В доме Сухаревых шли сборы праздничного стола к новогодней ночи. В углу ёлка до потолка, Анна развешивает нехитрые игрушки, картонных зверьков, разноцветные стеклянные шарики. Пышные ленты из серебристой бумаги разложены под ветвями и навешаны под восьмилучевой звездой на маковке. Канделябры для подсвечивания украшений со сторон наготове, Михей прикручивает на ризетки фигурные свечи. Рядом на шифоньерке патефон с начищенной медной трубой.
Алёна принесла что-то на стол:
— Миша, правда ли пожалует к нам на новогоднюю ночь начальник твой, што в госпитале визитом жаловал?
— Неправда..., — потешается брат, — Забежит всея на ничего... Поздравить, мол, и быть готовыми к сюрпризу...
— А я-то разумею, на што экая спешность? Ёлку им нарядить, стол накрыть, и причупурься к гостю? — смеётся Анна.
— Чай, не жених... причупуриваться-те? — отмёл брат.
— Жаних аль не жаних..., — не унимается Анна, — А в затрапезных одёжах всякого гостя встречать негожа?
— Сам-то я несуетен к визиту, а Туся тоже укорила, што молчал до последнего часа..., — оправдался брат. Пришла Туся и тоже поставила что-то на стол:
— Вот-вот... Мужчинам штой: руки пожали, чело приклонили, а чёботы грязные лишь женщины осудят?
— Так не праздновать, раз сказано, што ненадолго?
— А сюрприз? Вдруг не один пожалует, а с барышней своей завизирует? — напомнила Алёна.
— А на столе пустые доски, и бабы в подола;х неброских? Перетолков от людей засим не оберёшься..., — укорила Анна.
— Верно, Нюша! — согласилась Туся, — Женщина к любому визитёру должна быть во всеоружии! Паче, не босяк с дороги, а человек начальствующий!
***
Праздничные приготовления закончены, за столом скучает семейство Сухаревых. Свет приглушён абажуром люстры, в гостиной играет патефон, Анна любуется блеском шариков на ёлке, отражающих зажжённые свечи в подсвечниках. Михей под самой лампой читает газету. Туся и Алёна, разодетые утончённо и празднично, сидят без дела.
— Запаздывает начальствущий твой, Михей? — беспокоится мать.
— Не, маменька, торопливы мы... Аким наш Кузьмич приветствует пунктуальность, а отговорки принимает только уважительные... Придёт к десяти...
— Время-те часы отобьют, — подсмеивается Анна, — Ты вон красотками полюбуйся, начупурились как на вечёрни танцы в кадетский корпус...
— Смотрю и очам своим не верю, — радуется мать, — Прямо-таки светские знатницы...
— Кабы не Тусенька, где подсмотреть оные раскрои? И до модисток я давно не хожа? — смутилась Алёна. Туся, вслушавшись, засуетилась:
— Ой, никак притвором стукнули? Михей, встречай гостя!
Михей накинул какую-то шубейку и вышел, Туся сняла с абажура тёмный чехол. В гостиную вошли Чадаев с небольшим вещмешком, Насонов в обезличенной шинели, за ними Михей.
— Здравы будете, хозяева здешные! — с порога поприветствал Чадаев, — Гостей встречайте, и не один я, как видите. Со мною Насонов Егор Иванович, прошу любить и жаловать!
— Здравия желаю! — приклонил голову Егор.
— И вам здравиться долгие лета! Алёна, чай, пойдём да поможем гостям раздеться? — нашлась Туся, поплыла и приняла в руки пальто Чадаева. Алёна подошла помочь Насонову.
— Что вы, барышня, смею ли утруждать вас сей услугой?! — Егор позволил принять шинель, Алёна не смутилась:
— Помилуйте, Егор Иваныч, разве труд непосильный гостю помочь?
— Проходите к столу, гости дорогие... На наши скромные хлеб да соль... Добрым гостям мы всегда рады…, — пригласила к столу Евдокия.
