Цикл «На грани миров». Глава 17. «Гора слышит»
---
Утро началось с того, что гора замолчала.
Не постепенно, не как человек, который засыпает, — а сразу, будто выключили звук. Странник первым это почувствовал: он стоял у входа в пещеру, держал фляжку, собирался идти к источнику, — и замер. Нога, занесённая над порогом, не опустилась. Рука, сжимавшая фляжку, — не разжалась. Лицо, которое было молодым и спокойным, стало другим: не испуганным, а — настороженным, как у зверя, который слышит то, чего не слышат другие.
Страннику было пятьдесят. Выглядел он на тридцать пять — не больше. Длинные чёрные волосы падали на плечи, ни одной седой пряди, и лицо — красивое, молодое, с тем особым выражением, которое бывает у людей, которые пьют живую воду каждый день: кожа — гладкая, глаза — ясные, ни морщины, ни тени, будто время решило обойти его стороной. Но глаза — глаза были старше лица. Глубже, темнее, с тем взглядом, который вырабатывается за тридцать лет брожения, когда видишь слишком много и запоминаешь всё.
— Тихо, — сказал он, хотя никто не спрашивал.
Ольга, которая шла по коридору в спортивном костюме, остановилась. Мысленно — как каждое утро, как каждый день — она повторяла «Господи Иисусе Христе, помилуй нас». Коротко, привычно, без пафоса, как повторяют дыхание: не задумываясь, не останавливаясь, просто — потому что без этого нет дня. Ольга была церковной, с детства, от Надежды, которая научила её молиться раньше, чем читать. И сейчас, остановившись в коридоре, она не произнесла вслух ни слова — но губы шевелились, и сердце знало: ещё одна молитва, ещё один день, ещё одна опора.
— Что? — спросила она Странника.
— Гора замолчала.
Ольга прислушалась. Она не слышала гору так, как Странник, — она не чувствовала ноту, не слышала пение Твореня. Но она чувствовала другое: вибрацию, которая всегда была — тихая, ровная, как сердцебиение за стеной, — исчезла. Корабельная палуба под ногами была мёртвой. Не холодной, не твёрдой — мёртвой, будто пол стал обычным металлом.
— Папа! — крикнула Ольга.
Анатолий вышел из каюты — быстро, по;военному, застёгивая куртку на ходу. Сорок лет, боевой пловец, элита. Те, кто думает, что боевые пловцы работают только под водой, ничего не знают о боевых пловцах. Они работают везде: под водой, на воздухе, на суше, в горах, в городах, в джунглях, в ледяной воде и в раскалённой пустыне. Они — те, кого учат не столько плавать, сколько — выживать. Анатолий был из таких: невысокий, жилистый, с лицом, на котором двадцать лет службы оставили следы, похожие на шрамы от ветра, и с руками, которые одинаково уверенно держали и гидрокостюм, и автомат, и штурвал, и дочерью за руку, когда она была маленькой.
— Что случилось?
— Гора замолчала.
Анатолий посмотрел на Странника. Тот стоял у пещеры — молодой, красивый, с длинными чёрными волосами, но с глазами, которые видели больше, чем показывало его лицо. Анатолий знал: Странник старше его на десять лет. Но выглядел — моложе. Живая вода, целебная, из корабельного источника, которую Странник пил каждый день, делала своё.
— Странник, — Анатолий нахмурился. — Что значит «замолчала»?
— Значит — не поёт. Не дышит. Не отзывается. Тропы — невидимы. Камни — молчат. Вода — не течёт.
— Вода?! — Надежда выглянула из каюты. — Как — не течёт?
Странник повернулся к ней — медленно, будто каждое движение стоило усилия:
— Гора — живая. Когда живое молчит — оно или спит, или… болеет. Или — зовёт.
— Зовёт? — переспросила Ольга.
— Зовёт. Не словами. Тишиной. Тишина — это крик, который слышат те, кто умеют слушать.
---
Пригов был в рубке через минуту. Он тронул панель «Обзор» — и объёмная карта, которая всегда вращалась в воздухе живой, тёплой, с красными точками людей и жёлтыми точками энергии, — остановилась. Потухла. Экран был чёрным.
— Диагностика, — сказал он, трогая панель.
Система ответила — текстом, который побежал по экрану:
«Резонанс — ноль. Энергия горы — не детектируется. Силовое поле — стабильно, на резервной мощности. Связь через камни — не активна. Маскировка — активна. Сканнирование — частично.»
— Частично? — Пригов стукнул по панели. — Что значит «частично»?!
«Внешний скан — активен. Внутренний скан горы — недоступен. Система не получает данные от горных структур.»
Пригов выпрямился. Посмотрел на Анатолия, потом на Игоря Петровича, который уже бежал по коридору с планшетом, потом на Странника, который стоял у двери и молчал.
— Идеи?
