В гостиной дома Сухаревых собирался воскресный завтрак. Стол сервирован на троих человек: тарелки и вазетка с комьями колотого сахара, блюдца и чашки. Анна поставила на доску в центре стола большую глиняную плошку с парящей, только с огня кашей, окликнула в комнаты:
— Миша, подь к столу размазню елусить... с жару...
— Нюша, самовар на пару? — из комнат спросила Туся.
— Фырчит как стара кляча... Подь, помоги донесть...
Туся вышла в гостиную, прошла в кухоньку за самоваром. Анна задержалась за дверью подсмотреть: Жжёный в повязках на руке и шее, одетый в чистую косоворотку, шмыгнул за стол, осмотрелся, схватил ком сахара и сунул в рот. Анна и Туся приволокли самовар, водрузили его на стол. Расселись, Анна положила пареньку каши, подала ломоть хлеба:
— Коврижку можа маслицем тебе подмазать?
— С чечевицы бздишь – нельзя шелохнуться, — паренёк с сахаром во рту пытался говорить внятнее, — А намаслишь – и вовсе не сдержишься...
— Не сказывай так, Мишка, аппетит отобьёшь и один за столом останешься..., — улыбнулась Туся.
— А коли одному вся плошка, в неделю не пробздишься...
Барышни дружно рассмеялись, Анна взяла себя в руки:
— Не куксись, а шелохаться вон за дверь выходь...
В секунду отрылась дверь, вошёл Михей. Скинул тужурку, портупею с кобурой, с планшетом и фуражкой, повесил на треногу. Таетрально приложил руку к груди и приклонил голову:
— А вот и я! Не ждали?
Туся порхнула к мужу, они обнялись и поцеловались.
— Мишка... обещался в два-три денёчка, а пропал... третья неделя на исход?
— Служба не отпущала, душа моя! Обскажу, что можно, а пока... потчевать пропавшего будете?
— Проходи, братец... Аккурат к столу подоспел...
— Наш пострел везде поспел? Только руки ополосну...
***
Михей помыл лицо, шею, руки, Туся поднесла полотенце. Присев за стол, Михей по-мужски подал руку Жжёному:
— Михаил из Климовых топерь будет с нами поживать?
Жжёный ответил левой, не забинтованной рукой:
— Дашь наганом поиграться?
— И стрельнуть разрешу, коли обещаешь осторожаться... Да только залечи поначалу руку, тогда и выйдем в свой час...
Размазню съели быстро, Михей с дороги так вообще умял большую плошку в прикусь с караваем, принялись чаёвничать. Анна собрала тарелки, унесла на кухню. Михей цедит воду с самовара по чашкам, Туся доливает заварку из заварника.
— Домашний харч не полевой раздач! — хвалит кушанья Михей, — И там бы не хило, а дома и сытно и мило...
— А ишшо..., — хитро сощурился Жжёный, но его опередила Туся, быстро смекнув:
— А твоё ишшо вон... твори за дверью...
Из кухоньки крикнула Анна:
— Миша, услышь, в калитку стучали, пойди, выдь, глянь, кого там принесло?
— Ноги ломит, бегать-те вам..., — отозвался Жжёный.
— Чай, это не к столу же бежать? — съехидничала Туся.
Из кухни вышла Анна, рук в боки, зыркнула на Жжёного:
— Так, мужики служивые да мальчишки строптивые! Ты, Михаил, откликайся впредь на Мишку, а Михей, кой Сухарев... хай так и останется Михей...
— Понятливо, што по мне звала – иду! — ответил Михей и вышел открывать калитку. Анна решила поучить Мишку:
— Ты, Мишка, инаково не мысли... В семье нашей все вровень, а коли просят, принимай не в указ, а за прошение... Мне жа не было указу тебя выхаживать?
— Так и просить я не просил?
— Остёр умом, Мишка-то наш... Весь в тебя, Нюша... Скучать с вами, примысливаю, и далее заскучать не придётся..., — остановила споры Туся.
Михей вернулся с багажной поклажей, оставив дверь открытой. Довольный, даже радостный:
— И не поверите, родные мои, кто к нам пожаловал?
— Гости к нам? Михей, чай, не томи загадками...
В гостиную вошла прилично одетая чета – отпустивший небольшую густую бородёнку Егор Насонов и жена его Алёна.
— Лёнка... ты ли то? — Анна аж вскрикнула от неожиданности, бросилась к сестре, Алёна её приобняла, осторожая:
— Побережнее с объятиями, сестрица, и паще не жмись...
Анна непонимающе отпрянула, осмотрела сестру:
— Да ты у нас на сносях?
Алёна обняла сестру, и девушки расплакались.
