Начало здесь http://proza.ru/2025/05/22/1000
- Здесь вы можете быть совершенно уверены, что ваш разговор с племянником никто не услышит. Как вы и просили, - шепнул адвокат Блан на ухо Адольфу фон Штауффенбергу, когда тот входил в комнату для встреч с арестантами. – Я договорился, чтобы вас оставили наедине. А потому можете, не опасаясь, говорить обо всём свободно.
Барон проследовал внутрь. Тяжёлая железная дверь звучно захлопнулась за ним, и он оказался в душном, полупустом каменном мешке, практически без мебели и даже без окон. Только через небольшое зарешеченное отверстие у потолка просачивался тусклый свет. И барону показалось, что он вдруг оказался в каком-то ином, незнакомом и пугающем мире, давящем на психику до чрезвычайности. Сначала он не поверил тишине. Ему казалось, что где-то должен быть шум реального мира: голоса людей, звуки машин и передвигающихся экипажей, в конце концов – шорох листвы, шум ветра. Но ничего этого не было, всё пропало за толстыми каменными стенами тюрьмы. Тишина лежала вокруг, как тяжёлое одеяло, наброшенное на голову. Она не просто окружала, а словно проникала внутрь, заполняя грудь и уши. Камень был повсюду. Серый пол, серые стены, серый сводчатый потолок. Никаких узоров, никаких украшений, за которые мог бы зацепиться взгляд. Камень оставался камнем, равнодушным и немым.
Карл-Теодор, которого уже привели сюда в наручниках для свидания с дядей, показался барону совершенно отчаявшимся. Он сокрушался о содеянном, плакал, молил его спасти.
«И ещё бы! Одно только место, в котором он оказался, чего стоит», - так подумал Адольф.
А Тео уж постарался разыграть у себя приступ психопатии. И всё в надежде на то, что, разыгрывая дурочка, он убедит резидента мерундийской разведки в своей невиновности. И он не догадается о том, что именно Тео сообщил о готовящейся провокации берменгевским спецслужбам и провалил тем самым всю его операцию.
- Прошу, вытащи меня отсюда, дядюшка! Я не могу находиться в камере! Мне кажется, что стены раздавят мне, а мне на голову свалится потолок! И я боюсь! Как я оказался в камере, только тут осознал наконец до конца, что произошло, - говорил он, заламывая руки. - Сначала пришёл страх, - продолжал он эмоционально. - Он был острым и быстрым, как удар ножа. Моё сердце колотилось так сильно, будто пыталось пробить грудную клетку и вырваться наружу. Воздуха вдруг стало не хватать. Мне хотелось бежать, кричать, ломиться в стены. И первые несколько часов я бил кулаками в железную дверь до боли в костях, звал на помощь, выкрикивал бранные слова, которые тут же умирали в пустоте того жуткого помещения. Потом я подумал о тебе, дядюшка, о том, что ты обязательно придёшь ко мне, чтобы спасти. И тогда страх сменился надеждой. Я подумал: «Наверняка есть выход. Должен быть. И мой мудрый дядюшка его наверняка знает. Любая тюрьма имеет дверь. Любая проблема имеет решение. Разве не так?
- Да-да, - рассеянно поддакнул племяннику Адольф, со смесью жалости и брезгливости глядя на Тео.
Тумчинский-младший старался как можно ярче описать своё состояние. Ему было нетрудно представиться всё это. Просто вспоминал припадки нервной болезни у своей матери, которую запирали в башне баронского замка во время агрессивных обострений.
- Ты знаешь после того, как я немного успокоился, я начал исследовать каменные стены, измерял шагами расстояния, прислушивался к эху собственных движений. И уговаривал себя не сдаваться и верить в лучшее. Но время шло. И постепенно появилась другая тяжесть. Не в ногах, не в спине. В мыслях. Я разговаривал со стенами. Просил их, чтобы они выпустили меня из жалости. Или хоть сколько-нибудь изменились. Но им было всё равно, сколько бы я ни проводил по ним рукам, все мои надежды буквально разбивались о них. Нарастало ощущение полного, совершеннейшего одиночества. Тогда я сел спокойно в угол и начал вспоминать. Я вспоминал лица своих близких, потом их голоса. Потом вдруг ловил себя на том, что произношу слова вслух просто для того, чтобы услышать хоть чей-нибудь голос, пусть даже собственный.
