Вообще понятия государственного терроризма у фашистов (http://proza.ru/2025/10/20/740) не было. Его вообще тогда в мире (официально) не было), но основная проблема фашистов не в том, что его просто не было, а в том, что оно ещё и очень им не нужно. Им не нужно понятие, при помощи которого можно выразить мысль, что терроризм может творить государство. Им нужно только понятие, что терроризм может творить только человек, или организация (против их государства). А вот государство быть террористом у фашистов не может – по крайней мере ихнее государство. Вражеские ещё могут быть. Но чтобы лишних вопросов не было, такое понятие у фашистов не должно быть особо популярным. А у не фашистов…
Давайте начнём с вопроса: как называется вид государственного терроризма, когда власть сама устраивает теракты против своих граждан, чтобы обвинить в этом каких-то врагов и получить оправдания для более решительных действий в борьбе с неугодными? Вот, например, допустим, взял фюрер, и поджог рейхстаг, а обвинил в этом, скажем, коммунистов. Как называется данный вид государственного терроризма? Вот кого не спрашивал – никто не знает. И я не знаю. Не известно нам название для этого деяния.
Возникает вопрос: а как же может существовать адекватное и порядочное общество без этого понятия? Ведь когда сторонники такого фюрера кричат «Нужна сильная власть… которая железным кулаком… наведёт порядок!», их же надо спросить: «А вы гарантируете отсутствие такого приёма?» А как их спросишь, если у них нет понятия такого приёма?
Нет понятия – значит, нет понимания. Значит, если данный приём будет применён, люди просто могут не понять, что на самом деле происходит. Потому, что если что-то актуально для понимания, то ему вводится соответствующее понятие, и даётся соответствующее определение. А если понятия нет, значит разговоры о нём людям не актуальны?
Это первая проблема, а вторая в том, что сами факты терроризма, который власть может устроить против своего народа, крайне трудно доказуемы. Например, если фюреру нужен полыхающий рейхстаг, то это не означает, что он должен сам его вокруг с канистрой обежать и полить со всех сторон. Он может приказать подчинённым, может найти сторонних исполнителей, а может и врагов, которые не прочь были бы сделать что-то подобное – им только подобраться дай. И вот чтобы этот доступ им организовать – дать зелёный коридор, он может использовать свою власть, чтобы отвести в нужный момент охрану, приказать переключить внимание на другую задачу, и смотреть в другую сторону.
Фюреру не обязательно отдавать такие приказы напрямую; он может просто сказать кому-то из имеющих соответствующие полномочия что-то в духе «…если мы хотим добиться великих свершений, нам нужно действовать более решительно, нам нужна более сильная власть…», и всё. И тот должен понять, чего от него хотят (а кто не понимает, того заменят на того, кто понимает). И поискать наиболее подходящее решение. Узнать, какую вражескую деятельность спецслужбы мониторят, отобрать подходящую кандидатуру на роль поджигателя, потребовать в отношении кого-то без приказа ничего не принимать, о каждом его действии сообщать лично, и не вмешиваться без команды. Найти (возможно) какого-то начальника охраны, которого собьют с толку, прикажут что-то сделать, что ослабит в нужный день (т.е. ночь) караул, и дать поджигателю проникнуть туда, где его будут в нужный момент (когда уже хорошо заполыхает) ловить.
Поэтому доказать причастность такого фюрера к такому делу может быть крайне трудно (особенно там, где он не обязан ни перед кем отчитываться во всех секретных делах). Но смысл понятия остаётся: если есть резон для власти, то могут быть (и, наверное, были) теракты, которых просто могло бы не быть, если бы они власти выгодны не были. А вот чтобы они не были выгодны, как раз и нужно соответствующее понятие, потому что если таковое будет, то люди должные находиться на соответствующем уровне сознательности, чтобы к данному вопросу подойти с соответствующей серьёзностью. И с этой серьёзностью уже ставить вопрос, а не тот ли это приём? И тогда, если расклад будет таким, что все ответы будут в основной своей массе сходиться на фюрера, то такой приём пробовать ему будет не выгодно. Но если он всё это (допустим) задумал сотворить, тогда ему не выгодно, чтобы у людей были такие вопросы. А значит, ему не выгодно такое понимание. И тогда всё общество (в меру того, насколько оно подстраивается под его волю), тоже не должно хотеть таковое иметь.
После того, как в интересах фюрера состоится поджог рейхстага и поимка обвиняемых, они должны признать в этом исключительно свою собственную вину. Это может быть как тот, кто это действительно сделал, так и тот, кто этого не делал. Некоторые спросят, ну а зачем же им признаваться в том, чего они не делали? Что же они дураки что ли, на себя брать то, чего они не делали на самом деле? А для этого есть такая штука – называется пытки. Они заключаются в том, что обвиняемому предлагается признать свою во всём, что на него вешается, а если он отказывается, ему делается больно. И если он всё равно не соглашается, ему делается ещё больнее, и так до тех пор, пока не согласится. И когда болевой порог превышается, он соглашается, чтобы избавить себя от страданий. И вот благодаря этому его можно заставить признаться в том, чего он не делал.
