Глава 9. Кечали и «бледнолицые»
* * *
Память не хранит даты, она хранит запахи, голоса и те мгновения, когда весь мир умещался в одном дворе.
* * *
Стоило солнцу начать клониться к закату, как из того самого узкого прохода, откуда ещё несколько часов назад я вылетала, раскинув руки навстречу ветру, выскочил Велиханка. Распахнутая настежь рубаха болталась из стороны в сторону, обнажая грудь, загорелую до черноты. Тонкие синие шальвары, в карманы которых Велиханка так любил засовывать руки, сейчас трепетали на сквозняке.
Он стоял на открытом пространстве. Чуть поодаль, поверх стен, виднелась едва различимая кромка моря. Но Велиханке было не до любования морем. Размахивая руками, как ветряными мельницами, он орал что есть мочи, созывая нас на вечерний киносеанс:
— Кино!
— Гылы-гылы! — тут же отозвались за спиной индюки тёти Сары.
— Кино
— гылы-гылы.
— Кино — Кино
— гылы-гылы-гылы!
Я была уверена: в этот момент они трясли головами, и длинные розовые сопли так и мотались из стороны в сторону.
Из дома напротив выскочила Хураманка. Это был единственный дом в поле, возвышавшийся на скале, отчего и казался неприступной крепостью. Отец Хураманки сделал из природной площадки у дома открытую террасу. Их сад примыкал к тюремной стене.
Скала была такой высокой, что, подойдя к забору, который окаймлял террасу и двор, можно было облокотиться на него, как на перила, и наблюдать за нашими играми — что Хураманка и делала частенько. Вот и сейчас она выскочила на зов Велиханки, свесилась вниз и крикнула: — Эй, я с вами!
Мне нравилось бывать у неё в гостях. Любимым местом наших игр была терраса. Наше воображение рисовало нас то принцессами, то пери, похищенными коварными злодеями и заточёнными в высокую Девичью башню, у подножия которой плескались волны Каспийского моря. Крики часовых на башне только добавляли загадочности, и мы ощущали себя пленницами, которых стерегут кровожадные великаны. Но иногда, как и все девчонки, мы играли в куклы, в дочки-матери или просто в города.
Хураманкина мама — к сожалению, её имя затерялось в закоулках моей памяти — была красивой и доброй женщиной. Сначала я видела только её глаза: добрые, искрящиеся светом, в лучиках мелких морщинок. Они смотрели на меня и улыбались. А потом уже — всю её. Она подарила глаза, волосы, улыбку — своим детям: Хураманке и Идаяту. И доброту.
* * *
Нас как ветром сдуло. Мы мчались домой за бутербродами. Вернуться нужно было как можно быстрее — занять удобное место на крыше беседки. Замешкаешься — всё: любуйся отсвечивающими затылками счастливчиков на фоне мелькающих кадров фильма. А сегодня — «Неуловимые мстители». Его уже привозили и показывали, но это же «Неуловимые мстители»! Его можно смотреть хоть тысячу раз.
Дерзости у нас хватало с лихвой. Мы лезли по внешней стороне забора, используя густые ветки граната как лестницу и маскировку: они цеплялись за рубахи, царапали руки, но держали крепко. Одно неловкое движение, сухой треск ветки — и всё. Попались. Забор был высокий, а мы всё равно карабкались: шаг, хват, ещё шаг — и вот уже крыша беседки.
Самые смелые не заморачивались — перемахивали через забор и пристраивались к сидящим лагерным детям. Это было опасно. На освещённой поляне сидеть приходилось тише воды, ниже травы. Маскироваться под городских было гиблым делом: лысины, загар — выдавали с головой. Да и «товарищ Ира» прогуливалась по рядам, проверяя своих, а тут мы. Непорядок. Сами дети могли невольно выдать нас: «Ты кто? А ну иди отсюда».
Большинство предпочитало высоту. Безопаснее. Пункт наблюдения на крыше. Здесь нас так просто не возьмёшь. Отсюда всё видно, отсюда нас не достать. А если что — удрать на раз. Укладывались на животы, подперев голову руками, чувствовали себя предводителями.
Экран натягивали прямо на стене лагерного корпуса, как раз напротив нашей беседки. Между экраном и нами расположились ряды старых железных кресел и открытая поляна, на которой рассаживались лагерные.
Тут-то и становилось видно, кто по особому праву, а кто по дворовой чести. Велиханка мог смотреть фильм как «белый человек» — его папа был сторожем в этом лагере. Но Велиханка остался верен нам. А его сёстры — Тамарка и маленькая Гюльнарка — и даже старший брат Мамедка, все чинно расселись среди лагерных… и всё равно были своими.