— Не рассчитывали мы на праздничное застолье! Чашка чая, не более, а вы эвон как встречаете? — похвалил Чадаев.
— В ногах правды нет! — поддержал Егор, — Как говорил мой погибший внедавне друг: правда бытия кроется в плотном обеде и доброй беседе...
— Весомый довод... Но и мы к вам загостимся не с пустыми руками..., — Чадаев подошёл к столу и выложил из вещмешка пару рогаликов колбасы, пищевые консерванты с войсковой маркировкой, пару батончиков шоколада, две коробки конфет в газетном свёртке, связку баранок и что-то ещё.
— А баяли, накоротке обернётесь? — усмехнулся Михей.
— Михей Яковлевич! — гордо доложил Чадаев, — Исполком губернского ревсовета постановил не порушать всяческие добрые традиции, сложившиеся в царской полиции, и так же выдать новогодний премион... Денег нам не ссудили, но согласили продовольственный паёк...
— Чай, не голодали же мы доселе? И запасники кой-какие напредки имеем? — недопоняла Евдокия.
— В моём подчинении на данный момент пятнадцать человек, Евдокия Филипповна... Есть многодетные, даже не имущие жилой комнаты, но деление шло по принципам равноправия... Вам положено – вам распоряжаться!
— Обиделись никак? Чай, не корила же я вас? — оправдалась мать.
— А я презентую..., — вступился Насонов, отошёл, достал из кармана шинели квадратную бутылку коньяка «ShustoFF», и пузатенькую бутылку шампанского «Абрау-Дюрсо»: — Полуштоф дипломированного коньяка от Шустова на визит и шампанское в подарок вам на новогоднюю полночь...
— В доме нашем оные напитки не особо пригожи! — как-то неловко отнекалась Евдокия, — Яков покойный нет-нет да и позволял себе ошпарить глотку, но случалось сие нечасто и вне моих очей...
— Ладно-те вам, маменька, ворчать неуместно! Неужель столь деликатных гостей кваса;ми да сбитня;ми потчевать? — неожиданно для всех воспротивилась Алёна, подошла к гостиному буфету, достала лафитники: — Лафитники-то у нас имеются, а пылятся без применения?
— Может, и верно лишнего ворчу? — оправдалась мать.
— Подарки ваши пуще схожи святошным подаяниям..., — любопытная Анна бесцеремонно развернула газетный свёрток. Мать опомнилась и стукнула дочери по рукам:
— Сказано: Михею от губернского земства! Михей пущай и хозяйствует. Лучше пойди, сходи-ка за чугунком...
— Господь с вами, родные! Чай, не муслявить же колбасы кажному по своим углам – всё выкладывай на общую скатёрку! — вступился за сестру Михей.
— Правильно мыслишь! — поддержал Чадаев.
Когда часы пробили десять часов, все к тому времени были готовы сесть за стол...
— Благодарствую вам, гости дорогие, от всех Сухаревых! — поднялся Михей, — А застолицу мы не напрасно собирали, а по вашу душу... Можно зачинать...
— Разливайте, Егор Иваныч! — скомандовал Чадаев. Домочадцы с гостями разместились за столом, пока Егор разливал, вернулась Анна с чугунком:
— Пареный в пряностях гусак, припасаем плошки...
— Хочу всех поздравить с наступлением нового 1918 года! — Чадаев встал и поднял лафитник с коньяком, — Года новых надежд и невиданных свершений!
— Да... поднёс семнадцатый... — сыронизировал Егор, — Раньше положеного встречать Новый год не по сложившимся правилам, потому сочтём за опережающий манёвр! Пущай всё будет к лучшему!
— С наступающим!
— С новым счастьем!
— С новым миром! — поддержали все. Кто-то пригубил и отставил, но Алёна вознамерилась выпить лафитник коньяка. Егор двинул к ней коробку со сладостями и учтиво предложил:
— Сделайте перед питиём глубокий вдох носом, барышня, и как испотчуете сей добрый напиток – подкислите язычок пастилой лимонной...
