В лесной избушке http://proza.ru/2026/10/17/1986
Дело было летом, на вечере на Разводе, но не у избушки, где обычно сидели-курили, играя в карты, мужики и травили байки, а напротив, у барака, где доска объявлений на скамейке, собранной из двух чурок с приколоченной на них доской. Мы тогда были школьниками, и нам очень были интересны взрослые разговоры о запретных темах, не сразу понятные в силу возраста анекдоты с бородой и от бывалых, в некоторых местах, тёртых-калёных просто байки в виде небылиц Барона Мюнхгаузена. А вот и одна из них.
– Решил Дед Пихто последний раз порадовать себя.
– Хто, хто? – не расслышал Лёха Додик, сидящий нога на ногу с цигаркой во рту.
– Хто-хто. Дед Пихто! А не хто. Не буду же я про себя всякие непристойности рассказывать на склоне лет, которые, кстати, с нетерпением торопятся закончиться пропастью в бездне.
– А почему в последний раз, – не унимался Додик. – Я, например, постарше тебя буду, но как-то всё ещё жизнь строю, планирую, куда-то стремлюсь, к бабке пристаю и не только к своей. Помню, вот когда мы в военном гарнизоне лошадь обхаживали...
– Да все мы знаем про твою лошадиную любовь, – перебил его рассказчик и вновь начал травить свою байку.
– Решил Дед Пихто порадовать себя напоследок. Для Лёхи Додика, – прервал он свой рассказ, – не напоследок, а крайний раз, причём на сегодня. Решил Дед Пихто крайний раз сходить в клуб на танцы. Приготовил брюки, белую рубашку погладил, туфли начистил, голову помыл, причесался. Глядь в зеркало, а там уже немолодой старик стоит с бровями длинными, как его годы, – как с такими длиннющими бровями, как у Брежнева – Генерального секретаря Партии – на танцы пойдёшь? Засмеют, ни одна девка на танец не пойдёт, откажет, все разбегутся. Точно, откажут и засмеют, и думать нечего.
Посидел, погоревал Дед Пихто об упущенных возможностях бурной молодости, а потом рассудил: ну не отказываться же от танцев в такой сказочный вечер. Пошёл, взял ножницы и стал стричь и укорачивать себе дремучие, непролазные паспортные данные. Ножницы оказались не то чтобы тупые – слова: тупые, тупой, тупая, тупое и иные производные от них лучше не употреблять, чтобы ничьё чувство достоинства не ранить, – но оказались не в меру острые, не в меру удобные и всячески противились заниматься секвестрацией неухоженных зарослей надбровных дуг. Он и так, и так пробует, и прямо, и наискось, и по кругу норовит – ничего не выходит: торчат одинокие, как три тополя на Плющихе, в разные стороны и страху окружающим наводят. Умаялся вконец, а «три тополя на Плющихе» стоят, от ветра покачиваются и не иначе как на танцы попасть норовят. Подумал: никуда не пойду, лучше спать лечь, больше пользы будет, чем идти на эти танцульки под буги-вуги в стиле рок-н-ролла Чарли Чаплина – все обхохочутся.
Лёг, полежал на диване, а сон-то и не идёт: его зовут, а он не идёт, артачится – тоже на танцы бесстыжий просится. Встал Дед Пихто с дивана, пошёл, умылся, достал бритву, прошёлся её лезвием по кожаному ремню, подправил остроту и приготовился к «обрезанию». Включил свет, чтобы лучше своё поле боя наблюдать, протёр зеркало до блеска, одной рукой бровь держит, второй ножом опасной бритвы орудует. Вроде бы всё быстро и хорошо получается, вполне прилично: пойдёт для сельской местности, но тут старость дёрнулась, мышцы расслабились, рука соскользнула вниз, и на тебе: правой брови как не бывало. Да ещё и проплешина во всю грудь прорисовалась. «Как так-то?» – возмутился Дед Пихто, придя в себя от только что просвистевшей мимо смертельной опасности.
Снова прилёг на диван, чтобы отойти от волнений и навсегда забыть о танцах. «Не стоят они таких мук», – уговаривал он себя. «Стоят, стоят», – подзуживал и провоцировал на праздничные подвиги противный сон. Поняв, что сна в этой половине ночи, как на ложе ни крутись, не будет, Дед Пихто в очередной раз приступил к строевой подготовке к танцам. Снова вернулся к лезвию опасной бритвы и подчистую сбрил левую бровь, потом завершил остатки правой, седые волосы на груди тоже сбрил, пытался ещё и ноги побрить, – слышал, что это теперь модно, – но в силу безупречно-стройной осанки и утробной её несгибаемости ограничился только грудью. Когда с возрастными изменениями было покончено и волосяной покров не выдавал признаков старости, Дед Пихто отправился в клуб на танцы.
Чего-то там поделал. Шейк станцевал, вальсок и танго не проигнорировал. Потряс, так сказать, чем-то значительным, чем мог, до изнеможения плоти в коленках. На руках с молодыми потягался, показал класс выносливости и напора. И всем этим произвёл хорошее впечатление на всех, не только на девчат. «Молодость – это не возраст и не состояние души, а волосяной покров, выдающий несуществующую в членах немощь», – сделал он для себя вывод. И, наверно, где-то был прав…
– Прав, однозначно прав! – встрепенулся Лёха Додик. – Помню, вот когда мы в военном гарнизоне лошадь обхаживали...
09:18, 09.07.26, п. Красная
Чьё-то последнее письмо http://proza.ru/2026/10/27/1108