Игорь Петрович посмотрел на экран:
— Гора закрылась. Не от нас — от всего. Будто черепаха в панцирь. Это не атака, не сбой — это… защита.
— От чего?
— Не знаю. Но если гора защищается — значит, что;то есть, от чего защищаться.
Пригов тронул «Связь» — мёртво. Канал резонанса камней молчал. Телефонная связь — работала, но через спутник, через обычные частоты, которые можно было перехватить.
— Связь только внешняя, — сказал он. — Внутренняя — мертва. Мы — глухие.
— Не совсем, — тихо сказал Странник. — Мы — не глухие. Гора — нас слышит. Мы её — нет. Это не глухота. Это — односторонняя тишина.
— И что делать?
— Звать.
— Как?
— Так, как зовут живого. Не прибором. Голосом. Молитвой.
---
Отец Сергий стоял у переборки — чёрная ряса, наперсный крест, лицо, которое было одновременно жёстким и добрым. Он молчал с того момента, как вошёл в рубку, и молчал — но не растерянно, а сосредоточенно, будто слушал не разговор, а то, что было за ним.
— Владимир Викторович, — наконец сказал он. — Можно?
Пригов кивнул:
— Говорите.
— Гора — живая. Вы сами это сказали. Зарень — живая. Творень — живой. Всё здесь — живое. А живое — не лечат приборами. Живое — зовут.
— Как? — повторил Пригов.
— Молитвой. Не ритуалом, не обрядом — молитвой. Той, которая идёт от сердца. «Господи Иисусе Христе, помилуй нас». Просто, коротко, искренне. Если гора слышит — она отзовётся.
Пригов помолчал. Посмотрел на Анатолия — тот кивнул. На Надежду — та сложила руки. На Игоря Петровича — тот открыл рот, закрыл, и тихо сказал:
— У нас нет других вариантов.
— Есть, — сказал Странник. — Но эта — лучшая.
---
Отец Сергий вышел из рубки и пошёл по коридору — медленно, ровно, с тем шагом, который бывает у священников, когда они несут не себя, а то, что больше их. За ним — Анатолий, Ольга, Странник, Надежда, Завьялов, Игорь Петрович, Владимир, двое боевых пловцов, четверо солдат охраны. Все — молча.
Они вышли к пещере — к той самой, с гранитными стенами и прожилками, которые всегда светились, будто внутри камня пульсировало драгоценное сияние. Сегодня — не светились. Стены были просто камнем. Серым, холодным, мёртвым.
Отец Сергий остановился у входа. Положил ладонь на камень — и замер. Камень был холодным. Не прохладным, как всегда, а — холодным, как могильная плита.
Он перекрестился — медленно, крестное знамение легло на камень, — и начал:
— Господи Иисусе Христе, помилуй нас.
Тихо. Просто. Без кадила, без епитрахили, без ладана. Просто — слова, произнесённые человеком, который верит в то, что говорит, и обращается не к камню, а к Тому, Кто выше камня.
— Господи Иисусе Христе, помилуй нас.
Анатолий стоял рядом — боевой пловец, человек, который работал в глубине, где нет света и нет звука, — и молчал. Но губы его шевелились — тихо, беззвучно, будто он повторял те же слова, которым его учила мать, когда он был маленьким и боялся темноты.
Ольга — стояла за отцом. Мысленно — как всегда, как каждый день — она повторяла: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас». А потом — «Отче наш, Иже еси на небесех…» — тихо, привычно, тем голосом, которым молятся не напоказ, а для себя, когда некого слушать, кроме Бога и горы.
Странник — за Ольгой. Надежда — рядом, с животом, который уже был заметен, с лицом, которое было бледным, но спокойным. Завьялов — у переборки, с карандашом, который он вертел в пальцах, потому что руки не знали, куда деться. Игорь Петрович — с планшетом, который был мёртв, как и всё остальное.
— Господи Иисусе Христе, помилуй нас.
Третий раз. И — ответ.
Не звук. Не свет. Не тепло. — Вибрация. Еле;еле, как первый удар сердца, который возвращается после остановки. Камень под ладонью отца Сергия дрогнул — не сдвинулся, а именно дрогнул, будто кто;то глубоко, очень глубоко, услышал и вздохнул.
— Слышите? — шепнула Надежда.
— Тихо, — сказал Пригов, который стоял позади всех и слушал — не ушами, а всем телом, как учат в Управлении: «Когда не знаешь, что искать — ищи всё».
Отец Сергий продолжал — ровно, спокойно, голосом, который не усиливался и не ослабевал, а шёл, как река, которая течёт не потому, что её толкают, а потому, что она — есть:
— Господи Иисусе Христе, помилуй нас.
Вибрация — усилилась. Камень — потеплел. Не резко, а постепенно, будто кровь приливала к замёрзшим рукам. Прожилки на стенах — мигнули. Один раз. Слабо. Будто кто;то открыл глаза и тут же закрыл.