— Фу... горечь-те экая… фу! — выпив весь лафитник, Алёна сразу забыла, чему её научил Егор, и замахала ладошками. С той минуты Алёна с Егором не спускали друг с друга глаз, и это замечала мать. Туся, лишь пригубившая лафитник, предложила с лёгким хвастовством:
— Может патефон завести?
— Обождите с патефоном, Таисия Акифиевна... Я же недаром намекал на сюрприз? — остановил Чадаев и перевёл внимание на Насонова, — Егор Иваныч, слово за вами!
— Ещё сюрприз? — удивился Михей.
— За сюрпризами прошу ко мне! — ответил Егор, — Вышло так, Евдокия Филипповна, жизнь сводила меня с братьями Андреем и Фадеем Сухаревыми...
— Ай ба, сыны мои? Cказывайте скорее, Егор Иванович? — встрепенулась Евдокия, остальные тоже всё отложили.
— В далёком девяносто восьмом... в учётной команде из двенадцати потешников нас отправили на воспитание в один кадетский корпус Санкт-Петербурга...
— Знамо-знамо дело, наспех собранной, иначе в малолетнюю тюрьму сынов моих заточили бы, — всхлипнула Евдокия.
— Да, и со мною произошла подобная ситуация...
— Ай ба, экие схожести...
— До девятьсот пятого года нижегородские воспитанники держались вместе... После известных событий на Дворцовой площади корпус расформировали и судьба нас разминула... Я был переведён на кафедру оперативно-тактического применения кавалерии, а про Сухаревых молва – направлены в военное училище под патронажем императорского дома Романовых, и лично Государя Николая II Александровича...
— Ай ба экие вести-то..., — мается Евдокия, — А письмецо бы што не настрочить на скору руку?
— Сыновья ваши показали высочайшую прозорливость в обучении... А если нет извещений до сих пор... Думаю, попали в дипломатический корпус, а то и военно-стратегический отдел генерал-квартирмейстера Главного штаба...
***
После трудового дня идут по вечерней зимней улице и разговаривают Чадаев и Михей Сухарев.
— Михей, ты и Таисия не передумали семью создать?
— Туся моя краше и краше становится, подойду ли ей под стать? — сыронизировал Михей, — С датой никак не решимся... После Пасхи, но поздняя она в оном годе?
— Оно если венчаться? А ты присутствовал на последнем собрании политпросвета?
— Отсутствовал...
— Я убываю в Петроград по партийной необходимости..., Пробуду до месяца..., — сообщил комиссар, — Предлагаю вам узаконить отношения, и к моему приезду быть согласными на запись брака по правилам Советской Республики...
— Отношения у нас с Тусей самые пристойные...
— Не судья я вам, а насчёт брачного сочетания думайте!
— Товарищ Ким, я не решался спросить, — ушёл от темы Михей, — Более месяца минуло, а по отцову делу не знаю ничего – к душе успокоению, может, скажете што?
— По сути, не скажу ничего успокаивающего...
— Расследование зашло в тупик?
— Наоборот – расширено! Несколько дел имели признаки прямого, либо косвенного совпадения... Подлежащие сведения переданы к объединению, лежать на полке не должны... И твоё дело, в числе прочих, на полке не лежит...
— Спасибо, товарищ Ким... Хай и меня привлекают, готов всецело предаться поискам душегубов...
— Не торопи события, Михей!.. Забот на твоём долгом веку будет ещё вполонь... Нам главаря банды, что вы ненароком вскрыли, искать не наискаться...
— А пойманный мазурик, налётчик из банды неужто никого не выдал, не показал?
— Задержанный Прохор Малов осознал, что остался один, потому замолк вчистую... Бандитствующую личность под прозвищем Дрын, с именем Авдей упустили, когда тебя вызволяли, с тех пор топчемся вокруг да около, и подвижек нет...
