Расходящиеся параллели
К предыдущим главам: http://proza.ru/2026/10/17/1188
<— 9.02.25
Добрый день, Инна.
Очень обрадовался твоему письму. Рад, что появились хрупкое перемирие, названное тобой «просветами». Хотя, пожалуй, этой слишком хрупкой радости пока не стоит слишком отдаляться от убежища. Тьфу, тьфу, тьфу! Я уже не каркаю. Прекрасно, что на свободе уже около двадцати человек, и ждём, что все с обеих сторон вернутся к своим семьям! Всё равно мне хочется разразиться потоком своих мыслей, эмоций, возмущений и размышлений. Однако ты своим окриком-отпором повязала меня смирительной рубахой, а подосланные тобой санитары привязали меня к кровати, сунув в рот кляп. Так что все мои мычания и междометия, большей частью нецензурные, не достигнут твоего уха и глаза. Всё это абсолютно не важно, если бы здравый смысл переборол все опасные фантазии в воспалённых головах, и мерцающий в мираже мир всё же наступил бы. У вас. А у нас — безнадёга. Разве что случится мир по естественным причинам. Уповаю, что науке известны лишь смертные Кощеи.
Ты просила написать о Фиме. Долгие годы был он директором в нашей Местечковой школе и преподавал историю. Занимался краеведением, вёл колонку в районной газете об истории края, что-то писал и передал в районный музей много записанных свидетельств и артефактов. Жена его тоже была учительницей, преподавала химию, давно умерла от инфаркта. Трое детей его, Лиза, Евгений и Лена, живут в Минске. Лиза — врач-офтальмолог, Женя — «купи-продай» и ещё что-то в строительном бизнесе, а Лена кем-то работает в Академии наук. Последние где-то семь лет Фима страдает от рака щитовидной железы. Рак вялотекущей формы, но постепенно доканывает его. Ты надоумила, надо съездить обязательно к нему, по весне съезжу. Оперировали его в Минске ещё до пандемии. А потом навещал его после ковида, и впечатления были неважные: раздулся, задыхается, кашляет. В нашем доме уже невозможно жить и тем более находиться больному. Женя, правда, что-то там суетился. Надеюсь, не на словах. Дети наняли ему нянечку, да и сами наезжают. Вот такие дела. А ваш бывший дом разобрали и выстроили такие добротные, но чужие для моих глаз хоромы!
Спрашиваешь, чем занимаюсь, кроме внуков?
Глаза не дают мне читать вволю: книжные размеры шрифтов вызывают быструю усталость и головную боль. А на компьютере, кроме стратегического анализа и прогнозов, изучаю темы, относящиеся к искусственному интеллекту, особенно в использовании ИИ в программировании и связанные с ним тенденции в киберпространстве. Всё так взрывным образом убежало вперёд, что я далеко не всё понимаю. Так и вымирают динозавры — с резким изменением технологического климата. С Антоном Олеговичем и с поддержкой его папы, привозящего из Китая необходимые нам материалы, мастерим робота. Прививаю Антону навыки программирования, но так, чтобы ему было интересно. Пока он увлечен, и я выжимаю из него как можно больше сумасшедших идей. Ох, детское непостоянство — насколько хватит?!
Про старческие болячки писать не буду. Тебе и на работе они надоели. Пиши про вас, про внуков, про наболевшее. Как твой Лёша себя чувствует? Знаешь, вроде бы у меня всё в семье нормально, в отличие от прежних времён. Однако общение с тобой — это такая отдушина, такой бодрящий глоток кислорода, что боюсь потерять.
Пусть наступит МИР! Здоровья и спокойствия!
Марк
—> 10.02.25
Для меня тоже общение с тобой — отдушина и бодрящий глоток кислорода. Сейчас мне немного некогда, разделаюсь с делами, соберусь с мыслями, разражусь длинным-предлинным письмом. Счастливо!