— Ещё, — тихо сказал Странник. — Не останавливайтесь.
— Господи Иисусе Христе, помилуй нас.
Прожилки — загорелись. Не все, но — многие. Голубые, тёплые, живые, они побежали по стенам, как ручьи по камню, и пещера — ожила. Не полностью, не так, как раньше, но — ожила. Воздух — потеплел. Пол — завибрировал. И далеко, глубоко, в самой сердцевине горы, что;то загудело — тихо, ровно, как мотор, который заводится после долгой стоянки.
Игорь Петрович посмотрел на планшет — экран мигнул, погас, мигнул снова, и на нём — цифры. Живые. Бегущие. Резонанс — растёт. Энергия — растёт. Связь — активна.
— Возвращается, — прошептал он. — Потихоньку. Но — возвращается.
Пригов подошёл к панели, которая висела у входа в пещеру, — корабельной, выносной, — и тронул «Обзор». Карта — мигнула, погасла, мигнула — и развернулась: объёмная, живая, с красными точками людей и жёлтыми точками энергии. Но — не вся. Часть карты — слева, у дальней стены горы — была тёмной. Серой. Мёртвой.
— Не вся, — сказал Пригов. — Часть — молчит.
— Часть — это лучше, чем всё, — сказал Странник. — Гора — просыпается. Но не сразу. Как человек: сначала дышит, потом открывает глаза, потом — встаёт.
Отец Сергий перешёл к «Отче наш» — и голос его стал глубже, будто молитва, которая зналась наизусть, вдруг зазвучала впервые:
— Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…
Камень под его ладонью стал — тёплым. Не нагретым, а тёплым, как бывает тёплой кожа живого существа. Прожилки на стенах — загорелись ярче, и голубой свет заполнил пещеру, как заполняет комнату утреннее солнце: не сразу, а постепенно, и ты не замечаешь, как становится светло, пока не посмотришь — и не увидишь.
Потом — «Честнейшую Херувим». Короткая, древняя, та, которую поют в каждом храме, от деревенского до кафедрального, и которая звучит одинаково — потому что не зависит от голоса, а зависит от веры:
— Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу, Тя величаем…
И гора — отозвалась. Не громче, а — глубже. Будто молитва прошла сквозь камень, сквозь толщу, сквозь время, и достигла того, что было ниже камня, ниже горы, ниже земли — самого сердца, которое билось и ждало, когда его позовут.
---
В этот момент из тёмной части карты — из серой, мёртвой зоны — вышел сигнал. Не звук, не точка, а — импульс, который прошёл по экрану, как волна по воде. Один. Потом — второй. Потом — третий. Равномерно, как удары сердца.
— Что это? — Пригов нахмурился.
— Это не сигнал, — сказал Странник. — Это — зов. Гора зовёт. Не нас — поселенцев.
— Поселенцев?!
— Их. Они — её дети. Она — их мать. Когда мать болеет — дети приходят.
---
Поселенцы пришли.
Не все — но многие. Двадцать, может — тридцать. Женщины — коротко стриженные, мужчины — с длинными косами, в серо;стальных комбинезонах с серебристой каймой, с доспехами, на которых мерцали изумруды, рубины, сапфиры. На головах — уборы из трав, цветов и перьев. Лица — спокойные, внимательные, будто привыкли к чудесам. Но сегодня — не совсем спокойные. Сегодня — встревоженные. Еле заметно, как бывают встревожены люди, которые не показывают тревогу, а носят её внутри, как камень в кармане.
Они шли от посёлка — по тропе, которая была невидимой, но которую они знали на ощупь. И они не просто шли — они летели. Не в буквальном смысле — но когда Ольга увидела, как молодая женщина с сапфиром перепрыгнула расщелину в скале, она замерла. Прыжок — метров десять, не меньше. Лёгкий, бесшумный, будто женщина не оттолкнулась от земли, а просто — поднялась и опустилась, как птица, которая перелетела с ветки на ветку.
— Ты видела? — шепнула Ольга Страннику.
— Видел, — кивнул он. — Они так могут. Все. Мужчины — дальше, женщины — ниже. Но все — летают. Не крыльями — телом.
— Как?
— Гора держит. Воздух — плотнее, чем кажется. Для них — он как вода. Они — плывут.
Ольга вспомнила: впервые она это увидела, когда та женщина, которой лет сорок — строгая, с короткими тёмными волосами и изумрудом на груди — дала пощёчину молодому парню лет двадцати. Не за проступок — за слово. Он назвал её «мамой». А она не мать ему. Она — наставница, или старшая, или просто — женщина, которая несёт ответственность. Пощёчина была лёгкой, но точной — не удар, а жест, который означал: «Ты забыл, кто ты. Помни». Ольга тогда объяснила им ошибку — через Странника, который перевёл: «У нас „мама" — это та, что родила. А та, что учит, — другая. У вас, наверное, тоже есть разница». Поселенцы поняли. И гора — поняла: с того момента верхний луч негативной энергии, который шёл из расщелины у посёлка и который все чувствовали как давящее напряжение в плечах, — исчез. Будто гора услышала, что ошибка исправлена, и — выдохнула.