***
Старообрядческий погост, на могилах камни, некоторые с именами усопших, или столбы, но большей частью перекрестья под домовинами. Заплаканная Алёна стоит перед двумя соприкасаемыми могильными насыпями, на которых установлены деревянные искусно резные голбецы. Под одним пропалывает траву Михей, возле меньшего намогильника суетится Анна.
— Отец наш, Яков Степаныч, словно чуял беду скорую? — рассказывает Михей, — И гробы, и кресты для себя да маменьки гожие вырезал – года не минуло, как применимы стали...
— Не удалось нам боле свидеться с тобою, милая моя маменька, — лопочет пред могилой матери Алёна, — Всю оставшуюся жизнь корить себя буду...
— Не корись, сестрица, маменька жутких болей прима;ла, да чума проклятущая многих выкосила...
— А что же доктор? Неужто и Франц Иосифович бессилен оказался? Да и ты не из наивных сиделок, Нюша?
— Нюша с рук не спущала, да маменька наша в недельку скорую угасла..., — ответил за сестру Михей, — И половины микстур допить не осилила...
— Франц Иосифович участие принял померное, а сил телесных, что от хвор исцеляют, не нашлось..., — дополнила Анна, — Последние дни маменька на опии только и держалась...
— Да... Видимо Господу нашему она нужнее стала..., — заплакала Алёна.
— Што ты, Лёнка? С Господом-те незримым история вышла несусветная! — загорелась Анна, — Маменька-те не во-раз преставлялась! Михей-те с Тусей на службах безвылазно, и самоё я тады в госпитале до ночи пропадала, а как выдался часок в неприсутственный день, она мне и сказывает...
Анна перевела дух и продолжила:
— Маменька истосковалась по тебе, глаза-те выплакала и болесть приняла, полную ночь напускалась жаром... К утру развеялась, да вместе с чуйствами... Никою ядомь во рту не чуяла... Что ни жуёт, баяла – как суху солому перетирает! Голодала так с неделю, иссохла вся, и ноги аж держать перестали...
— Туся замечала, маменька-те щабуниться начала, да та успокаивает, приговаривает: ты, доченька, не беспокойся, ужо найду, дескать, чем оскоромиться? Чай, не сгину же, лопотала, в нуждах бесчуйственных? — дополнил Михей.
— Вопшем, неделя на исход! — продолжила Анна, — Маменька и попа уж созывала исповедаться, а покуда ждала, слегла в постель, руки скрестила на груди, глаза-те под чело закатила и навещала себе: мать сыра-земля, прими меня!
Под оханье сестры, Анна снова перевела дух:
— И вдруг, тут же лепетала, очутилась в узком коридоре, по обе стороны люди парами сидят, все молчат, во-перёд смотрят! А проходик-те узок-узок... Я бы, бает, и тоже присесть хочу, подхожу к пустому стулу, а только сесть – раз, и занят он? Шла она по коридору, а на пусты места так и не успевала садиться...
— Ай ба... ай ба, страшенности..., — причитает Алёна.
— Вышла на тако место, где кружком восседали несколько старцев. Бороды седые, одеяния чёрные, и восседали они на чёрных стульях как на тронах... Уразумела маменька, что и там ей места не будет, развернулась, и напустилась ей морока: небо голубое, травушка зелёная, бабочки с цветка на цветок порхают, пичушки ласково щебечут – всё, мол, ладно по душе ейной... Сделала шаг, а старцы те говорят ей безо рта прямо в голову: рано ты прибыла, возвращайся-де до урочного часа!..
— Ай ба..., — всхлипнула Алёна.
— Всё одно, сделала она свой шаг и возвернулась. Открыла глаза и внимает: кушать-то какая охота? — заканчивала Анна, — Вопшем, встала на ноги, как и не лёживала неделю, наварила себе размазни гороховой и цельну плошку съелусила за минуту! Пришёл поп, рассказала ему, а тот: ничего не значит! ничего не значит! – и убёг не исповедавши...
— Ожила маменька, жизни возрадовалась, чисть навела, весь дом намыла! — вступил Михей, — Коли не внезапно налетевшая чума лёгошная, смертным мором по городу скоро прошедшая – жила бы да жила!
***
Чадаев с оперативниками в кабинете – сидят за столом.
— Всё одно в толки не взыму, товарищ Ким, где Жерадье-Жердёв просочился? — сетует Глебов.
— Фельцер выудил у барыги с Александровской слободы, видели, как тот пробирался водой вдоль берега, не жалея костюма..., — сообщает Дрёмов.
— Наука нам впредь... Докладывайте по порядку...
— Анархистов из сопровождения разоружили, и выявили двух командиров – привезли и поместили под охрану в каземат бывшей гауптвахты..., — доложил Глебов.
— Остальные? — переспрашивает Чадаев.
— Задержаны десять разномастных уголовников... Барыг и прочих спекулянтов опросили и до поры отпустили...