Да-да, я разговаривал с камнями. Спрашивал их о времени. О том, день сейчас или ночь. О том, существует ли ещё мир за пределами этой клетки. И чем дольше длилось молчание в ответ, тем более живой начинала казаться тишина. Она будто наблюдала за мной. Ждала. Сидела в углу невидимым существом и слушала, как я ходил кругами, как вздыхал, как постепенно переставал верить своим воспоминаниям. И тогда ко мне снова пришло отчаяние. Не бурное, не громкое. И в этот момент я понял, дядюшка, что настоящее отчаяние редко бывает крикливым. Оно похоже на холодную воду, медленно поднимающуюся всё выше. Человек ещё дышит, ещё думает, но уже не видит смысла бороться. Он садится на каменный пол и долго смотрит в одну точку, потому что все направления вокруг одинаковы. И в такие минуты мне начинало казаться, что стены стали ближе, что потолок опустился чуть ниже. Что сама комната питается моей надеждой и становится крепче после каждого проигранного мной сражения. Но даже тогда в глубине души оставалась маленькая искра. Странная человеческая способность не сдаваться до конца.
Потом я ненавидел эти стены, боялся их, проклинать их, но всё равно время от времени поднимался и снова касался ладонью холодного камня. Потому что пока человек ищет выход, он сохраняет связь с миром. И, возможно, самым мучительным чувством в таком заточении было не отчаяние, не страх и даже не одиночество. А бесконечная борьба между двумя голосами внутри. Один голос шептал мне: «Никто не придёт. Выхода нет». Другой отвечал: «Но вдруг следующий камень окажется дверью?»
Дядя слушал племянника и думал только об одном: «Боже мой! Боже мой! Какой ужас! В пятнадцать лет! Да, в пятнадцать лет у Тео случился первый приступ его нервной болезни, осложнённый суицидальным синдромом. Примерно в том же возрасте что-то подобное случилось и у его матери Клары. И как только это случилось, я тогда ещё подумал, что это может быть наследственное. Тогда он ещё сбежал из лицея, бродил где-то довольно долгое время, пытался покончить с собой. Потом его нашли, обкололи лекарствами. И врачи поставили этот ужасный диагноз.
Вот никак не должно было передаться это заболевание Тео от матери, а вот передалось. От моей матери, урождённой фон Лендорф, к моей сестре, а от неё – к Тео. А я-то надеялся, что это расстройство передаётся только по материнской линии исключительно в роду фон Лендорф. Но нет! Нет! Как хорошо, что у меня нет своих детей. Раньше-то я жалел. Теперь не жалею. Я бы повесился, если бы увидел своего сына или дочь в таком состоянии».
- Я тебе прошу, я умоляю тебя, дядюшка, скажи им, чтобы они меня выпустили. Я больше не могу здесь находиться, - плакался тем временем племянник, продолжая свой спектакль.
- Но, Тео, ты должен понять, что натворил по собственной глупости очень много нехороших дел, - начал Адольф разговаривать с ним, как с ребёнком. - Потому я просто не могу попросить, чтобы тебя выпустили. Меня никто не послушает.
- Но почему? – продолжал Теодор разыгрывать из себя идиота.
- Но я постараюсь. Да, очень постараюсь что-то для тебя сделать. Я потребую твоего медицинского освидетельствования. И сославшись на твою болезнь, добьюсь смягчения твоей участи или хотя бы условий содержания. Но ты мне лучше расскажи, что, собственно, случилось? – Адольф решил перейти от ерунды к делу, ведь пришёл-то сюда вовсе не для того, чтобы выслушивать глупости, а для того, чтобы узнать, почему провалилась его операция.