---
Женщина в серой накидке остановилась у пещеры. Посмотрела на отца Сергия — долго, внимательно. Потом — на Странника. Потом — на гору.
— Она зовёт, — сказала женщина по;русски, тихо, ровно. — Мы — слышим.
— Мы тоже, — сказал Пригов. — Но не понимаем — зачем.
— Затем, — ответила женщина, — что она болеет. И ей — нужны мы. Все. Не только мы. Вы — тоже.
— Мы?
— Вы — тоже её дети. Вы пришли позже. Но вы — здесь. И она — вас слышит.
---
Пригов принял решение быстро:
— Работаем вместе. Поселенцы — «слушают» гору: камни, тропы, узоры. Мы — даём технику: экраны, сканеры, машину. Завьялов — на машине. Игорь Петрович — на приборах. Анатолий — координирует пловцов. Ольга и Странник — разведка. Все — на связи.
Анатолий кивнул — коротко, по;военному. Боевой пловец, который привык работать везде: под водой, на суше, в воздухе. Он не спрашивал «как» — он спрашивал «где» и «когда».
Машина — та самая, из Твореня, серая с золотистым отливом, без окон, с экранами — стояла у выхода из мастерской. Завьялов сел внутрь, коснулся сенсора, сказал: «Вперёд». Машина двинулась — тихо, бесшумно, будто плыла.
За рулём — Завьялов. Рядом — Анатолий. Сзади — двое боевых пловцов в бронежилетах из Твореня. Машина шла по тропе, которая была невидима на приборах, но видна поселенцам: женщина в серой накидке шла впереди и показывала дорогу — не руками, а телом, чуть наклоняясь, чуть замедляя, будто слушала землю под ногами.
На экранах машины — мир снаружи. Тропа — узкая, между скалами, с деревьями;тростниками, которые сегодня не шевелились, а стояли неподвижно, будто замёрзли. Серая, мёртвая зона — впереди, за поворотом. Там, где карта была тёмной.
— Температура падает, — сказал Завьялов, глядя на экран. — На три градуса. На пять. На семь. Это не мороз. Это… отсутствие тепла. Будто кто;то высасывает.
— Не высасывает, — сказал Странник, который шёл рядом с машиной — не внутри, а снаружи, пешком, с фляжкой, как всегда. — Удерживает. Гора — держит. Не пускает тепло наружу. Бережёт.
— Для чего?
— Для того, что внутри. Для того, что болеет.
Машина обогнула скалу — и они увидели.
Стена. Каменная, гладкая, высотой метров двадцать, с прожилками, которые всегда светились голубым, а теперь были — тёмными. Но не чёрными. Серыми. Будто выцветшими. И — дрожащими: еле;еле, как дрожит лист на ветру, который не чувствуешь.
— Вот, — сказала женщина в серой накидке. — Здесь. Она — здесь.
— Что — здесь? — спросил Пригов по связи.
— Боль. Гора — болеет здесь.
Игорь Петрович, который был в машине у Завьялова, посмотрел на приборы:
— Резонанс — ноль. Энергия — ноль. Но… — он нахмурился. — Есть аномалия. Не ноль, а… минус. Отрицательный резонанс. Как будто гора не отдаёт, а… принимает. Втягивает. Что;то.
— Втягивает что? — Пригов.
— Не знаю. Но если гора втягивает — значит, ей нужно. Значит, она — голодна.
— Голодна?! — Завьялов не поверил. — Гора — голодна? Что, ей зорин заливать?
— Может, и зорин, — тихо сказал Странник. — А может — Зарень. А может — молитва.
---
Ольга и Странник стояли перед стеной. Ольга — в технологичном костюме, который сегодня был в маскировочном режиме: тёмный верх, почти чёрный низ, с изменённым отражением, которое «рвало» камеры. Странник — в своём, свободном, с длинными чёрными волосами, которые падали на плечи и были чёрными — без единой седой пряди, потому что живая вода, которую он пил каждый день, хранила его молодость, будто время решило обойти его стороной.
— Странница, — тихо сказал он. — Положи руку.
— Куда?
— На камень.
Ольга положила. Камень — холодный. Мёртвый. Но — не совсем. Под холодом — что;то. Еле;еле. Как пульс, который бьётся так тихо, что его слышно только пальцами, и то — если очень хочешь услышать.
— Чувствуешь? — спросил Странник.
— Да. Бьётся. Еле;еле.
— Это — она. Гора. Она — живая. Она — болеет. Но — живая.
