На бандитской сходке в отдельном от гостевого зала помещении некоего шалмана пирует случайная шайка Дрына. Уже изрядно пьяные, не особо чего опасающиеся, прозвища на любой лад: Дрын, Фикса, Сизый, Мыта, Щерба, Хлыст...
— Вот ты, Дрын, свояво жа дружка на дороге пошто; кончил? — досадует Фикса, — Может, отудобел бы наш парняга, а ты жахнул, не жалея?..
Авдей слегка прихлопнул Фиксе по желваку:
— Суди трезво, пьянь шалманная... Отудобел парняга, нет ли – одному богу известно. А докуды с экой обузой податься? В лазарет, так сразу всех к суду подпишут, а там и до каторги дорожку наведут? Мне иное душу тянет...
— Есть ли у нас души-то? — тяжело вздохнул Фикса.
— Какие есть, пущай чёрствые..., — не поддался Авдей, — Бездушно было бросить на дороге издыхать. Мне покоя не даёт иной коленкор: фургон был полон усадебного да бабьего хлама и самое стоящее из того – что? Посуда серебряная?
— А парча, шелка, мехов два барабана – не ходовой ли это товар? Ко сбыту непригоден? Одна люлька купеческая зримую монету выжмет? — перечислил Фикса.
— Парчу и шелка, али иное барахло легко в оборот пущу... Любой скупщик не пропустит мимо рук. В неделю избавлюсь и бабки хорошие подыму!.. — встрял Сизый.
— Да и с меховыми корошами залома не поимеем... Мы со Щербой метнёмся к Сибирским пристаням, али на Почаинке на балчуге скинем в поборные руки..., — поддержал Мыта.
— Трёп всё это..., — не согласился Хлыст, извозчик банды, — Шкурки к малахаям приторочены, щепет тоже разносортен, посему придётся бабая подряжать. Те на всё ворованное падки. На крайняк татарам с Кунавинской слободки скопом отнесём. А люльку сам подыщу... кому в цену скинуть...
— Щепетом во-первой займётесь, барабаны оной дрянью до краёв! — повелительно цыкнул Авдей, — Да не о том я баю! Мортуйте, коли серестью своею дельно правите: купец добро в усадьбу хоронить повёз, сорвался аж на грузовике, а желтухи с собою шиш да маленько прихватил? И то лишь подсолнухи с жилетки Кирила?
— Всё обрыскали, Дрын, сам же подле был?
— Желтуха в обозе должна быть всяко! — стоит на своём Авдей, — Рундук али мошна неброськая должна бы быть – золотишко должно об руку тереться... Не обманку же с грузовиком затеяли?
— А кого купчишкам страшиться, ежли сборы в тайности проводили? — спорит Фикса, — Не распусти я уши на шалмане, и невдомёк бы на чужие плутни?
— Жаль, шоферишку по недогляду упустили... Оплошали, драпанул, сволочь... Может, открыл бы, што под испугом выложить не смог? — обмяк главарь.
— Коли пустились в дорогу без желтухи, то в одном обозе все ценности тащить робели, сие так получается? — рассудил извозчик, — У купцов всегда имелся к золоту интерес, знай не знай, а притайка на тяжёлые времена всяко золотишком блещет...
— Люлька пустая, кладь в фургоне заложена..., — мыслит вслух главарь, — А желтуха, стало быть, оставлена на ужотко? И к тому веду я, что особняк ихний надо бы обрыскать!
— Тянуть тады нельзя! — оживился Сизый, — Купчишки под снегами лежат, до весны их со сноровкой не сыскать, а вот то, што не добрались, докуды дорожку себе стелили – быстро людской трезвон покатится?
— И распнут нас без всякого аресту, коли скоро пымают, и без судебной приправки..., — поддержал Фикса.
Авдей снова цыкнул и ударил по столу:
— Хай гульбанить, шпана кабацкая! С утра срываемся на новое дельце... Возвернёмся в Нижеград, дом поедем щупать скородумовский! Чую, желтуха, не засыпаться бы ею, прятана где-то там...
***
Морозным солнечным днём к воротам городского особняка Скородумова подкатил санный экипаж, из него сошёл Михей Сухарев. Хотел постучать, протянул руку, выходит Туся с корзиной, натыкается на Михея.
— Ой, жаних объявился? Што жа ты, Михей Яковлев, пропал совсем? Жанихался ешшо в пятницу, а к часу намеченному не явился? А я принаряжалась почём зря? — с нотками девичьей обиды съязвила девушка.
— Извиняй меня, Туся... Обещал я тебе увеселения карусельные, а вышло так, што прибыл звать отобедать поминально..., — потупил взгляд Михей. Туся аж оторопела:
— Лицо с тебя как спало, што стряслось?