- Как, а разве ты не прочитал в газетах? – Тео глупо заморгал глазами, - Я уже всё рассказал журналистам. А они обещали обо всём написать.
- Где и когда ты разговаривал с журналистами? – Адольфу показались странными некоторые несостыковки в деталях.
- Это случилось, когда меня выводили после допроса в полицейском департаменте на улицу, чтобы посадить в машину и вести в тюрьму. Здесь-то газетчики ко мне и подскочили со своими вопросами. И я всё им рассказал. Но ты не думай – то, что я собирался шпионить в министерстве я им не выболтал. Сказал только, что якобы поссорился с тобой и сделал всё тебе назло.
Тео нарочно издевался над бароном и внутренне рассмеялся про себя, когда он поморщился при словах «собрался шпионить», произнесённых вслух.
- Так, значит, всё это правда, что в газетах написано? – вопросил Адольф, - Ты пошёл к министру, чтобы устроиться на работу в министерство, там с ним поссорился и схватился за пистолет? За это тебя арестовали?
- Да, именно так всё и было, дядюшка.
- А где ты взял пистолет?
- Но ведь ты сам мне подарил его для самообороны. Разве не помнишь?
- А зачем ты взял с собой пистолет в министерство, если шёл на собеседование?
- Ну, я решил, что, если я – теперь шпион, то и должен ходить с пистолетом. Все же шпионы ходят с пистолетами. А почему я должен ходить без него?
Издеваясь таким образом над дядей, Теодор мстил ему за то, что тот решил сделать из него шпиона. На вот, мол, получи и распишись в получении, вот тебе сюрпризики от ненормального племянника.
- Но как тебя пропустили в министерство с пистолетом? – тем временем недоумевал Адольф, - Почему ты пошёл к министру, если всего лишь хотел устроиться на работу? И как он принял-то тебя у себя в резиденции? Почему, зачем вдруг стал с тобой разговаривать?
- Почему пропустили с пистолетом? Ну, просто я хорошо спрятал оружие в одежде. Я ведь хороший шпион. И сделал всё так, чтобы меня ни в чём не заподозрили. Почему разговаривал с министром? Так меня сами работники министерства пригласили к ему в кабинет.
- Зачем?
- Не знаю. Но мне сказали: «Пройдёмте в кабинет министра, господин фон Штауффенберг». Ну, я и прошёл. Я-то думал, что так и полагается для будущих сотрудников – разговаривать с министрами.
Теодор, конечно же, не стал рассказывать о детско-юношеской дружбе Мостодонского и своего отца. И на то, что он сослался на это обстоятельство при встрече с министром, Адольфу фон Штауффенбергу совсем не обязательно было знать. О данном факте из биографии Тумчинского-старшего он сам узнал только от агента господина Забули, которому и сообщил о готовящейся провокации. И тогда-то ему и пришло в голову, что это очень удобный предлог, чтобы оказаться в апартаментах министра в разгар событий.
- И что же было дальше? – спрашивал дядя.
- Потом мне министр вдруг начал говорить, что взять меня на работу никак не может, потому что я – мерундийский гражданин. А мерундийские граждане не могут работать в берменгевском министерстве.
- Ну, правильно он всё тебе сказал.
- Но как же правильно! – сделал вид, что возмутился Тео, - А как же Витас Вебер? Он же тоже мерундийец, а работает секретарём у берменгевского министра.
«Так бы вот и оторвал бы его язык! – подумал Адольф, - Раньше-то я надеялся, что он слишком мал, потому и глупый. Но теперь-то вижу, что этот придурок никогда не поумнеет».
- Так что случилось потом? – со вздохом, спросил он вслух.
- Когда министр мне отказал… Тогда я даже не знаю, что на меня нашло. Я схватился за пистолет и заявил ему, что пристрелю его, если он мне откажет. И тут вдруг как ниоткуда выскочила полиция, и на меня надели наручники.
- И это всё?
- Да, дядюшка.
- А секретаря тогда за что арестовали?
- Витаса Вебера?