Ольга посмотрела на Странника. Тот стоял, положив обе ладони на камень, глаза закрыты, лицо — спокойное, будто он не слушал, а разговаривал. Губы шевелились — тихо, беззвучно. Ольга не слышала, но знала: он молился. Не «Господи Иисусе Христе», как отец Сергий, — а по;своему, тем языком, который был не словами, а — присутствием.
— Ого, — сказала Ольга. — Я ничего не делала. Просто — стояла. И переживала за состояние горы.
— Просто — стояла, — повторил Странник. — Но ты сопереживала горе. Не уходила. Сопереживание — гора его слышит. Стояла. Этого достаточно.
И камень — ответил.
Не сразу. Сначала — ничего. Потом — тепло. Под ладонями Ольги — тепло, которое шло изнутри, будто кто;то зажёг свечу за каменной стеной. Потом — свет: одна прожилка, голубая, тусклая, мигнула. Потом — вторая. Третья. Будто кто;то открывал окна в тёмном доме — одно за другим.
Отец Сергий подошёл к стене. Поселенцы расступились — молча, без жеста, будто знали. Он положил ладонь на камень — рядом с ладонью Ольги, рядом с ладонями Странника — и сказал:
— Господи Иисусе Христе, помилуй нас.
И гора — ответила.
Не сразу. Сначала — вибрация, которая шла от стены, как волна от брошенного камня. Потом — гул, который нарастал — медленно, ровно, как нарастает звук органа, когда нажимают педаль. Потом — свет: прожилки загорелись — все, разом, голубые, яркие, тёплые, будто кто;то включил освещение в тёмном доме, и дом стал — домом.
И из стены — вышел звук. Не гул, не шум, а — звук. Как голос. Как пение. Как если бы гора, которая молчала три часа, наконец;то заговорила — не словами, а нотой, которая была глубокой, тёплой и живой, и которая проходила сквозь тело, как проходит тепло от печки: не через кожу, а через всё.
Поселенцы — встали. Все. Молча. Мужчины опустили головы, женщины — подняли. Будто слушали. Будто пели — без слов, без звука, всем телом, всем дыханием.
И гора — открылась.
Стена — сдвинулась. Не рухнула, не раскололась, а — сдвинулась, как дверь, которая была заперта и наконец;то отворилась. За стеной — пещера. Новая. Которой не было на картах, не было на сканах, не было нигде. Большая, с куполом, который светился голубым, с полом, который был тёплым, и с воздухом, который пах — Заренью.
И в центре пещеры — источник. Не тот, из которого Странник набирал воду. Другой. Новый. Или — старый, но спавший, и теперь — проснувшийся. Зарень — золотистая, густая, тёплая — текла из трещины в камне, медленно, как мёд из ложки, и собиралась в углублении, которое было похоже на чашу — каменную, гладкую, отполированную временем.
— Вот, — сказал Странник. — Она не болела. Она — рожала. Новый источник. Новую жизнь. Тишина — это не болезнь. Это — роды.
Все стояли и смотрели. Зарень — текла. Голубая. Золотистая. Живая.
---
Пригов подошёл к источнику, тронул пальцем — тёплая. Посмотрел на Игоря Петровича:
— Анализ.
Игорь Петрович опустил датчик в чашу. Прочитал. Поднял глаза:
— Не Зарень.
— Не Зарень?!
— Почти Зарень. Но… чище. Намного чище. В обычной Зарени — пять процентов неидентифицированных элементов. В этой — тридцать. Это не просто источник. Это — новый материал. Или… новая стадия Зарени.
— Что это значит?
— Это значит, — тихо сказал Странник, — что гора не просто живая. Гора — растёт. И то, что родилось сегодня, — сильнее того, что было вчера.
Пригов помолчал. Потом повернулся к Завьялову:
— Новый источник — на учёт. Переработку — не запускать, пока не получим полный анализ. Игорю Петровичу — три дня. Потом — решаем.
Завьялов кивнул — но не ушёл. Стоял у источника, смотрел на золотистую жидкость, и лицо его было не инженерским, а — детским. Таким, какое бывает у людей, которые видят чудо и не могут его объяснить, и не хотят.
Странник стоял рядом, смотрел на поток Зарени и тихо сказал:
— В поисках истины — веди отбор — пусть рука сама тянется к тому, что нужно. Ищи, не зная, что ищешь: сердце само узнает свой клад среди мусора. Иногда драгоценное находится среди мусора.
Завьялов посмотрел на него:
— Это ты сейчас про что?
— Про гору. Про нас. Про всё. Мы не знали, что ищем. Пришли — и нашли. Не потому, что умные. А потому, что сердце привело.
Завьялов помолчал. Потом тихо сказал:
— Я тридцать лет искал эффективность. А оказалось — надо было искать правду.
— Правда и есть — клад среди мусора, — кивнул Странник.
---
В этот момент по связи пришёл доклад. Голос — из Москвы, от дежурного офицера:
— Полковник Пригов, доклад. Позиция «бабочники» — активизировались. Восемь человек, центр города, в районе посольства. Два автомобиля — чёрные, без номеров. Направление — к зданию Управления. Время — сорок минут до прибытия.