Пока мы устраивались на крыше, там, на поляне, били прожектора, галдела детвора. Щёлчок — и мы во власти ночи. Только звёзды над головами и тишина, обрезавшая весь этот гул. Мгновение. Застрекотал аппарат, и экран вспыхнул первым кадром. И началась магия.
Мчался на коне Цыган. Данька замер вполоборота: в его взгляде на Лютого не было ни страха, ни слёз — только упрямая, горькая ненависть, от которой сжималось сердце. А Ксанка тем временем пробиралась в логово Бурнаша.
И, конечно, такой городской на вид Валерка в очках — только на вид. А на самом деле рассудительный и смекалистый, и свой в доску. Он чем;то смахивал на нашего Валерку Ветохина. Или, наоборот, наш Валерка — на него. Ха! У них даже имена одинаковые!
Это был не просто всплеск эмоций — это звучало как манифест: «Мы такие же, мы круче, мы настоящие». Лагерные в этот момент для нас — не более чем массовка, фон, часть декорации — такая же, как вышки настоящей тюрьмы или силуэты кипарисов. Они были статистами в фильме, который в ту ночь снимался на крыше старой беседки.
Лагерных всерьёз не воспринимали, смотрели на них свысока, с чувством дворового превосходства. Для нас они были хлюпиками: все какие;то белые, хиленькие, аккуратненькие, не умеющие лазать по заборам и деревьям. Наши пацаны — все загорелые до черноты и Кечали! Но бывали и исключения, с ними у нас завязывалась дружба.
Стрекотание киноаппарата умолкало. Когда лагерные наконец уходили, поляна мгновенно вымирала. Наступала тишина. Какое-то время мы ещё соблюдали «приличия» — не галдели. Мы делились впечатлениями. Небо по-прежнему накрывало нас тёмным покрывалом, а звёзды подмигивали, будто соглашаясь.
Накалённые страсти сходили на нет, и мы потихоньку начинали расходиться. В наступившей тишине из травы поднимался ровный стрекот сверчков — будто кто-то тихо водил ногтем по расчёске. А где-то ближе к гранатникам время от времени вплетался сухой, трескучий звук — то ли кузнечик щёлкнул крылом, то ли ветка хрустнула в темноте. Иногда весь этот ночной концерт перекрывал резкий визг кошки, но тут же сходил на нет.
Кто-то, кажется, Витька, спрыгнул с крыши прямо на песок. И все, чтобы не ударить грязью в лицо, стали прыгать солдатиками — в песок. Он лежал почти у самой стены, его было немного. Мишень. И попасть нужно было точно в десятку. Приземление на него было не так болезненно. Девчонки поползли обычным путём — через забор.
Ох, ну а я решила спрыгнуть. Для меня это было высоковато — так казалось. Сжалась вся, закрыла глаза и сиганула. Попала в десятку, но от испуга приземлилась на корточки, подавшись вперёд.
Я спрыгнула. Пусть не солдатиком, как пацаны. Но ведь и я не пацан.
Сбросив суету дня, мы с Валеркой и Велиханкой буквально плелись. Нам было по пути. Велиханка слегка прихрамывал — прыжок с крыши, видимо, был не совсем удачен. Я шла, шаркая подошвами сандалий, Валерка пынял ногой мелкие камешки, попадающиеся на его пути.
Воздух был тёплым, как и всегда. Он обнимал. Наш двор спал. Только изредка в своих загонах пофыркивали бараны: «пфр-р-р, пфр-р-р». Мы поравнялись с забором Рафишки. Их индюки и куры спали на ветках огромного тутовника, росшего у них во дворе. И когда во сне голова какой-нибудь индюшки заваливалась набок, птица резко вскидывала её, возвращая на место — ветки начинали покачиваться и раздавался лёгкий шорох, доносившийся до нас. Нанизанные спящие птицы на ветвях дерева напоминали мне новогоднюю ёлку, украшенную живыми игрушками.
Первым свернул в свой закоулок Валерка:
— До завтра.
— Угу.
Потом я:
— Ну всё, я пошла, — и остановилась у своей калитки.
— Пока.
— Ага.
Скрипнула калитка. Я повернулась, посмотрела — Велиханка растворился в темноте.
Я дома. Скинула сандалии на пороге.
* * *
Продолжение следует: Гл. 10. Гаргульи ханского двора
http://proza.ru/2026/08/04/2019