- Да, Витаса Вебера, - нервно скривил губу Адольф. - Так за что арестовали секретаря? – повторил он свой вопрос племяннику.
- А тут вот какое дело получилось. Когда я выхватил пистолет и наставил его на министра, секретарь пытался мне воспрепятствовать. Он уговаривал меня, чтобы я сложил оружие и не стрелял. Мы поссорились на этой почве. Даже подрались. А когда прибыла полиция, то не стала ни в чём разбираться. Потому арестовали нас обоих и увели.
«Но если всё было именно так, то ничего тут нет особенно страшного, - думал Адольф. – Выходит, что настоящего покушения на жизнь министра так и не было. Его сорвал этот придурок. А тот инцидент, который действительно произошёл в кабинете министра – и не покушение было вовсе, а просто выходка психически нездорового идиота. И серьёзных, политических последствий в себе эта выходка не несёт. Только вот непонятно почему в газетах писали о том, что Вебер – шпион? За что тогда арестовали моих агентов, которые занимались Грегором Мостодонским? И что там за катавасия получилась с подменой подкупленной мной телефонистки на телефонной станции?»
- Послушай, Тео, а кому ты рассказывал о том, что знаешь Вебера?
- Никому.
- Точно?
- Точно. Вообще-то я очень удивился, когда увидел его в резиденции министра. Но потом обрадовался. Подумал, что раз его взяли работать шпионом, значит, и меня возьмут.
- Так ты вся-таки рассказал об этом министру?
- Конечно, нет, дядюшка. Я же не дурак и понимаю, что такое конспирация. Но, с другой стороны, несправедливо очень. Витас Вебер ничем не лучше меня. А в школе даже хуже учился. Ты же помнишь, какие хорошие у меня отметки были, дядюшка. Так почему Вебера взяли, а меня – нет?
- Так ты из-за этого так расстроился и схватился за пистолет?
- А как ты думаешь? Обидно же.
- А в пылу ссоры ты случайно Веберу ничего не выговаривал?
- Ну, да, говорил кажется.
- Тогда вспоминай в точности: что ты сказал.
Тео сделал вид, что усиленно припоминает.
- Я сказал ему, дядюшка, чтобы он не задавался. Всё равно хорошего шпиона из него не получится. Но ты не волнуйся, я сказал ему это на мерундийском, чтобы министр ничего не понял. А Витас сделал вид, что тоже меня не понимает.
- И всё?
- И всё.
«Тогда вроде бы картина проясняется, - соображал про себя Адольф. – Мой сумасшедший племянник, явившись в кабинет министра и затеяв там драку, сорвал тем самым всю операцию. Вебера забрали вовсе не за покушения, а потому что он попался под горячую руку полицейским. Особенно серьёзных улик против него нет, кроме случайно брошенных в пылу драки Тео слов, которые вполне можно приписать его больному воображению. Но слово – не воробей. Кто-то где-то что-то услышал. Кто-то кому-то передал, потому в газетах и напечатали про Вебера что он, возможно, шпион, а возможно – герой, спасший жизнь министру. А в кабинет Мостодонского Тео, похоже, вообще попал по ошибке. Видимо из-за своей звучной фамилии».
- А кто ещё заходил в кабинет министра в то время, как вы с ним беседовали? – спросил дядя у племянника, пытаясь выяснить для себя детали по поводу неудачной кражи документов из личного архива министра и подставы Грегора.
- Мужчина один. Лет тридцать ему на вид. Похож на коммерсанта, кажется. Но о чём они говорили с министром, я не знаю, потому что они ушли для разговора в соседнее помещение. А меня министр попросил подождать.
- Это было ещё до твоей ссоры с Вебером?
- Конечно. Тогда ещё мы даже с ним и не начинали ссориться. И я вообще думал, что будем работать вместе.
- И ты совсем не слышал, о чём министр говорил с коммерсантом?
- Нет. Кое-чего я всё-таки слышал.
- И что же ты слышал?
- Коммерсант говорит министру: «Нет. Не нужно обращаться в полицию». А министр ему: «Как же не нужно, когда нужно». Позвонил в полицию и долго о чём-то говорил с полицейскими по телефону.