— Третьего дня погубили отца моего! В ту же пятницу...
— Ай ба, што деется... Бяда-те эка случилась, — запричитала девушка.
— Чаяли, закутил на погребке, хотя и не водилось за ним энова, а позаутрени просвирня с Жён-Мироносиц шептала, што нашли-де в Започаинье мертвеца... Маменька зашлась, отрядила меня на смотрины, в том мертвеце и узнал я отца своего...
— Ай ба... бяда эка...
— На полицейской канцелярии нонче табличка «рабочия милиция» висит, а дверь изнутри всё одно держится на клямке, стучи хоть ногами хоть подогами – не достучишься... Посмертну бумагу выправить некому...
— В церковной книге метрика останется, а впослях, аки образуется, и свидетельству о кончине выправишь под росчерк столоначальника?
— Так и мыслю, так и решили поступить... Отца отпели и в могилку ужо положили, помянуть собираются, а я вот экипаж по твою персону подрядил...
— Да кто я тебе? Сошти, никто – мельком знакомица?
— Не гони, Туся, не шутками по тебе думаю... Полюбилась ты мне с первого взгляда. Наскоро прочил родителям представить, да сватов к Рождеству засылать, а вышло вона как...
— Скорый кой... Ну, обожди – скорби в одеждах приму...
Туся торопливо скрылась за дверью, прильнула к ней с обатной стороны спиной, задышала нервозно, раскраснелась, перекрестилась и, шепча, пустила слезу:
— Чай, не бывает так, господи милостивый! Сердце кровью льётся, голова кружит, а не отступить уже...
***
Санный экипаж с Михеем и Тусей отъезжает от дома Скородумовых, сворачивает на перекрёстке, в тот же момент к воротам подкатывает колёсный экипаж. Бандиты Дрына спешиваются и проникают во двор.
— Фикса, заперва зри крыльцо, остальные метнитесь по двору, и тише кошки, не шуметь до шухеру..., — негромко прикрикнул главарь.
Фикса с пистолетом в руке подбежал к крыльцу. Демид – плечистый, среднего возраста дворник – вышел в тот миг из-за крыльца и, не завидя других налётчиков, замахнулся на Фиксу лопатой:
— А ну, скинь оружию наземь, клять бандитская!
Вместо чтобы пальнуть, Фикса вскинул руки над головой, ожидая удара, и присел. От повиновения бандита дворник замешкался, со спины к нему подскочил Сизый и тыкнул ножом под рёбра. Демид тут же осел и слёг возле крыльца.
— В покоях если кто из прислуги попадётся – финкой до поры не пырять! — цыкнул главарь, — Про хозяйские тайники у кого-то разузнать надобно...
***
Древоделы Сухаревы распоряжались комбинированным домом, фасадом выходящим на улицу. В каменном цоколе держали собственную столярку, сами обретались на добротно срубленном втором этаже. Дом был обнесён высоким кирпичным забором, имел закрытый дворик со створовыми воротами под кирпичной аркой.
На улице немноголюдно, снаружи дворика стоит не особо длинная очередь нищих к двум справно одетым мужикам. Мужики разливают из бочонков в свою или принесённую посуду квас, кому сбитень, из лотка раздают пирожки и иную выпечку.
— Помяните безвременно преставившегося Якова Степаныча добрым словом, люди добрые...
— Мирный был человек, Яков Степаныч. От вечныя муки избави его, Господи! — благодарят поминающие.
— Безо времени покинул нас, не по своей воле!
— А руки-те экие имел Яков Степанов-сын?
— Прости яму Боже и помилуй!
Лоток скоро пустеет, из дверцы створа ворот появляется женщина и восполняет выпечкой. Получив поминальные яства, нищие уносят их с собой, а многие тут же кушают и выпивают, крестясь и поминая Сухарева Якова Степановича.
Михей и Туся подъехали к дому, отпустили экипаж.
— Проходите, Михей... и зазноба твоя..., — осмотрел один из мужиков и открыл перед молодыми дверцу.
Передняя дома Сухаревых представала ухоженной женской рукой комнатой, обставленой резной мебелью. Посредине длинный под скатертью составной стол, почти упиравшийся в высокий комод. На комоде перед иконой с ликом Спаса коптит лампадка. Рядом в наклон стояла фотокарточка Якова Сухарева, украшенная вензельной рамкой.
Поминальную обедню обслуживали сёстры Михея, молодые девушки Анна и Алёна. Копошились они вокруг поминающих, подавали яства, меняли плошки. За столом человек пятнадцать разных возрастов кушали и поминали.
Молодые люди заняли места ближе к родственникам.