Человека приведут на суд, и там он должен будет кивать головой на все обвинения, и признавать свою вину. Потому, что он будет знать, что, если он пойдёт в отказ, суд остановят, и его снова уведут на пытки, и будут пытать так, чтобы в следующий раз на суде желания идти в отказ не было. Это и есть терроризм – при помощи угрозы заставлять выполнять свои требования.
Некоторые спросят, а почему же тогда никто не додумывается потребовать доказательств, что признания не были выбиты в результате пыток? Дело-то в принципе, не хитрое, и вопрос на поверхности лежит. А потому, что если кто-то это попробует, то его тоже схватят, и предъявят обвинения, которые тоже могут выбиваться при помощи пыток. И страх перед этим заставит его отступиться (особенно, если каждый будет знать, что за него никто не заступится). И потому никто и не потребует объяснений. Это и есть государственный терроризм – явление, когда всё делается системно и массового. На уровне государства (никто, кроме государства, на таком уровне это осуществить не способен).
Некоторые спросят, так почему же не может быть такого, что весь народ не встанет на защиту вопрошающих, ведь вещь-то в принципе, не хитрая, и вопрос на поверхности лежит? А вот тут работают два фактора. Первый – несообразительность (реально до многих не доходит, что если что-то «установлено» судом, то нужно ещё что-то). А второй – гордыня.
Гордыня – это когда народ просто не хочет задавать такой вопрос. Почему? Потому, что его развели на идеологию, уверяющую, что они высшая раса, а остальные «второсортные и ещё ниже». И в связи с этим у определённой части его массы (весьма весомой в фашистском обществе, кстати) получается, что если они самый высший народ, то во главе его не может быть не самый достойный вождь. Это у других народов могут быть во главе всякие мошенники (на то они и низшие) а вот у самого высшего такого не может быть принципиально.
У самой лучшей нации должен быть во главе только самый правильный и лучший её представитель (ну и все, кто под ним, по релевантности, тоже). А самый лучший и достойный представитель самой лучшей нации не может творить ничего неправильного. Потому, что идёт, в конечном итоге, война (ну или готовится). А информационная война обязательно идёт. Идёт война за идеологию, где они, понимаешь ли, чистая раса, светлая, правдивая, а вот враги лживые и грязные (за что их и надо, в общем, «зачистить»), а тут понимаешь ли, ты такую хню будешь толкать, что вся государственная машина насквозь лжива?
Всё. Точка. Убеждение никак не доказывается, а принимается на веру. Фашистское сознание твёрдо уверено. Вот только доказать оно ничего не может. Не может потому, что нет у него на само деле доказательств, что оно высшая раса. Есть только самовнушение и вера. Но оно этого как бы не понимает. Оно думает, что те песни о том, которые они сочинили об этом, и есть доказательства. А почему это не доказательства, оно не понимает. Потому, что чтобы это понимать, нужно понимать, что такое доказательства, и как работает дисциплина научного доказательства. А для их понимания это слишком сложно. Они думают, что если им сказали, что они высшая раса, и ничьих возражений вроде как не слышно, то это потому, что их, наверное, в природе и нет. А раз нет возражений – значит, вроде как доказано. Вот и всё, что фашистская толпа знает о доказательствах. И с таких оснований она прёт поддерживать политику, которую считает правильной.
Когда фашистское сознание столкнётся с оппонентом, который приведёт доводы, на которые ему нечего возразить, оно просто не захочет его слушать. Оно будет толкать своё, слышать только себя (как тетерев на току), и списывать несогласие оппонента на его непонятливость. «Непонятливость» оппонента будет вызывать на него злобу, а чего может хотеть человек, которому оппонент приводит доводы, на которые нечего возразить, но который вместо того, чтобы злиться на себя, злится на него? Хочет его заткнуть. И принудительно заставить признавать то, что тот не признаёт. А как это сделать? При помощи расправ и угроз (ну и при необходимости пыток, которыми будут из него выбивать признание в том, что признать от него требуется).
Естественно, фашист при этом не будет понимать это всё в формате «я вынужден к этому прибегнуть, потому что правдой доказать своё не могу»; он будет это понимать «я вынужден это делать, потому что я прав, а по-другому оппонент понимать не хочет». И тогда пытки в восприятии фашиста станут правым делом. Т.е. фашистское сознание предрасположено к тому, чтобы оправдывать пытки. Поэтому его легко использовать для строительства государственного терроризма.
Суть фашистского правосознания: громкие теракты, всеобщее возмущение, и выбивание из обвиняемых пытками признания. И целая куча людей, преисполненных ярости в отношении обвиняемых, готовых это оправдать. И ни одного голоса о том, что пытки – это государственный терроризм. А если резидент такой системы тыкать в вопросы, на которые ему нечего ответить, то он в лучшем случае ничего не ответит, уйдёт, а потом вернётся, и продолжит вести себя так, как будто вопросов не было.