами города что-то щёлкало, стучало, шептало.
«— Больницу мы закрыли час назад», — сказал он глухо. — По периметру оцепление. Никто не входит, никто не выходит. Но знаешь, что самое странное? — Он постучал карандашом по столу: тук-тук-тук, пауза, тук-тук.
В кабинете повисла пауза, плотная, тяжёлая, как воздух перед грозой. Игорь почувствовал, как по спине ползёт тот самый холод, который он ощутил в морге, когда мёртвое тело шагнуло из темноты.
«— Максим там», — сказал он. — В ординаторской. За железной дверью. Я запер его, когда всё началось. И Эмбер, моя знакомая, вирусолог-инфекционист, тоже там. Если кто-то и может сказать, что это за хрень и как она передаётся, то она. Мы с ней работали. Она не паникёр, она учёный. Будет собирать данные, даже если вокруг всё рушится. Она так устроена.
Игорь помолчал, потом заговорил быстрее, не от страха, а потому что куски наконец складывались, и он боялся потерять нить.
— Слушайте. Я не знаю, что это. Вирус, паразит, что-то ещё, не берусь назвать. Но вот что я вижу. Тело в морге показало признаки жизни через шесть часов после фиксации смерти. Макс был рядом, он заперт, и я не знаю, что с ним. На улице пустая машина, водитель исчез без следа, вещи на месте. Это не отдельные случаи. Это одна цепь. И звенья в ней — тела. Мёртвые, которые перестают быть мёртвыми. Живые, которые перестают быть живыми. А между этими состояниями ритм. Стук.
Точка, точка, тире. Будто кто-то передаёт сигнал, и сигнал этот не информация. Это инструкция. «Встань». Или «уйди». Или просто «стань частью».
Он посмотрел на Иванченко, потом на Влада, который стоял у двери, привалившись к косяку, и слушал с каменным лицом.
— Эмбер наш ключ. Если она ещё на ногах, у неё есть данные. Мы возьмём у Макса образцы, анализы.
«— Это крайне небезопасно и безрассудно», — сказал майор, грозно глядя на Игоря.
— Я в курсе, но другого выхода нет, — продолжал Игорь. — Она работает именно так: сначала фиксирует, потом делает выводы. Если кто-то в этом городе понимает, как патоген прыгает из трупа в живого, то это она. Мне нужно попасть туда. Добраться до её данных и до Макса, пока ещё есть что доставать.
Иваныч долго смотрел на него. Потом медленно положил карандаш на стол. Провёл ладонью по лицу, но не от усталости, а оттого, что принимал решение.
«— Хорошо, но идёшь один», — сказал он. Не спрашивая. Утверждая. — Людей я тебе дать не могу, они мне самому нужны.
Иваныч выдвинул ящик стола, порылся под папками и достал пистолет: Макаров, старый, с потёртой рукоятью. Положил на стол, придвинул к Игорю. Сталь глухо стукнула по столешнице, и в наступившей тишине звук получился непозволительно громким.
— Заряжен, — сказал он ровно. — Семь в магазине, один в патроннике. Восемь всего. Больше патронов нет.
Игорь не притронулся. Он смотрел на пистолет так, как смотрят на то, что вдруг перестало быть строчкой в протоколе и стало вещью, которая работает.
— Второе, — Иваныч наклонился и достал из-под стола рацию, такую же, как у Влада, только потуже перемотанную изолентой. Поставил рядом с пистолетом. — Один канал, второй, и третий, наш, пустой. Выйдешь на третий, я услышу. Что бы ни случилось.
— А если не услышите? — тихо спросил Игорь.
— Значит, слышать стало некому, — Иваныч поднял на него глаза, и в них не было ни драмы, ни жалости. Только учёт. — Тогда и рация не нужна. Но она, скорее всего, понадобится раньше, чем пистолет. Пистолет — это когда всё остальное уже попробовали.
Влад переглянулся с Иванычем, коротко, по-рабочему, как переглядываются люди, не раз вместе закрывавшие смену. Иваныч кивнул, будто тот спросил о чём-то без слов.
Игорь взял рацию и пистолет. Они оказались гораздо тяжелее, чем выглядели.
«— Влад, проводи его до выхода», — сказал Иваныч, уже поворачиваясь к бумагам. — Коротким маршрутом, через коридор. Не через зал.
Влад кивнул, не задавая вопросов. Он был из тех, кому не нужно объяснять дважды.
Иваныч повернулся к Игорю:
— Если Стрельцова жива и у неё есть хоть что-то, передай мне. По рации. Не обещаю, что поверю. Но если совпадёт с тем, что я вижу здесь... — он махнул рукой в сторону двери, за которой гудел переполненный зал дежурной части, — тогда, может, мы ещё успеем что-то сделать. И не сдохни по дороге. Мне лишние трупы не нужны.
Игорь кивнул. Развернулся. Влад уже ждал в дверях, придерживая их плечом.
«— Просто так оружие не суют», — сказал Влад, когда они вышли в коридор. — Он тебе говорит: иди и возвращайся. Иначе зачем бы он дал тебе рацию? Чтобы ты кричал нам, что ты обращённый? Нет. Чтобы мы знали: ты ещё ты.
Они шли по коридору быстро, почти бежали. Влад впереди, Игорь следом. Стены были тонкими, и Игорь слышал, как за ними кто-то бормочет, кто-то плачет, кто-то монотонно, как заезженная пластинка, повторяет одно и то же слово. Воздух пах потом, страхом и остывшим кофе. Обычный запах полицейского участка в необычную ночь.