Попутчики остановились на безлюдном перекрёстке, готовые разойтись в свои стороны. Но после недолгого раздумья Михей вдруг сообщает:
— Вы сказали «Авдей»? Теперь я уверился: видел не сон... В памяти всплывает, будто держал я ответ перед Авдеем Жердёвым – одним из отцовых заказчиков, так спрос от него шёл о подряде Скородумовых. До сей поры думал, што оное была иллюзия сновидения, коггда меня из сознания выбило – ан нет! Меня вона как приложил, и отца не пожалел бы?
— Оборот, однако! Авдей – Жердёв, значит, толкуешь?
***
Серый тюремный каземат на двоих узников. Узкое окно, встроенный в стену столик с сиденьями, пара откидных шконцев по стенам, рукомойник, отгороженное отхожее место, оборудованное чашей Генуя. На потолке над столом мерцает тускловатый плафон. На шконцах под кусками грубой рогожи лежат одетые в полосатые робы Фикса и сокамерник Крап.
В каземате слышно, как движется по коридору, заглядывает в дверные глазки и зычно кричит надзиратель:
— Утро на острог... Шконцы на замок...
— Не отвыкнуть от правил старому костовёрту, — язвит из-под рогожи Крап, — При прежней власти в кулаке всех держал, морду бить чуть что не так не чурался, но при нонешней припустился...
— Чалился тут? А я впервой... На тюрьме клопа окармливал, в камере да на высылке от полняка вшивился, а на остроге во-первой, и полосатый клифт не примерял...
— Былые поры, чуть свет, шконцы закидывали на стену... А ноне послабления от власти... Спи хоть до утрешней паёвки...
— Бывало, и девки были пухлее и на слад смелее! — мечтательно вспоминает Фикса, — Подымешь плёвую кожурку с бабками, намнёшь прохоря, напустишь козырочку, папироска в зубки, ручки в брючки... Ух...
Лязгнул засов, открывается окно в массивной двери каземата, голос снаружи командует:
— Шлёмки под баланду товь!
Крап быстро подскочил, поднёс к окошку пару мисок, в них налили баланду, за ним проследовал Фикса с кружками. Получив и по куску ржанца, соузники расселись по шконцам.
— Душегуб, раз заперли в острог? — хлебая баланду, косится на Фиксу Крап, — Не держат тут гавриков задрипанных да урканов мимолётных?
— А не докажут! — с распальцовкой встрепенулся и откинулся к стене Фикса, — Клинья ко мне не подобьёшь, а закадычники мои на мертвецкий топчан откинулись...
— Ну и зазря отказную плетёшь... Сгинешь на отреченье...
— Как сгину, коли нет шептуна супротив моих слов?
— Найдут, если захотят... И не повесят тебя за делишки твои, так на тюрьмах сгноят... Времена нонче вон какие...
— Хай ищут..., — успокоился Фикса, — Вольному воля али смертная доля...
— Послушай на залом, узник, чему защитник научил, — Крап дотирает миску хлебом, отставляет в сторону: — Суды не как при самодержце, и присяжники нонче не лютые шкуродёры... В том весь сахар от новой власти, что судят нонче батраки, мещане или прочие безчинцы...
— И что с того? — недоумевает Фикса, — Убивцам кандалы сахарные цепляют? Али спрос с них иной?
— Иной! Покажись покладисто, не таи, где приступ невелик, умолчи о чём спрос не идёт, а коли пришлёпнул толстопузика какого-нибудь – выдай того за мироеда и эксплуататора... А как истолкуют слова твои эти голозадики, если шлёпнули их классового врага?
— Да разве примут эки враки? — не верит Фикса.
— Кто ты мне, чёб непруху прочить – точно примут! А добудет твоя маруха в защитники видного краснобая, глянь, то и вовсе с вольностью отчалишь?
Далее http://proza.ru/2026/10/16/783