Когда очнулся, первое, что я увидел — лицо ангела. Как это странно, видеть ангела в аду! Ведь жар окутывал всё мое тело, ломота в членах, резь в глазах, головная боль… Конечно же, меня варят в смоле за все мои земные грехи и кругом должны быть черти. Откуда же здесь ангел? Ангел приложил к моему лбу холодное полотенце, наступило небольшое облегчение, взор стал яснее, бред отступил. Я лежал в постели, в изголовье сидела девушка, которую я принял за ангела. Она на самом деле была хороша. Не просто хороша — она была прекрасна. Голубые глаза, светло-русые локоны, румяные ланиты… Я так понял, что это и есть та самая Александра.
— Как вы чувствуете себя, Мишель? — спросила она, заметив, что я открыл глаза.
Мишель? Почему Мишель? Я же Никита. Но из-за сухости во рту смог только прохрипеть:
— Ничего… — и тут же закашлялся.
Я огляделся по сторонам. Комната была просторной, топилась печь. За окном смеркалось, я не мог понять, утро было или вечер. В комнату вошел мужчина лет пятидесяти в черном сюртуке.
— Ну-с, больной, — сказал он, подойдя ко мне.
По всей видимости, это был лекарь. Он откинул на мне одеяло, приложил к моей груди трубочку с раструбом, а к другому ее концу свое ухо.
— Я думаю, кризис миновал, но еще пару дней вам надо провести в постели. После можете вставать. Пейте вот эту микстуру, и через неделю будете как огурчик! Всех благ!
Доктор откланялся.
— Сколько я здесь лежу? — спросил я девушку.
— Мы подобрали вас позавчера вечером. Сейчас девять утра. Около полутора суток вы были в беспамятстве.
— Какой ужас!
— Я позову mon papa, Мишель. Он хочет поговорить с вами.
Она опять назвала меня Мишель. Я хотел возразить, но подумал, что еще успею. Интересно, что же стало причиной моей болезни? То ли я заразился инфлюэнцей от гусарского офицера, то ли так сильно простыл, пока брел от деревни до усадьбы. Девушка вышла, и вскоре в комнату вошел седой пожилой человек в стареньком заношенном драгунском мундире без эполет.
— Я рад вас приветствовать, поручик! — сказал он. — Очень приятно, что вам стало лучше. Вы правильно поступили, что оделись в штатское — с такими бумагами, попадись вы в форме, могло бы дойти до трибунала. Вы еще слабы, не буду вас утомлять. Но вы привезли радостную весть: Пётр Васильевич Киндяков поддерживает наш «Канальский цех». Не за горами время, и мы освободимся от тирана. Наша Россия-матушка подобна кораблю в бушующем море, а капитан сошел с ума, он избивает экипаж и направляет судно на скалы… Ну ладно, хватит политики. Я думаю, всё у нас получится, в девятнадцатый век страна войдет свободной и счастливой.
Бог мой, подумал я, так это заговорщики супротив государя! И я попал как кур в ощип. Меня тут приняли за того офицера, который скончался под Вязьмой. Признаться теперь, кто я на самом деле было бы неразумно — я посвящен в тайну, которая с обеих сторон грозила мне неприятностью. Отставной драгун, отец Александры, в рядах смутьянов, он может посчитать меня царским шпионом, а в Петербурге меня теперь могут принять за участника заговора!
— Как вам моя дочь? — продолжал граф Нилов. — Хороша, не правда ли?
Я согласно кивнул.
— Вы знаете, я не желал бы для нее лучшей доли, чем стать женой военного. Недавно у нас гостил один столичный хлыщ, просил ее руки. Я выгнал его. Мерзавец не достоин называться моим зятем. Нам с Сашенькой по нраву боевые офицеры, а не петербургские павлины. Что стоят эти Руммели да Истомины… — боже, ведь это он обо мне! — Такие франты никогда не откажутся от своих привычек к кутежам и разврату, а постоять за честь Отчизны у них кишка тонка! Ну, дорогой Михал Матвеич, рад был, наконец, увидеть вас. Не буду больше утомлять, поправляйтесь!