<— 28.04.25
Инна, добрый день и с днем рождения! Почему-то мне кажется, что в такой день ты послала к черту все свои дела, работу, всё то, что донимает, и сидишь сейчас среди самых близких королевой на своих именинах. Внуки, перебивая друг друга и щебеча, норовят первыми поздравить бабушку. И я тоже поздравляю. Мира и здоровья! Помню, ты писала, как одна из внучек спрашивала, придет ли бабушка Инна на её свадьбу. Так вот, обязательно приди и спляши там так, чтобы и молодые, глядя на бабку, рванули бы в пляс! И от бабушки зажжется такое веселье, что будут пересказывать в веках, как вино лилось рекой, да в рот не попадало. Помню тебя, школьницу и затейницу, и уверен: тебе всё это не слабо!
Кстати насчет затейницы. Упомянутые тобой «аполанты» отметились галочкой в мозгу. Когда сошел снег и чуть подсохло, я с детьми устроил игру в «чижа». Правил не помню, на ходу придумал. Игра подвижная, не стрелялки из компьютера. Устали, заныли: «Надоело», бросили. Сплошное разочарование. Однако через несколько дней вижу: играют в «чижа»! Вероника, Антон, с соседскими и незнакомыми. До сих пор игра, как говорится, — в тренде! Играют в привычном месте уединения подростков — на площадке для малышей, через квартал от дома. На самой улице, заставленной машинами, не поиграешь. Это в наше время улица означала свободу и место общения. Помнишь же, что у каждого крыльца или завалинки вкопана была скамейка, а возле вашей калитки цвели сирень и георгины. Теперь — кругом машины, дорогая собственность, да за высокими заборами не всех соседей привечаешь.
Ну как ты? Что у тебя нового? Или никак не переделаешь свои дела? И с мыслями пока не собралась? Не досаждаю, спрашиваю. Загорелся читать твоё длинное-предлинное письмо, да голуби всё не летают. Неужто и их полёты тоже отменили? Пусть будет у тебя всё хорошо, да и у меня тоже. Ещё раз с днем рождения!
Марик
—> 30.04.25
Марик, добрый ты мой, спасибо, что помнишь и за поздравление. Вот только бабкой обозвал, медведь неуклюжий. После семидесяти уже не устраиваю застолье на свой день рождения. Дети по телефону поздравили, и с Лёней подняли по рюмочке на брудершафт, вот и весь праздник. Маленькие пока ещё не очень дружат с календарём, вчера лишь позвонили: «Савта! Савта! Мазаль тов!» (Бабушка! Бабушка! Поздравляем!). Старшие же, Шай и Ноя, обстоятельно, по-взрослому, сложили пазл из готовых: «Будь, бабушка, счастливая!», «Будь здорова!». Правда Ноя добавила: «Расти большой!» — и смутилась, раздумывая, как выкрутиться. «Буду, буду расти, милая. Спасибо большое. И взрослеть-стареть тоже буду».
У нас опять война. Вот неймётся! Когда уже всё закончится? Дорона снова призвали. Кажется, почти рядом с домом, не в Газе, какие ему опасности? А всё равно камень на сердце. Да и какое может оставаться спокойствие, если воюем уже полтора года? И в Газе, и с Хизбаллой справились, и с хуситами боремся, и в Сирии, да и взаимные угрозы с Ираном неизвестно до чего доведут. Господи! Откуда ещё ждать, и есть ли этому конец?
Марик. Висело на мне обязательство ответить, написать тебе письмо. Однако непрестанно испытывала тяжесть на душе до полного бессилия. Извини, пожалуйста, меня, негодную. Понимаешь, мы как на американских горках: вроде бы появляется надежда, уже точно будет соглашение, мир, вернутся удерживаемые домой — душа возрождается, как живой мир весной. Но вдруг что-то вновь — кажущееся само собой естественным, становится непреодолимым, и мы поставлены перед фактом, и опять настроение в свободном падении. Каждый раз в этом переходе от надежды и разочарования я чувствую, как стремительно старею, как уходят силы и выскакивают болячки. Начинаются скачки настроения, и заставляю себя держаться. Кто же, как не я — вратарь на воротах, а за мною семейное благополучие. Но вратарь я, похоже, дырка: Лёша вот всё в депрессии, доканывают его головные боли, и молчит, молчит. Медикаментозные средства, те, которые не разрушают и не ведут к зависимости, не помогают. Какая-нибудь бы положительная эмоциональная встряска!