Пригов посмотрел на часы. Потом — на Анатолия. Потом — на Ольгу и Странника.
— Ольга, Странник. На выход. Сейчас.
— Что делать? — спросила Ольга.
— Задача: перехват. Не бой — перехват. Два автомобиля, восемь человек. Они едут к нам. Мы — встретим. Твореновская трубка — с собой. Маскировка — полная.
— А машина? — спросил Странник.
— Машина — тоже. Завьялов — за руль. Анатолий — рядом. Двое пловцов — сзади. Едем — по городу, встречаем — на подъезде.
— Поняла, — Ольга кивнула. — Странник, поехали.
— На чём? — спросил Странник.
— На машине. Она — мурчит.
---
Машина неслась по городу — бесшумно, на гусеницах из Твореня, которые не оставляли следов и не шумели. Завьялов — за сенсорами, говорил: «Вперёд. Быстрее. Поворот. Стоп». Машина слушалась — ровно, уверенно, будто знала дорогу лучше, чем он.
Анатолий сидел рядом — боевой пловец, элита. На нём — бронежилет из Твореня, тонкий, лёгкий, тёплый. Он потрогал его — будто проверял, на месте ли.
— Не мешает? — спросил Завьялов.
— Не чувствую, — ответил Анатолий. — В воде — тоже не мешал. Творень — держит, но не давит. Как вторая кожа.
— Вторая кожа, — кивнул Завьялов. — Только — непробиваемая.
Сзади — двое пловцов, тоже в броне, с оборудованием: Твореновская трубка — у одного, приборы — у другого. Молчали — как умеют молчать пловцы: без слов, без жестов, одними взглядами.
Ольга и Странник ехали на крыше. Ольга — в маскировочном костюме, который менял цвет в зависимости от фона. На фоне асфальта — тёмный. На фоне здания — серый. На фоне неба — голубоватый. Она была — невидима.
Странник — в своём, свободном, с длинными чёрными волосами, которые развевались на ветру. Маскировочная линза делала его отражение «рваным» для камер.
— Странница, — крикнул Странник, перекрывая ветер. — Куда едем?
— К посольству. «Бабочники» — на подходе.
— Зачем?
— Затем, что Пригов хочет встретить их раньше. На нейтральной полосе. В толпе. Где они не смогут стрелять, а мы — сможем всё.
— Хитро.
— Это не хитрость. Это — тактика.
— Тактика — это хитрость, которая работает.
---
Они встретили «бабочников» на перекрёстке, у светофора. Два чёрных автомобиля — без номеров, с тонированными стёклами — стояли в пробке. Восемь человек в чёрных костюмах, белых рубашках, галстуках;бабочках. Сегодня — не в кафе. Сегодня — в машинах. С оборудованием. С целью.
Машина из Твореня остановилась — не рядом, а позади, в тени. Невидимая. Беззвучная. Экраны показывали всё: два автомобиля, восемь точек, движение, дыхание, тепло.
Ольга спрыгнула с крыши — мягко, бесшумно — и пошла. Не к машинам — мимо, по тротуару, как прохожий.
Странник — за ней, в десяти шагах. Покачивался. Пил из фляжки. Пьяный. Опять.
«Бабочники» не заметили. Они были заняты: говорили по рациям, смотрели в экраны. Сканеры, которые вчера были мёртвыми, сегодня — работали. Британцы заменили. Новые. Лучше. Но — недостаточно.
Ольга достала Твореновскую трубку — маленькую, тёплую, с кристаллом, который чуть мерцал голубым. Навела на первый автомобиль. Нажала.
Ничего.
В том;то и было дело — что ничего. Сканеры в машине — погасли. Телефоны — замолчали. Двигатель — заглох. Вторая машина — то же. Обе — замерли, как мёртвые, посреди дороги, в пробке, среди людей.
«Бабочники» выскочили — быстро, слаженно, профессионально. Но — без связи, без приборов, без координации. Восемь человек в чёрных костюмах и бабочках, стоящие посреди тротуара, с мёртвыми телефонами в руках.
И тут — Странник.
Он подошёл — пьяно, шатаясь, с фляжкой — к крайнему «бабочнику». Тот — высокий, с галстуком;бабочкой, который был завязан идеально — повернулся и увидел перед собой человека с длинными чёрными волосами, молодым красивым лицом, мутными глазами и улыбкой, которая была одновременно пьяной и — мудрой.
— Братец, — пробормотал Странник. — Вы не видели… тут метро не пробегало?
— Что?! — «Бабочник» отшатнулся.
— Метро. Мне нужно метро. Все говорят — метро. А его нет.
— Отойдите! — «Бабочник» положил руку на пояс, где Ольга видела — пистолет.