Граф Нилов вышел. Что ж, очевидно, мне какое-то время предстоит играть роль Михаила Матвеевича, поручика Преображенского полка. Вопрос, конечно, в том, что даже если мне удастся покорить сердце Сашеньки в образе Мишеля, как она отнесется к тому, что Мишель станет Никитой? И как к этому отнесется ее отец? И признает ли мой выигрыш барон фон Руммель, узнав, что я воспользовался чужим именем.
Тем временем, Сашенька проявляла ко мне внимание и заботу, превратившись чуть ли не в мою сиделку в те несколько дней, пока я окончательно не оправился от болезни. Когда же я начал вставать, мы с Сашенькой проводили довольно много времени. И мне было приятно, что моё общество доставляет ей удовольствие. Она музицировала для меня на фортепианах, показывала свои рукоделия, рассказывала о том, какие книги ее увлекают — конечно же, это были любовные романы. Её мельком брошенные томные взгляды словно обжигали меня, а голос ее завораживал как пение эльфов.
Сашенька поразительно отличалась от светских барышень, пустых и глупых, для которых важнее всего сплетни, наряды и балы. Она и сама критиковала петербургский свет. Сашенька разбиралась в искусстве и философии, с ней было интересно беседовать, а не только любоваться ею. Но и любование этим чудом доставляло великую радость — ее молодость, невинность, чистота наполняли восхищением мою душу. Её стройная фигура, гибкость, грация в движениях, она не ходила, она порхала! Она пыталась расспросить меня о службе, военных походах, но я старался уклоняться от этой темы, поскольку в военном деле был несведущ.
— Ну что ж, не говорите ничего, коль это военная тайна, — шутила Сашенька.
Труднее было уклониться от военной темы в разговорах с графом Ниловым. Я постоянно краснел и содрогался от волнения, но моя тревога принималась за отголоски перенесенного заболевания.
— Когда вам надо возвращаться в полк? — осведомился Никифор Андреевич где-то через неделю моего пребывания.
Мы только что отзавтракали и вышли в гостиную. За окнами стояло морозное солнечное утро.
— Вас уже тяготит моё общество? — ответил я вопросом на вопрос.
— Отнюдь. Скорее даже наоборот, нам будет жаль расстаться с вами. Ты как считаешь, Сашенька?
Девица покраснела.
— Конечно, mon p;re. Мишель у нас желанный гость.
— Мне дан отпуск до самой Пасхи, — сочинил я. — Я никуда не тороплюсь.
— Вот и отлично!
Граф Нилов достал из кармана стеганого халата табакерку, откинул крышечку, сунул в волосатую ноздрю понюшку и с удовольствием чихнул.
В гостиную вбежала горничная Марфа.
— Там какой-то человек случится в дверь. Он спрашивает графа Истомина.
Черт побери! Это же мой лакей! Я послал его в Москву уведомить начальство несчастного поручика о его кончине, а после ехать сюда.
— Скажи ему, пусть убирается к чертям, — сказал ей граф. — Здесь нет никакого Истомина.
— Позвольте я его пошлю! — предложил я.
— Извольте.
Я вышел из дому. У крыльца стоял мой Прохор, держа под уздцы взмыленную лошадь, видимо, взятую на станции.
— Барин! — обрадовался он. — Никита Сергеевич! А мне сказали, вас тута нету!
Я огляделся, слава богу никого вокруг не было.
— Прошка! На тебе рубль, — я кинул ему серебряную монету, он на лету поймал её. — Немедля дуй в Петербург и жди меня там!
Дьявол! Чуть не засыпался.
В гостиной Никифор Андреич и Сашенька обсуждали, на самом ли деле Никита Истомин собирался их посетить.
— Я слышала, — говорили Сашенька, — барон фон Руммель и граф Истомин соперничают в амурных делах. Витольд потерпел неудачу, возможно, граф Истомин решил испробовать свой шанс.