Всё обдумывала, что написать тебе, как точнее передать то, что гложет меня. Никак не получается отстраниться, хоть, как писала тебе, пресекала в своём доме всяческие попытки политических разговоров, поползновения агитации и пропаганды. Седьмого октября мы все, буквально все, пережили сильнейший шок. Как же такое вообще могло случиться?! На региональную державу, с одной из лучших армий мира, напали, и головорезы, представлявшиеся нам варварами в шлёпанцах и с Калашниковыми, почти безнаказанно убивали, насиловали, уводили в плен наших граждан. Армия не среагировала вовремя, и хвалёный электронный забор на границе не помог. «Почему? Почему?!» Приходящее на ум объяснение страшно возмущает: высокомерная беспечность до разгильдяйства поразила наше государство, включая систему безопасности. Враги наши, к своей радости, углядели наше раздолбайство и по полной использовали его для своих подлых целей.
Лёня бурно возмущался и методично капал мне на мозги: про израильское «игие беседер» («будет хорошо») со смыслом русского «авось», про раздачу джобов секторальным соратникам, про политическую коррупцию при формировании кабинета — это настоящее разложение, имевшее до седьмого октября латентную форму. Я привычно затыкала мужа, я вообще ничего не могла слышать. Единственным моим желанием было забиться и зажмуриться. Но Лёнина капель ежедневной достоверностью продалбливала моё сознание, и я соглашалась со многими утверждениями.
До войны, когда ездили за границу, присматривались и сравнивали местную и нашу жизни, и почти постоянно находился повод гордиться своей страной. Да и относились к нам, израильтянам, конечно, не в мусульманских странах, очень и очень уважительно, и совсем не так, как выражают почтительность ради чаевых. Да и как иначе должны относиться к Израилю, стране во враждебном окружении и подвергающейся постоянно террористическим атакам, но имеющей такие значимые достижения в общественном развитии, технологиях и медицине? После нашей победы в шестидневной войне арабские страны вынуждены были признать наше право на существование, и в последующих конфликтах уже не возникало у них неисполнимых помыслов сбросить нас в море.
А теперь то и дело слышим от наших ненавистников хвастливые и угрожающие речитативы: «От реки до моря!..» Нет, нет! Мы победим! Мы намного сильнее, и нам нельзя проиграть!
Прежде нужно освободить оставшихся заложников, пока ещё некоторые живы, и скорее закончить войну. Вроде бы всё логично и ясно, но снова и в который раз взлетают качели надежд на скорые соглашения, и каждый раз они опрокидываются тяжёлыми разочарованиями. Растут подозрения, что «профукали!», что «намеренно», что война будет без конца. Чего, кажется, я так переживаю? Нет дел иных, нечем мозг занять, или я одинокая? Ну гражданка, гражданка, но не до нервного же срыва! Так страх раздавливает. Подвешены мы в непредсказуемости и не знаем, в каком Израиле будем мы после войны. Лёня давно уже прожужжал мне все уши про поселенческий радикализм, про демографию, про «Иудейский Иран». И нельзя на сто процентов отмахнуться.
Недавно чествовали восьмидесятилетие заведующего нашим отделением. Интереснейший человек наш Ицхак! Известный в мире кардиохирург, когда-то обучавшийся у Кристиана Барнарда — того самого, что впервые произвёл пересадку сердца. Он ультраортодокс, выходец из обычной еврейской семьи в Англии. Окончил медицинский университет и приехал в Израиль на стажировку. Неожиданно бросил медицину и погрузился в изучение души, поступив в иешиву. После, кажется, семи лет вернулся к медицине. Стажировался в Южной Африке, в Штатах, усовершенствовал несколько методик операций, преподавал.