— Осторожно, — тихо сказала Ольга по связи. — Вооружён.
— Вижу, — так же тихо ответил Странник. И — громко, пьяно: — Братец, у тебя пистолет. Зачем? Тут же мирно. Тут — метро.
«Бабочник» побледнел. Не от страха — от понимания: этот пьяный знает, что у него оружие. Пьяный — не пьяный. Пьяный — видит.
— Кто вы?!
— Я? — Странник покачнулся. — Я — Странник. Брожу. Тридцать лет. Ищу метро.
Второй «бабочник» — пониже, с кривой бабочкой — подошёл и тронул первого за плечо:
— Уходим. Сейчас. Всё — мёртвое. Надо…
— Не надо, — тихо сказала Ольга, которая стояла за их спинами — невидимая, бесшумная. — Не уходите. Посидите. Попейте чай. Вам сегодня не повезло.
Они обернулись — оба. Ольга стояла, сняла маскировку — медленно, как снимают вуаль: ткань меняла цвет, из серой становилась графитовой, с серебристым кантом, и Ольга — появлялась, будто проявлялась на фотографии.
— Вы?! — «Бабочник» узнал. — Вы — та, которая…
— Которая ездила по забору? Да. И которая бросила вам ампулы. И которая уложила пьяного на ваши ботинки. И которая сейчас стоит за вашей спиной, пока вы смотрите на моего напарника.
«Бабочник» побледнел ещё больше.
— Что вам нужно?
— Ничего, — ответила Ольга. — Мы — не враги. Мы — не друзья. Мы — соседи. А соседи — не лезут в дом друг к другу без приглашения. Передайте это вашему послу.
— А если…
— Если — нет, — Ольга чуть улыбнулась, — тогда в следующий раз я принесу не ампулы. А кувшин. Полный. И вы не сможете его не открыть. А когда откроете — не сможете не удивиться. А когда удивитесь — не сможете не спросить. А когда спросите — я отвечу. Но не сегодня.
«Бабочник» молчал. Потом тихо сказал:
— Кто вы?
— Мы — те, кто умеет слушать, — ответила Ольга. — А вы — те, кто умеет брать. Это — разные вещи. Когда;нибудь вы поймёте. Может быть.
Она кивнула Страннику. Тот — покачнулся, уронил фляжку (которая, конечно, не разбилась, потому что была из Твореня), поднял её, подмигнул «бабочнику» и сказал:
— Братец, извини. Ты — хороший. Бабочка — красивая. Но metro — в другой стороне.
И пошёл. Шатаясь. С фляжкой. С длинными чёрными волосами, которые блестели на солнце. И «бабочники» смотрели ему вслед и не знали — смеяться или бояться. И делали и то, и другое — одновременно.
Машина из Твореня — невидимая, беззвучная — подобрала их через минуту. Ольга запрыгнула на крышу, Странник — за ней, и они уехали — растворились в потоке, будто их не было.
«Бабочники» стояли посреди тротуара, с мёртвыми телефонами, мёртвыми машинами, и смотрели вслед — двум теням, которые исчезли, и машине, которой не было.
— Кто они? — повторил высокий.
— Не знаю, — ответил второй. — Но я думаю, нам надо позвонить в Лондон.
— Чем? Телефон — мёртвый.
— Тогда — лично. Лететь.
— Лететь? Зачем?
— Затем, что тут — не Москва. Тут — другой мир. И мы — в нём — лишние.
---
Вечером, в двухкомнатной каюте, было тепло и тесно — потому что все собрались.
На столе — ужин, и сегодня — не привычная картошка с укропом. Корабельный повар — Михаил, бывший армейский кок, которого Пригов перевёл на объект неделю назад, — готовил с учётом: беременная Надежда, боевые пловцы, инженер, священник, Странник, который ел всё, но предпочитал простое. Михаил не спрашивал, что готовить — он знал. Знал, что Надежде нужны белки и железо, что пловцам — мясо и каши, что Завьялову — суп, потому что инженер, который не ест суп, — это инженер, который ошибается.
Сегодня на столе стояло: борщ — густой, тёмно;красный, со сметаной, от которого поднимался пар, густой, как туман на реке; запечённая курица с травами — тимьян, розмарин, базилик, которые выросли из семян горы за три дня и пахли так, будто были собраны не на кухне, а в поле; гречка с маслом — простая, но правильная, как умел только Михаил: крупа — рассыпчатая, масло — топлёное, соль — по вкусу; салат из свежих листьев, которые тоже выросли из семян горы, с оливковым маслом и каплей лимона; и — компот из сухофруктов, тёплый, сладкий, с корицей, от которого в каюте пахло не кораблём, а — домом.
Надежда ела медленно, аккуратно, как едят беременные — не торопясь, прислушиваясь к себе. Воронцов, который сидел рядом, следил за каждым её движением, и каждый раз, когда она тянулась за хлебом, опережал и подавал сам. Надежда смотрела на него с тем выражением, которое бывает, когда человек ворчит на заботу, но тайно — благодарен.