Меня несколько кольнуло, что барона она назвала фамильярно «Витольд».
— Однако ни того, ни другого ноги не будет в моем доме, — отрезал Нилов.
Меня еще раз кольнуло.
— Я так и сказал его слуге. Что его хозяину здесь не рады, если встретит его, пусть поворачивают назад.
Наступил февраль. Я всё еще жил в имении Ниловых. Я окончательно окреп после болезни, мы с Сашенькой совершали верховые прогулки, иногда катались на тройке. По вечерам у камина за кружкой подогретого портвейна Никифор Андреевич беседовал со мной на политические темы. Точнее, беседой был его монолог. Он сетовал на царя, говорил, что он ведет Россию к гибели, что назревает война с Англией из-за того, что император в союзе с Наполеоном собирается совершить поход на Индию, что бессмысленны его притязания на Мальту, а телесные наказания для дворян — это дикость и крайняя нелепость.
Мне нравилось, что граф Нилов словоохотлив и не требует диалога, поэтому я молча пил вино, курил трубку и иногда с умным видом поддакивал ему, за что граф считал меня очень приятным собеседником.
Однако все мысли мои, конечно же, были заняты Сашенькой. Меня умиляла чистая невинная душа этого ангела, и с каждым днем я влюблялся всё сильнее. И то, что я вызываю в ней ответное чувство не оставляло сомнений. Её взгляды и учащенное дыхание, когда мы были наедине, румянец на щеках, когда я говорил ей комплименты — всё указывало на то, что я небезразличен ей. А потому меня всё больше тяготил обман, который пришлось совершить мне случайно. Но у меня была надежда, что, полюбив поручика Михаила Матвеича Глумова, она сможет полюбить и Никиту Сергеевича Истомина — ведь это один человек, а поручика Глумова ей никогда встречать не приходилось. Придет время, я думаю, смогу ей объяснить, как это всё случилось. Меня беспокоило другое — это проклятое пари. Такая девушка как Александра никогда не простит этого, я потеряю её навсегда!
Ночами я почти не спал. Что же делать? Поехать в Санкт-Петербург, сказать барону, что он выиграл пари, отдать ему Тамбовское имение, столичный дом и выезд, а самому поселиться с Сашенькой в Тверском поместье? Пожалуй, так и надо сделать. Ну, а пока… Пока до Пасхи время есть, надо наслаждаться тем, что господь даровал мне.
Незаметно подкатила масленица. На Прощеное воскресенье мы с Сашенькой решили отправиться на гуляния в Смоленск. Нам запрягли тройку, я сам ею правил. День выдался солнечный, не по-февральски теплый — морозец лишь слегка румянил нам щеки. Наши кони были красавцы, серые в яблоках. Коренной — мощный жеребец, бежал размашистой рысью, он словно стелился над землей, было ощущение, что он даже не касается ее ногами. Два пристяжных мерина скакали бодрым галопом, выбрасывая из-под копыт комья снега. С небольшой передышкой в пути, чтобы дать коням отдохнуть, мы долетели за час.
На ярморочной площади шло бурное веселье — всюду дымились самовары, пеклись блины, в балаганах шли шумные представления. Детвора штурмовала снежные крепости, мужики соревновались в кулачных боях. В центре площади к высокому толстому столбу сверху было горизонтально прикреплено огромное колесо. С него на цепях свисали лавочки, на них сидели бабы и девки. Мужики вращали это колесо, лавочки летели по кругу, девки и бабы визжали и смеялись.
— Ой, карусель! — обрадовалась Сашенька. — Я тоже хочу.
Мы подождали пока карусель остановится и начнут набирать очередных желающих покататься. Я заплатил алтын хозяину аттракциона, и Сашенька заняла на нем место. Когда желающих набралось нужное количество, мужики взялись за рукояти и начали вращать колесо. Я наблюдал за Сашенькой, вокруг собралась толпа. Недалеко от меня стоял гусарский офицер, лицо которого показалось мне знакомым. Внезапно его кто-то окликнул:
— Глумов! Михаил! Какими судьбами, черт побери! Ходили слухи, что вы на том свете!