- Мостодонский сам говорил с полицейскими?
- Да. Он сам говорил с полицейскими. А потом они и сами приехали… Послушай, дядюшка, а может полицейские потому так быстро и приехали на место нашей драки с Вебером, что приехали совсем не из-за меня, а из-за того коммерсанта?
- Очень может быть, - задумчиво проговорил Адольф.
А думал он о телефонистке. Подкупленная им телефонистка на телефонной станции в день покушения должна была при вызове полиции из министерского кабинета соединить Вебера с агентами Адольфа. Так было договорено для того, чтобы во время операции, если случится что-то непредвиденное, иметь дополнительный канал связи. А если же произойдёт что-то экстренное, то по условленному телефону телефонистке требовалось передать определённый сигнал – пароль из нескольких слов. Но телефонистка никаких сигналов не передавала. А на следующий день выяснилось, что она и вовсе куда-то пропала. А все поиски пока не дали никаких результатов.
«Так это всё происки берменгевских спецслужб или просто случайность? – размышлял барон, - Очень может статься, что эта мерзавка просто сбежала, забрав деньги. Испугалась, что её втягивают в какую-то тёмную историю… В этот дурацкий день всё пошло наперекосяк».
Взвинченный до предела барон распрощался с плачущим Теодором. А через полчаса уже разговаривал с адвокатом Бланом в его адвокатской канторе.
- Дело вашего племянника я наверняка выиграю, господин фон Штауффенберг, - говорил Блан, - Предъявим освидетельствование врачей о его психическом нездоровье – вот и всё. Принесёте свои извинения. Заплатите, возможно, какие-то штрафы, денежные компенсации. Но это, при вашей состоятельности, я думаю, совсем не будет для вас особенно обременительно. Однако Карла-Теодора наверняка вышлют из Берменгевии без права въезда в страну на какой-то определённый период. Впрочем, ему здесь, как я понимаю, особенно делать нечего. Так что, вашего племянника мы обязательно освободим.
- Сколько я вам буду должен, господин Бланк, - сухо осведомился барон, весьма рассеянно слушая адвоката.
- Мои расценки вы знаете.
- Вы получите гораздо больше. Намного-намного больше, господин Бланк.
- О! Спасибо! Я гляжу, вы очень любите своего племянника.
- Не спешите благодарить. Выслушайте сначала. Насколько я понял, у вас хорошие тюремные связи, ведь вы же смогли обеспечить мне сегодня разговор с племянником наедине и без свидетелей. Да и раньше выполняли всякие мои просьбы.
- Именно так.
- Но на этот раз я вас попрошу сделать для меня нечто особенное.
- Что же?
- Освободите меня от племянника.
Бланк непонимающе улыбнулся.
- Но я же уже сказал вам, господин барон, что я обязательно освобожу вашего племянника. Дело его не такое уж сложное. И совсем не обязательно для этого меня как-то по-особенному благодарить.
- Нет, вы не поняли меня, господин Бланк, - проговорил сквозь зубы Адольф, глядя в упор на адвоката. – Я вас не прошу освободить моего племянника. А вас прошу освободить МЕНЯ ОТ ПЛЕМЯННИКА. И тогда вы от меня получите любую сумму, которую только запросите.
- То есть в этом смысле? – голос адвоката немного дрогнул.
- Именно в том, - подтвердил догадки Бланка барон. – И сделать это нужно, не вызывая подозрений, и как можно скорей.
«У меня просто не остаётся выбора, - мысленно оправдывал себя Адольф. – Тео слишком много знает. При этом слишком глуп. И берменгевские спецслужбы наверняка вытянут из него на допросах немало полезной для себя информации. Да, полезной для себя… и вредной для меня. Будь проклят тот день, когда мне брякнуло в голову сделать из Тео шпиона. Но я-то думал, что, может, гены отца как-то скажутся в нём. Но вот, как видно, совершенно не сказались».
Продолжение здесь http://proza.ru/2026/10/05/1899