— Девицы, што вокруг стола суетятся, прислуга ваша? — шепнула Туся.
— Што ты? Чай, не жируем мы, штобы прислугу иметь? — усмехнулся Михей, — Мастера-древоделы мы с отцом не прытко зажиточные, хотя не бедствуем, и весь капиталец наш в руках... А маменька экономкой в прибыльном доме служит... Сёстры то мои родные вокруг столя суетятся... Осанистая – Лёнка, а та сестрица, што погузастее, то Нюшка...
— Вот не знай! — вздохнула Туся и оживилась, — Пойду, помогу им? Умаялись, поди?
— Обожди... Отобедают званые люди, а засим и вызовись, коли пожелаешь...
— Позналось мне, отец твой старого обряду, по дому вашему да одёжкам, ладно тачанным, и не скажешь оного?
— Дед Степан, бают, строг в своей вере был... После смерти яво, младых отца с братьями в городу прижили, а единоверцам тут послабления позволительны... А сёстрицы мои церкву щёпотников изреди посещают...
— Да и самоё я щёпотью окщаюсь?
— По мне так нет противности... Из молитв только и читаю Отче наш на старый лад... Я по дереву мастерю, в доме многие моей руки изделия стоят...
— Пригоже..., — похвалила Туся, — Лет-то те сколь?
— Двадцать пошти...
***
Прихожие люди поминают Якова Степановича простыми словами, набожные – словами заупокойного тропаря.
— Безвременно почил наш Яков Степаныч... Упокой Господи душу усопшаго!
— Умелец и широкой души был добрый человек...
— От дел не бежал, в помощи величал, на лад всё делал...
— Вечныя муки избави!Прости его Человеколюбец Боже наш милостивый и помилуй!
— Аки жа можно человека погубить?
— И убиенным погребение и поминание до;лжно...
— Безвременно, безвременно почил... царствию небесному покойного учини!
— И душе яво полезныя сотвори!
— Изловили, чай, душегубов-те? — спросил вдруг некто с дальнего края стола.
— Посейчас узнать не у кого..., — откликнулся Михей, — Куды не притязай, повсея ведома не ведают, отомежёвывают, али нет на месте человека по чину, али ни души...
— Бяда экая...
— Ну, Евдокия и сродники, скорбим с вами! — поднялся с места бородатый мужичок, — Якова Степаныча, спаси господи, славно помянули, пора и званым честь признать!
Евдокия – мать Михея – поднялась и поблагодарила:
— Помилуйте и вам, люди добры!
Поминающие начали расходиться, отбивая поклонами на выходе. За столом остались сродники: Туся, Михей, мать Михея Евдокия Филипповна, бородатые дядья Андрей и Михаил Степановичи, их жёны Феона Ивановна, Апполинария Ильинична.
— Из чьих жа экая милая барышня будет? — наконец, нашла паузу мать и кивнула сыну на девушку.
— Туся оныя, — начал Михей, но девушка спешно отвела внимание от неудобного расспроса, понимая, что парень мало что о ней знает, и выдала на-гора:
— Таисия Акифиева из Заломовых! Хотя осталось нас на белом свете, посшитай, я да Гаранька, братец младшой... Лямой мальца, а парняга душевный да безутешный...
— Родители аки жа? — погладил бороду дядька Андрей.
— Отец наш, чай, в черемисенских лесах сгинул..., — затараторила девушка, — Люди баяли, косматый заломал. Маменька и скорби годинной не пережила, как в кручине усопла... Тётка взялась опекать, да в тот жа год преставилась, тады и продали нас в люди, в купцово услужение...
— Заломал медведь Заломова? — заметил дядька Михаил и посетовал: — Хватили вы с братцем лиха, стало быть?
— Хватили... а не младенцы, чай, по ту пору были, едино держались..., — ответила Туся и поджалась к Михею.
— Вижу, Полюшка, сладят они? — шепнула тётка Феона сидящей рядышком Апполинарии.
— Далече зришь... Да не к часу баять о том...
— А лета тебе коя, барышня? — вступилась Евдокия.
— Осьмнадцатый, а Гаране шоснадцать, — ответила девушка и еле слышно шепнула Михею: — Не испужает? Обнадёжил словом, так не отрекай?
— Што ты, Тусенька, и в мыслях оного не имел, — шепнул ей Михей и осадил тёток: — Тётушки, буде вам пустословить! Настанет тому ешшо час...
— Пожалуй, пойду я! — неожиданно встала девушка, — Покамест косточки мои добела промоют да изъяны перетрут, Лёнке с Нюшей помогу. Умаялись, поди, всю обедню на кутье?
Туся ушла на кухоньку помогать сёстрам Михея.