— Воронцов, — сказала она. — Я беременная, а не больная.
— Беременной — тем более надо, — ответил Воронцов, не моргнув. — Кому надо — подаю. Кому не надо — всё равно подаю.
Хлеб — сегодняшний, от Михаила: ржаной, с тмином, с хрустящей корочкой, который пах не кораблём, а полем — тёплым, вспаханным, живым.
Отец Сергий сидел на диване и ел борщ — медленно, с выражением человека, который ценит простую еду больше, чем сложную. Звёздочка устроилась у него на коленях и мурчала.
Завьялов рассказывал про машину:
— Она сегодня прошла — всё. Город, пробки, тротуар, тень. Ни звука. Ни следа. Ни царапины. Экраны — чёткие. Движок — на зорине, не слышен. Гусеницы — не скрипят. Она — идеальна.
— И мурчит? — спросил Странник.
— Не мурчит, — возразил Завьялов. — Она — машина. Машины не мурчат.
— Эта — мурчит, — сказал Странник. — Слушай.
Все замолчали. И — услышали. Не сразу. Сначала — тишину. Потом — под тишиной — лёгкий, едва уловимый гул, который шёл от корпуса машины, которая стояла у мастерской. Гул — ровный, тёплый, живой. Как мурлыканье. Как дыхание. Как сердцебиение.
— Это — двигатель, — сказал Завьялов. Но голос его был неуверенным.
— Нет, — сказал Странник. — Это — Творень. Он — поёт.
Завьялов открыл рот, закрыл, и тихо сказал:
— Знаешь, Странник, я тридцать лет строил машины. И ни одна из них не пела. Может, это — главное, чего им не хватало.
— Главное, — согласился Странник. — Машина, которая поёт, — это уже не машина. Это — друг.
Отец Сергий, который доедал борщ, тихо сказал:
— Сегодня мы молились — и гора ответила. Сегодня мы звали — и гора открылась. Это — не наша заслуга. Это — горы. Мы — только постучали.
— А кто открыл дверь? — спросила Надежда.
— Тот, кто был внутри, — ответил отец Сергий. — Гора. Живая. Которая слышит. Которая рожает. Которая — любит.
— Любит? — Завьялов поднял бровь.
— Любит, — кивнул отец Сергий. — Как мать любит. Не потому, что мы хорошие. А потому, что мы — её.
Ольга, которая молчала и ела курицу, подняла голову:
— Сегодня «бабочники» снова пришли. Две машины, восемь человек. Я отключила им всё — трубкой. Странник снова уронил фляжку и спросил про метро.
— Опять? — Анатолий посмотрел на Странника.
— Опять, — кивнул Странник. — Метро — универсальный инструмент. Спрашиваешь про метро — человек теряется. Человек теряется — ты видишь, кто он. Если он отвечает «не знаю» — прохожий. Если хватает за пистолет — бабочник.
Анатолий покачал головой:
— Ты опаснее, чем кажешься.
— Я безобиднее, чем кажусь, — возразил Странник. — Безобидный человек с фляжкой — это страшнее, чем опасный с пистолетом. Потому что пистолет — понятен. А фляжка — нет.
Все засмеялись. Даже Пригов — чуть, едва заметно, но засмеялся, и Завьялов потом назвал это «важнее, чем создание Твореня».
— И ещё, — сказала Ольга, — я сказала британцу, что мы — соседи. Не враги, не друзья — соседи. А соседи — не лезут в дом без приглашения.
— Хорошо сказано, — кивнул Пригов. — А он?
— Он побледнел. И сказал, что им надо позвонить в Лондон. Но телефон — мёртвый. Так что им придётся лететь.
— Пусть летят, — спокойно сказал Пригов. — Пока они летят — мы работаем. А когда вернутся — будет поздно. Потому что к тому времени мы уже будем не «соседи». Мы будем — хозяева.
Все помолчали. Потом Странник тихо сказал:
— Хозяева — не те, кто владеют. Хозяева — те, кто заботятся. Гора — не владеет нами. Гора — заботится. Мы — тоже должны. Не владеть — заботиться.
Пригов посмотрел на него — долго, внимательно, как смотрят на человека, который говорит то, что ты знаешь, но не умеешь сказать. Потом кивнул:
— Правильно. Заботиться.
Звёздочка мурчала. И в её мурлыканье, и в гуле машины, и в голосе отца Сергия, и в тишине, которая была после — был один ритм. Один. Тот же, что и в свете Зарени. Тот же, что и в ноте Твореня. Тот же, что и в голосе горы, когда она наконец;то заговорила.
И океан — шумел. Но сегодня — не тревожно. Сегодня — ровно. Будто знал: впереди — ещё больше. И — хорошо.
1 глава http://proza.ru/2026/09/30/100
18 глава