Уже после официальных дифирамбов, когда остались свои из отделения, возлияния сменились чаями, восхваления скатились на текущие вопросы, а потом на политику. Наш юбиляр в интеллигентной и располагающей манере, со старческой хрипотцой, неожиданно произнёс тираду, загнавшую меня в ступор:
— Ни капли воды им! Ни электричества! И ни грамма еды! Пока не подохнут или не приползут на коленях! И израильские арабы — это тоже пятая колонна! Ладно, мы их лечим, они получают от нас социальные пособия, и хватит! После всего, что произошло, лишить их избирательных прав, — и добавил с убеждающей правотой в голосе, заставляющей на мгновение согласиться: — У нас же еврейское государство!
Но сразу же, словно ошарашенные, повыскакивали в голове возражения: «Как?! Какие-то есть основы, что рухнут, рассыплются. Так нельзя!»
В сложнейших случаях Ицхак ставил безошибочные диагнозы, давал нам выверенные и точные указания по лечению или подготовке к операциям, сопровождая свои комментарии подходящим стихом из Священного Писания или сочетая их с хвалой Богу. Меня так восхищал этот удивительный синтез знания и духа. Иногда, даже я на секундочку ощущала себя еврейкой, получающей указания с неба. Да и раньше Ицхак не очень-то интересовался земными перипетиями, не относящимися к медицине.
«Так что это — выверенный диагноз? И без операции никак не обойтись? Нет, нет! Нельзя! Нельзя гнать из себя человека! Ни в коем случае нельзя!! Даже во время войны, даже во имя победы нельзя дать ненависти победить себя. Религия — она же как иммунитет, как духовный стержень, уже пару тысячелетий спасающий народ от потрясений, невзгод и от исчезновения. Неужели из 613 заповедей нет ни одной, запрещающей ненависти воспарить выше всех заветов?»
Ещё со школы врезалось в память: «действие равно противодействию». Противодействие всякому возмущению равновесия. Но это по логике. Сейчас же из-за войны, из-за огромного напряжения поднялось столько фобий, инстинктов, что иррациональное захлестнуло логику. Неужели ничего не поменяется и война ничему не научит? Неужели опять будут теракты, и ненависть только будет множиться? Роились в голове всякие обрывки: «…И Аят — прекрасная медсестра, и Зайнаб… промолчала, не возразила… но я же не арабка… но и не еврейка — а потом придут за мной!»
Я, конечно, почти ничего не понимаю в механике, но пришёл на ум пример из инженерии — всякие стержни, демпферы, что устанавливаются в высотных зданиях в сейсмозонах для устойчивости при колебаниях. Их же длины и веса тщательно подгоняют, чтобы добиться наименьшего влияния возмущений. А Ицхак своими высказываниями как бы сбивает все настройки, и вся конструкция затрясётся в унисон с возмущением до разрушения, до полного хаоса.
"Вместе победим!" — "А мы вместе?"» У нас, оказывается, разные диалекты иврита.
Я промолчала. Не из-за субординации, нет. Посмотрела на реакцию окружавших. Большинство молчало, как я поняла, не желая вступать в дискуссии, портить празднество и настроение. Только доктор Белла кивала: «Да-да!» Моя вечно бдящая подруга, дабы левые, не дай Бог, не раскачивали лодку, благодушно не ощущала приближающегося цунами. Я заткнулась, ощущая постыдную трусость потому, что… потому что всё, что вспыхнуло в моей возмущённой голове, шло против генеральной линии, общего нарратива, казалось непатриотичным. Я хоть не считаю себя слабой, но не хватает мне женской дерзости — плыть против течения, выглядеть непатриотичной!..