— Ох, бойка твоя зазноба... и разумли;ва вполонь! Словом прытким владеет, — Евдокия взяла сына за руку, — Проти;ву от меня не будет...
— Давно ли ладите? — прищурилась Феона.
— С неприятия да без обоюдного ладу не повёл бы в дом... Жаль вот, што отцу открыться не вышло..., — отрёк Михей.
— Ну да... Терь уж и не выйдет..., — охолонилась Феона.
***
Едва она договорила, тётки успели поохать, в дверь заглянул один из отобедавших бородачей. Окинул всех взглядом и как-то виновато обратился к Евдокии Филипповне:
— К воротам вашим Свишка притулился, причитает чаво-та всё да лыбится через разум свой недоступный! Позвать яво надо-ть, Евдокия Филипповна, штобы помянуть Якова Степаныча? Грешно эким днём блаженных отваживать?
— Как жа, чай, как жа не приветить-те? — встрепенулась мать, — Михей, пойди, выйди-ка в дворок, кликни одяжку блаженного... Яков наш близко Свишку привечал...
Своею рукой отворив перед нищим дверь, Михей привёл в дом бородача, который предстал в лохмотьях, полуистрёпанных башмаках, с кривым подогом в руке – Свишку Блаженного. Стол был от лишней посуды уже прибран, но загузастая Анна с кутьёй и квасом стояла наготове.
— Свишка, сердешный, что жа до ворот-те дошёл, а в дом нейдёшь, порожек не переступаешь? Али обидели чем? — приподнялась со стула Евдокия. Остальные развернулись с видом на Свишку и затихли.
— Незвань нашла на дом – держись, хозяева;, за кром! — оправдался скрипучим голосом блаженный.
— Што ты, сердешный, откуда неверию к тебе взяться?
Свишка тронул лоб навершием подога, приклонился, отставил подог к стене и стоит в ожидании приглашения к столу:
— С поклоном вам, люди добры...
— Здрав будь, Свирид! — откликнулись дядья.
— Здравствуй, Свиша! — поддержали тётки.
— Пойди, к столу присядь, помянуй Якова кутьёй да квасицей по;лбенной..., — предложила Евдокия. Анна поставила на дальний конец стола поминальные блюда:
— А хошь, и покрепше чем отпотчуем?
Свишка сел, но демонстративно всё отодвинул:
— Чур меня... Мнимое Свишке без хмельного открыто...
— Не чурайся, Блаженный... Помянуй скоромно...
— Поминати надо-те мыслею доброю... До девятины душа убиенного за вас прещатися, до сорочин во снах являтися..., — отнекался Свишка и зыркнул на Тусю: — Поднесь-ка мне, молоди;ца, мурцовки плошку, да сбитеньку; малёшку...
— Обождёшь чуток, так покрошу на скору руку? — упредила Туся и увлекла за собою на кухню Анну.
— А напредки;, люди добры, навещаю всем нам терзания смутные, — Свишка вкатил глаза под лоб, вогнав присутствующих в оторопь, — Годы грядут лихие, бранные да голодные... Погибелью охватит землю-матушку, брат пыдёт на брата, отец на сына... Оны отрекутся от Бога своего, ины на плаху взойдут с Его знамением... Многих Он призовёт ране отведённого, а иншим отпустит страдания во веки вечные...
— Никак война нещадна до нас докатится? Обскажи, чай, што знашь? — не выдержала Феона.
— Всё грядёт, война и голод, и болезнь и холод... И богаты станут нищими, и дома осядут пепелищами..., — молвил Свишка. Туся принесла плошку, поставила перед блаженным:
— Лячкай, сердешный, иди ли с Богом?.. Пужать людей не время выбрал, мы усопшего поминаем...
Свишка осёкся, и с прищуром зыркнул на хозяев:
— Род ваш, хозяева приветные, многия напасти стороной обойдут, держаться коли купно будете...
После этого Свишка схватил за руки Алёну с Тусей, Тусю как жаром обдало и пошатнуло, и навещал обеим:
— Тее, молоди;ца, разлуку скорую навещаю и скитания в чужбине... А тее, девица, навещаю тяглом в грядущем стиснуться... Наперёд тя горюшко докуда караулит изнова, зато опосля все бе;ды отступят на;долго...
— Усладно, што на;долго, — Туся высвободилась, переняла у Анны бумажный куль и сунула его в руки Свириду: — Не серчай на меня, Свирид, а печево вот тебе на вынос приготовили... с собою прихвати...
— Заёмно в экой отраде душу чаять..., — одобряя повадки девушки, сощурилась Феона.
— Сметливую девку врасплох не застанешь..., — поддержала Апполинария.