Дрёмов подал комиссару листок:
— Вот здесь данные выявленных основных барыг, раздававших товар и получавших оплату... Клянутся, сортамент им и количество сообщал некий Саша Флюгер с земского отделения организации судоходства... Жерадье при том присутствовал...
После чего протянул всю папку:
— Здесь опросные листы... Жердёв, искомый ли Жерадье то мог быть, подтвердить не могут, клянутся, что знаются внедавне... Но один заметил, Флюгер оный в хороших знакомствах с организатором, дела крутят на доверительном уговоре...
— Сухарев, бери людей...
Чадаев не успел досказать, отвлёк стук в дверь. В кабинет неспеша вошёл лысоватый еврей в строгом тёмно-синем костюме на жилетку. Оперативники привстали. Начальник – человек возрастом слегка за тридцать лет подошёл к столу и облокотился на столешницу обеими руками:
— Сидите-сидите... Аким, все твои?
— Мои... сказывай смело, Яков Зиновьич...
— Отряды Габриеяляна, Файзуллина и Каморного выходят в помощь на подавление Чехословацкого корпуса и армии Комуча. Обходиться придётся малыми силами. В подкрепление всецело привлекайте милицию и рабочие дружины...
— И матросов..., — задумчиво дополнил Чадаев, — Только с оным к нам заходил, Яков?
— Ноги разминаю... засиделся... Аким, завтра экстренный созыв губвоенсовета... Нам с тобою прибыть обязательно...
— Надо – прибудем!
— Вот и ладно, пойду далее разминать... Занимайтесь делом, товарищи, с повышенным усердием! — начальник направился к выходу, в дверях уже обернулся и добавил: — Вот ещё что: готовьтесь, до осени мы переместимся на Малую Ямскую... Под нашу комиссию отвели нонче пустующий особняк...
***
На зелёной аллее, раскинутой недалеко от здания крайкома, возле которого стоит тройка открытых автомобилей, сидел на скамеечке Насонов. Из дверей вышли Чадаев с шофером, и Фельцер, подошли к своей машине.
— Заводи колымагу, Федот! Сегодня ты в распоряжении Фельцера, — скомандовал комиссар и упредил Фельцера, — Но один, смотри, не суйся... Заскочишь на первый участок, там тебя ждут оперативники угрозыска Лещёв и Весторев...
— Дождичек вот-вот собирается – козырёк бы на машину натянуть следует? Иначе промокнет салон, как потом сушить – не досушишься? — забеспокоился Федот.
— Натягивай, коли беспокойно! — согласился Чадаев и дал команду Фельцеру: — Помоги ему...
— А вы не с нами, товарищ Ким?
— Мне рядом совсем... забежать бы надо... Ногами пройду, прогуляюсь... До завтра, товарищи!
Чадаев распрощался и пошёл аллеей. Завидев вышедших, Егор поднялся и встал, в ожидании подходящего Чадаева.
— Аким Кузьмич, позвольте вас приветствовать?
Насонов приподнял котелок и приветственно приклонил голову. Чадаев не узнал его, но протянул к пожатию руку:
— Здравствуйте, товарищ!
— Не узнали меня в гражданских одёжах?
— Оборот, однако! — присмотрелся комиссар, — Теперь узнаю – ротмистр Насонов Егор Иванович?
— Можно просто Егор! И от ротмистра всуе ничего былого не осталось...
— Какими судьбами? Меня поджидаете?
— Вас, Аким Кузьмич... Поговорить, рассказать... Может и совет испросить – присядем?
— Лучше прогуляемся... Ваше время променада терпит?
Неспешным шагом Чадаев с Егором направились по аллее и завели беседу.
— Намеренно поджидали меня Егор Иваныч, и что заставило вас искать встречи?
— Что заставило? Да ничего не заставило – память прошлая да ноги сами как-то привели...
— Дурная голова ногам покоя не даёт? !
— Ну... пущай будет дурная...
***
По вечерней улочке к дверям под табличкой «комм;рческiй р;сторанъ КОНОПАТОВА С. А.» подкатила ландо с элегантно разодетыми Егором, Еленой, Алевтиной и Фельцером. Мужчины спрыгнули, Егор подаёт руки дамам, помогая сойти:
— Сильву плей, мадемуазель...
— Ой уж ой-ёй, мон сир! — съёрничала Елена.
— Сильву плей, мадемуазель...
— Полно-те вам, Георгий Саныч! — ответила Алевтина, — Так ведь и расклеить барышень можно?
— Зрим в оба, товарищи! — открыл барышням двери ресторана Фельцер, — Наши должны бы быть уже на месте...
***
Ресторан представлял собою притемнённое помещение с десятком столиков, мизерная сцена с певичкой и тремя музыкантами, и тапёром за роялем. Певичка вокалирует, музыканты аккомпанируют, пара официантов применительны на посылках. Публика разношёрстная – ест-пьёт и веселится.