Я раньше тебе не писала. Наши дети, когда были в Берлине, встречались с бывшим коллегой Дорона, релокантом. Полина и Дорон считают, что пусть будет такой маловероятный вариант в кубышке, ведь тенденции — нехорошие. Поговорили, выяснили детали и не вдохновились. Как ни крути, не избежать ощущения себя беженцем, и хотя бы в чём-то самом малом можешь почувствовать себя вторым сортом. Ну и миллион встающих проблем: дети, школы, медицина… Разве только если действительно Израиль превратится в Иран или Северную Корею. Но верю, что это невозможно. Это мы бежали от страха из обломков Союза, а нынешнее поколение гораздо рациональнее нас. Мы всяко с Лёней останемся здесь. И Лешина семья тоже. Здесь я с Лёней согласна: вторую эмиграцию нам не пережить.
Как-то Дорон любопытно высказался: «Не в прошлом Израиля наша сила, а в нашем интеллекте! Если было бы у нас достаточно умное правительство, то жили бы мы припеваючи, только оказывая интеллектуальные услуги странам Залива».
Как сумела, описала вот эти наши качели. Я-то что, а представляешь, какое состояние у семей заложников? Мы можем заставить себя не думать. Они нет. Остальное — обычная жизнь. По телевизору продолжаются телевизионные шоу и кулинарные соревнования. Разве что реклама стала назойливей. Стараемся побольше общаться с внуками, детьми.
Плаваю, когда получается. Вот тогда действительно отпускает! И ещё, когда я с внуками. Много слушаю теперь аудиокниги, читаю. Подсела в последнее время на хорошую канадскую писательницу Элис Манро. Посоветовал бы что-нибудь, что оторвало бы от реалий? Когда-то ты мне советовал, что стоит почитать.
Ничего себе, сколько я настрочила! Как будто… нет, не буду указывать медицинские термины.
Ещё раз спасибо за поздравление. Мира и здоровья нам и твоим родным.
Инна
<— 12.05.25
Мать, твои качели, Инна, со всеми, кто их раскачивает! Ой, как мне знакомо твоё описание! Никак твоё письмо не выходит из головы — мучает, доканывает. Не столько содержимым, сколько настроением. Хотя и содержимым тоже, тоже! А ведь выход есть, простой и понятный для человеческого восприятия — отбросить всякую идеологическую шелуху с политиканством, а руководствоваться внушёнными нам с детства понятиями: «Что такое хорошо и что такое плохо». Не стану дальше философствовать. Всё это как скальпель по живому.
Инна, Фима, мой старший братик, умер второго мая. Отмучился. Ушёл вслед за твоим братом. Семь лет сражался с раком. Видел его перед смертью и уже ожидал печальной новости со дня на день. Но такая непреходящая пустота во мне сосёт и мучает. Будто бы Фима, уходя, вымостил за собой дорогу для меня.
Батюшка из местечковой церкви связался с общиной из Бобруйска. Их еврейская община и провела похороны «как положено», а как положено — уже никому не важно: ни мне, ни его детям.
Всё! Проект «Местечко» закрылся. Там не осталось никого из родных и близких, и даже более-менее знакомых людей. Мест узнаваемых в нём всё меньше. Да и легенды с майсами, передаваемые из поколения в поколение, сходят на нет, забываются. Вместе с нами наше Местечко уйдёт из бытия и памяти. Останется только название.
Несчастье, как говорится, не ходит в одиночку. Я разругался вдрызг с Ильёй, моим израильским товарищем — писал о нём тебе не раз. Вроде бы стараюсь сдерживаться, не выступать после всего того, что со мной случилось. Но как, скажи, можно быть сторонником, да ещё горячим, плана Трампа (да и Трампа ли?) по выселению двух миллионов палестинцев из Газы? Мне сразу представились невольничьи рынки с рабами на продажу, закованными в наручники, и покупатели с недовольными физиономиями, разглядывающие товар из окон своих «Тесл», звонящие кому-то или изучающие котировки в айфонах. Сцепились мы с Ильёй и разбежались, кажется, надолго.