Лестница. Один пролёт вниз. Дверь. Боковой коридор, ведущий к пожарному выходу.
И тут крик.
Не из-за двери. Из-за спины. Из зала дежурной части, мимо которого они только что прошли. Короткий, сдавленный, как будто человека ударили под дых. Потом второй, женский, с другой нотой: не боль, ужас. Потом третий, четвёртый, и крики слились в один сплошной звук, словно кто-то открыл вентиль и выпустил наружу всё, что люди держали в себе до этой минуты.
Влад остановился. Обернулся. Лицо не изменилось, только мышцы на челюсти дрогнули.
— Беги, — сказал он. — Не оборачивайся.
— Что там?..
— Беги, Игорь. Сейчас.
Влад бросился назад, к залу. Игорь видел, как он на ходу выхватил пистолет, не замедляясь. Потом услышал выстрел: один, короткий, сухой. Второй. Потом очередь, уже не разобрать, сплошной треск, как будто кто-то рвал плотную ткань.
Игорь стоял в коридоре секунду. Может, две. Хватило, чтобы понять: вернись он, не поможет. Он не боец, не силовик, не тот, кто остановит панику в замкнутом пространстве. Его оружие — скальпель, микроскоп и протокол. А прямо сейчас в закрытой больнице сидит запертый Макс и, возможно, живая Эмбер с данными, нужными не ему одному. Всем.
Он развернулся и побежал к выходу.
За спиной стреляли. Кричали. Что-то тяжёлое грохнуло об пол: то ли стол, то ли человек. Игорь не оглянулся. Не потому, что не хотел. Он знал: оглянется и остановится. А остановиться сейчас значило предать всех, кто ещё мог ждать.
Дверь. Улица. Мороз ударил в лицо, как пощёчина. Машина стояла там, где он её оставил, тупо, надёжно, как вещь, которая не знает хаоса. Игорь сел, завёл двигатель, врубил фары. Руки не тряслись. Затряслись бы, останься он. Он вдавил газ и поехал в ночь, где стучали трубы, щёлкали провода и шептал бетон, а за спиной, в участке на улице Мира, люди стреляли в то, во что стрелять было бессмысленно.
Ночь была бы совсем немой, если бы не магнитола. Сначала из колонок ударил звук, короткий, сухой, с дребезжащим эхом. Как хлопок петарды. На секунду накрыло воспоминанием о далёких, спокойных временах.
А потом исполнитель вдруг заговорил как будто голосом Макса: трек из той самой подборки, которую Игорь так и не стёр.
«Ничего не происходит случайно
Не прольётся даже капелька крови
Сценаристы всё решат изначально:
Кто умрёт, а кто станет героем
Неудачно могло быть начало
Неправильно распределены роли
Но ты режиссёр своего счастья
И ты изменишь этот видеоролик
Не боишься ошибиться ни в чём ты —
Это твоя кинолента
В каждом фильме есть доля расчёта
И доля эксперимента
Ты забыл, каково быть актёром
И всё ждать хэппи-энда
Ты сам себе стал режиссёром
С этого момента…» *3
«— Ну надо же», — сказал Игорь вслух, в пустой салон, и впервые за ночь усмехнулся по-настоящему. — Сценаристы, значит.
Слова ничего не весили. Просто занятное совпадение, а за эту ночь таких набралось порядком, и холодок по спине шёл уже не от страха, а от чего-то вроде смешка вселенной. Объяснять ему было нечего. Он видел это сам: тезисы, диктофон, портрет над столом. Всё это было на самом деле, у Макса, ещё тогда, в другой жизни.
Игорь прибавил газу.
Перед ним стояла задача.
Не спасти мир. Добраться до больницы, найти Эмбер, взять образцы.
А там посмотрим.
Главное — не отваливаться.
Ведь ничего не происходит случайно.
ПРИМЕЧАНИЯ
________________________________________
*1 Крайм Волшебник — «Ошибка Навигатора» (vs. Mc Nix, 6 раунд 9-го Официального баттла hip-hop.ru), 2011 (Источник: авторская публикация исполнителя на портале hip-hop.ru). Название песни и имя исполнителя используются в тексте как художественный элемент для создания атмосферы. Воспроизводится фрагмент припева (дословно). Использование отдельных фрагментов текста песни в некоммерческих художественных целях допускается в соответствии со ст. 1274 ГК РФ (свободное использование произведения) при указании автора и источника. Произведение не используется в коммерческих целях.
________________________________________
*2 Группа K.I.Z. при участии Хеннинга Мая (AnnenMayKantereit) — «Hurra die Welt geht unter», 2015 (Источник: одноимённый альбом «Hurra die Welt geht unter», официальный релиз). Упоминание названия песни и группы используется в тексте как художественный элемент для создания атмосферы. Воспроизводится фрагмент припева (дословно, с переводом). Использование отдельных фрагментов текста песни в некоммерческих художественных целях допускается в соответствии со ст. 1274 ГК РФ (свободное использование произведения) при указании автора и источника. Произведение не используется в коммерческих целях.
________________________________________
*3 Группа 100 Атмосфер (1ntroVert) (Владимир Коваль) — «Сам себе режиссёр», 2012 (Источник: сингл «Сам себе режиссёр», официальный релиз; текст по данным портала Genius и Яндекс Музыки). Название песни и имя исполнителя используются в тексте как художественный элемент для создания атмосферы. Воспроизводится фрагмент припева (дословно). Использование отдельных фрагментов текста песни в некоммерческих художественных целях допускается в соответствии со ст. 1274 ГК РФ (свободное использование произведения) при указании автора и источника. Произведение не используется в коммерческих целях.
________________________________________