Гости вошли, сели за столик вблизи входа, незаметно для публики обменялись взглядами с Глебовым, Дрёмовым и Сухаревым, ранее пристроившимися за столиком у сцены.
Подбежал худощавый официант лет сорока – Макарка.
— Человек, скажи нам, как тебя зовут? — первым делом обратился Фельцер.
— Как ни зовите, господа-товарищи или гости дорогие, а подскочу незамедлительно хоть по взмаху руки! — радостно отговорился Макарка.
— Имя твоё как?
— Макарка-с...
— Подай-ка нам, Макарка, пиву с солода пшенишного, к тому свиную шейку покопотнее да солонее...
— А дамы чего изволят-с?
— А дамам подай шипучего шампанского, сладкий десерт и белого вина с крымских винниц, коли такие имеются..., — ответила Елена, Алевтина добавила:
— И пирожных с кремовой начинкой... Насоветовали нам, что в вашем уютном заведении такие до сид пор подаются?
— А испотчевать чего горячего господа пожелают?
— Горячее внедолге позже! Поспешай-ка, голубчик... Чаевые поимеешь ходовой монетой! — прикрикнул Насонов.
Официант засеменил в исполнении заказа. На последнюю фразу восподнял голову Шпора, гульбанящий за столом напротив, присмотрелся к Егору и его компании.
***
Егор поднялся и галантно предложил руку Елене.
— Потанцуем-с, мадемуазель?
— Ведите же, мон сир! — поддалась Елена. Егор провёл её как на светском балу через весь зал, выкрикнув музыкантам:
— Танго, пожалуйста!
Музыканты сначала опешили, но, переглянувшись, быстро пришли в себя и заиграли мелодию танго. Егор с Еленой прошли через зал, развернулись и неожиданно обнажили наганы. Егор пальнул для острастки вверх и закричал:
— С почином вас, господа! Производится экспроприация ценностей и денег, чуждых для рабочего класса, а вам непозволительно сопутствующих!
В момент со стороны входа Фельцер с Алевтиной преградили наганами путь к бегству. Музыканты затихли, официанты встали как неживые, женская публика заохала, замерла в ожидании. Елена выхватила поднос у официанта, вознамерившись пойти по столикам собирать деньги и ценности.
— А вы, служители Гармонии, играйте, прошу вас! — Егор понятливо подал наганом к музыкантам, — Свой кусок хлеба вы отрабатываете честно...
— Ваши кошельки, часы, цепки, броши, все ценные вещи, пожалуйста? — подошла Елена к первому столику. Сухарев, Дрёмов и Глебов тоже вдруг показательно вскочили и выхватили наганы, Михей прокричал:
— Стоять, контра, сложить оружие – милиция!
На глазах у всей публики Егор пальнул в Сухарева, тот согнулся, упал на стол, и застонал:
— Больно-то как, сука...
Глебов пальнул в ответ, да так, что пуля выбила щебень с потолка над головой Шпоры. Со всех сторон разразилась перестрелка, началась паника, шум, погасли лампы освещения.
— Ферзь, винта режем?! — послышался голос Фельцера.
— Уходим, девоньки! — поддержал голос Насонова.
Егор со всей своею компанией пробрались к выходу и в людской суматохе покинули ресторан и скрылись. Вдогонку за ними выбежал Шпора и ещё пара посетителей. Наши герои уже удирали на ландо.
***
Чадаев сидел в кабинете, ожидая известий о проводимой операции. Распахнулась дверь, в кабинет, можно сказать, влетели Фельцер и следом Елена с Алевтиной.
— Представление состоялось, товарищ Ким! — радостно доложил Фельцер, — Мы прямо с ресторана...
— Все живы? Как прошло, сказывайте?
Фельцер и Елена сели без приглашения к столу. Алевтина хватила папку для бумаг, плюхнулась в кресло, сидит, отмахивается ею как веером.
— Наповид прошло всё ровно! — продолжил Фельцер, — Постреляли, пошумели, скрылись согласно уговору под явным бегством... Ферзь поднесён публике во всей красе, он спрыгнул с ландо на углу Варварки...
— Актёр из Георгия Саныча выше всяких похвал! — подметила Елена, Фельцер сыронизировал в ответ:
— Ты, Церская, тоже как не первый раз разбойничала!
— Ой уж скажешь тоже? !
— В себя еле прихожу от нервного возбуждения, шумы в ушах, а Георгий Саныч до последнего спокоен был как Александр на Благовещенке..., — поддержала Алевтина.
— Где сыскали такого – кто он? — спросила Елена.
— Знайте его как Ферзя, на том покуда будет! — ответил комиссар, — Примите не вам в неверие, а имя его скрываю пока для дальнейшей пользы ради... Сухарев как?
Далее http://proza.ru/2026/10/17/1568