Неустанно думаю, что же с нами произошло. Как же так, что мы и вы не совсем по своей воле оказались в сюре, в Зазеркалье? Ответ с вариациями крутится вокруг одной первопричины. Знаешь, спорят: что изначально — яйцо или курица? Или что было раньше — слово или дело? В наших бедах ясно: вначале была коррупция! А дальше, как в песне: «… всё хуже и хуже, и ху-у-же!!..» Ладно, не стоит нагнетать.
Знаешь, миллионы людей ходят по камешкам, по дощечкам и счастливы, что удаётся не замочить ноги. В этом смысле я не тот, кто может посоветовать что-либо — сам вечно нахожу дороги с рытвинами и ямами. Только пожелаю: «Выкарабкивайся, подруга! И не теряй оптимизма. Всё должно наладиться». Сколько раз пророки оповещали о конце света, а нет! Земля крутится, дети рождаются, конфликты утрясаются.
Всем нам долгой и счастливой жизни, не смотря не на что!
Марик
<— 16.06.25
Инна, волнуюсь за вас. Какое-то сумасшествие! Как вы? Ответь, пожалуйста.
—> 20.06.25
Здравствуй, Марик. Точно, у нас сумасшествие. Опять загнали нас в убежища. Снова воинственный угар, восторги в телевизоре и интернете о прорванной защите врага, что позволяет успешно уничтожать все угрозы.
Наша же противоракетная оборона сбивает 95 процентов иранских ракет. Но оставшиеся пять процентов прорываются — они куда более опасные и разрушительные, чем хамасовские «касамы». Тогда разрывающиеся в сердце сирены загоняют нас, неважно, днём или ночью, в защитные комнаты и убежища. Эти комнаты не панацея от таких ракет, однако в них всё-таки меньше чувствуешь, что ты на чей-то мушке. С начала войны с Ираном у нас применили тактику предварительного оповещения на смартфоны сразу же после запуска иранской ракеты, и, услышав зомбирующий сигнал, заранее готовимся к спасению. Вот такой у нас сюр и Зазеркалье. Я как раз отвечаю тебе из защитной комнаты. Жду, когда разрешат выйти, а Лёня уже убежал, видите ли, у него клаустрофобия в защитной комнате, хоть ещё десяти минут не прошло. В нормальной жизни эта комната служит нам как кабинет с компьютером и как гостевая.
Марик, с опозданием (стала такой чёрствой) хочу выразить тебе соболезнования в связи со смертью Фимы. Боже мой, получился официоз, как в «Правде» на смерть Брежнева!! Когда ты сообщил, мы с Лёней в тот вечер почтили его. Лёня знаком с Фимой по моим рассказам. Добрая ему память! Слова-то у тебя были такие пронзи-тельные. И про Местечко!.. С нашего класса остались там, если судьба пощадила, только Таня Баркович, сейчас она Смолянская, да Коля Дубак. Они как две живые ветки на почти засохшем дереве.
Слушай, Марко дорогой! Я радуюсь твоим письмам! Было время, когда высвечивался конвертик письма от тебя, и пока я его открывала, меня грел тёплый свет из твоего окошка. И даже если в твоих сообщениях было полно сполохов и зарниц, и я в ответ сердилась, так близкие люди иногда и ругаются. Старый друг, как ты нужен! Тем более ты во многом прежний, не растратил до сих пор свой юношеский максимализм. Со школы никогда ты не юлил, и на тебя другие сваливали свои прегрешения. И так до сих пор: «Правящая клика заставляет меня ежедневно... ощущать себя преступником». Неисправимый! Заставляешь думать, уж не юродивый ли ты, а может, святой? И смотреть на тебя нужно, подняв вверх глаза. Но ещё твоё притяжение индуцирует во мне подобные настроения, а я, Марик, не могу и не хочу никаких подвигов. Я вымотанная страхами, уставшая женщина, я и так на качелях. То я — мудрая бабушка, и жена, и мама. То иногда, особенно сейчас, когда сирены выдёргивают душу, меня охватывает такая тёмная хандра, что становлюсь той старухой у разбитого корыта.
После твоего письма я изо всех сил стараюсь ответить, но в последнее время просто меня не хватает: ни мыслей, ни сил, ни воздуха, хотя так и тянет поделиться всем-всем накипевшим и сдавленным. Чтобы не рванул котёл, чтобы не сошла с ума, — ты же помнишь своё подобное состояние. Намериваюсь написать в надежде привстать над страхом. Но только уговорю себя сесть за компьютер, так сразу же представлю недоумённый твой взгляд с проглядывающим и, этого достаточно, пронизывающим укором. Хоть ты прячешься за тысячами километрами, не пишешь явно, жалея или боясь меня, но врать ты никогда не умел, и между строчек я читаю твои сентенции со всеми интонациями и вижу твой взгляд. Тогда, милый Марик, подступает сопротивление, я не в силах писать, бросаю, злюсь и собираю возражения или оправдания, если хочешь, но писать уже не могу. А страхи никак не рассеиваются, накапливаются, и мучает беспросветность. Поверь, я не одна такая — нас много.
Марик, я должна сменить метод терапии. Уже наша переписка не успокаивает и не отвлекает. И дело совсем не в тебе. Я знаю, я врач, понимаешь? Давай прервёмся на время, до лучших времён. Хорошо, мой милый? Впрочем, пиши! Пожалуйста, не обижайся и прости меня! Инна
<— 27.06.25
Привет, Инна. Наконец-то закончилась война с Ираном! Не буду комментировать, но вы хотя бы вышли из убежищ. К сожалению, даже не вижу того горизонта, откуда можно усмотреть конец всех побоищ.
Сказать, что меня расстроило твоё письмо, это почти ничего не сказать. Никогда я не посмел бы обвинить тебя в чём-нибудь, в том числе и в том, что происходит. И тебя, и меня одинаково не спрашивали наши правители, начинать ли войны, как их вести и с какими целями. Мы с тобой оба знаем, что после войн не станет лучше. Не народные они, эти бойни, не отечественные, чужие. Так почему же тебе кажется, что я осуждаю тебя?
«Давай прервёмся на время, до лучших времён» – что же, снова на пятьдесят лет?! К тому времени уже точно всё, что горит, сгорит, иссякнет кислород, и затухнут войны. И мы через пятьдесят лет продолжим наши интеллигентные беседы: про новые тенденции в моде, про марсианские изобретения, облегчающие телепортацию, про новые удивительно эффективные способы обучения. Только вот адрес у меня поменяется. Запиши новый на всякий случай:
www.freshman_mark@berezinskoye_cemetery/#/$
Где: # — кластер, $ — ряд
Уточню и пришлю тебе точные значения.
«Впрочем, пиши! Пожалуйста, не обижайся и прости меня!» — Ну да! «Денег нет, но вы держитесь!» Переписка — это общение двоих.
Инна, ой как мне хочется, чтобы ты прислала вдогонку гневное письмо: «Да как ты, подонок, мог подумать, что не хочу с тобой общаться? Не я ли тебе... тебя…!» — и так далее и тому подобное на пяти страницах, — «Просто был временный срыв». Прошу, Инн, будем делать друг другу подарки неожиданными письмами, поздравлять с днями рождения, желать друг другу мира и успехов нашим внукам. Ах, мечты, мечты! Говорят, что мечтать невредно. Но если грезить в нашем возрасте — могут сказать, что деменция. Огромное тебе, Инна, спасибо за наше долгое общение. Я посмотрел сейчас в почте: мы общались ровно четыре года. Честное слово, наша переписка так срослась со мной, такое влияние произвела, что думал, прошло десятилетие.
Я прощаюсь, а душу скребёт, словно я подлец. Не обнял, не приласкал, а бросил, оставил в беде. Что могу сказать — будь сильной! Да ты, Инна, и есть сильная женщина, убеждался много раз. Пусть скорее всё закончится. Пусть поправится твой сын. Пусть отпустят ваших заложников! Сколько же можно? И невинных арестованных палестинцев тоже. Мира всем! Благополучия твоим родным.
Инна, а может быть, вдруг?.. До свидания!
Декабрь 2024