«Ох, ничего себе, — подумал я. — Покойник ожил!»
Надвинув на лицо шарф, чтобы поручик не узнал меня, я подошел чуть ближе. С Глумовым разговаривал другой офицер, если я разбираюсь в знаках различия — от инфантерии.
— Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены, — ответил Глумов. — Хотя я на самом деле отдавал концы. Я ожил буквально на глазах у попа, когда он отпевал меня. Наверное, он возомнил себя Иисусом, воскресившим Лазаря. А слухи докатились до моего командования, их передал какой-то простолюдин, привезя в полк мою саблю. А главное, слухи дошли до моих престарелых родителей, которые чуть не померли от горя, и до Анастасии Чубаровой, моей невесты.
— Так вы, поручик, женитесь?
— Да. Так вон моя суженая — там, на карусели.
— А здесь вы какими судьбами?
— Хотел нанести визит графу Нилову. Узнать, дошли ли письма, которые я оказией переслал, когда находился при смерти. Но, увы, получил нарочным депешу о том, что срочно надо ехать в полк. Так что, не судьба, через час держу вояж в Москву.
— Что ж, Глумов, доброго пути!
Карусель остановилась. Сашенька, довольная, румяная и счастливая бросилась ко мне, а Глумов взял под руку симпатичную барышню, и они удалились. Однако вот так компот. Ежели б не депеша Глумову, уже сегодня я был бы разоблачен. Но в любом случае, коли он жив, мой обман может в скорости вскрыться.
Мы с Сашенькой вернулись в ее усадьбу. Тянулись долгие дни Великого поста. С моей возлюбленной мы продолжали обмениваться красноречивыми взглядами и вести продолжительные беседы о живописи, о музыке, о книгах, но не о главном. Я чувствовал, что Сашенька ожидает от меня признания. Порой она восклицала, возможно с намеком: «Ах! Как хочется мне в Санкт-Петербург». Её папенька тоже, видимо, чего-то ждал от меня, но на подобные высказывания дочери делал другие намеки, мол, своему зятю он непременно предложил бы выйти в отставку и поселиться здесь. Тем временем, близился уже месяц моего пребывания в усадьбе Ниловых, и я, наконец, принял решение. Я должен ехать в Санкт-Петербург, объявить о проигранном пари Воротынскому, Тулымову и фон Руммелю — ведь граф Истомин на самом деле проиграл, поскольку Сашенька полюбила не его, а мнимого поручика. А после оформить передачу проигранного имущества и взять с них клятву, что об этом пари они забудут навсегда. Потом вернуться к Сашеньке, встать на колени перед ней и Никифором Андреевичем и молить их о прощении за свой обман. А там уж пусть сами решают мою судьбу.
Я сказал Ниловым, что отпуск кончился, и я (поручик Глумов) должен возвратиться в полк. Граф Нилов был так любезен, что предоставил мне кучера и сани, чтобы доехать до ближайшей станции, а далее я продолжу путь на перекладных.
Однако на подъезде к Петербургу я был задержан жандармерией. Меня обвинили к причастности к «канальям», участникам «Канальского цеха», членом которого был граф Нилов, я снова стал поручиком Глумовым. Меня препроводили в Петропавловскую крепость. На допросах я утверждал, что я не Глумов, а граф Истомин, и это может подтвердить весь Петербург, но служители Тайной Канцелярии были неумолимы. «Тем хуже для вас, — говорили они. — Если вы Истомин, то присвоив себе имя поручика Глумова, вы только усугубляете свою вину». «Кто же донёс на меня!» — пытался я выяснить. Но ответ был, что донос анонимный. Но где же доказательства моей вины? Прямых доказательств нет, но… разберемся.
Недели две я просидел в застенках. Двенадцатого марта прогремел засов, железная дверь открылась.
— Выходите! — грозно прозвучал голос жандарма.
Я был уверен, что меня ведут на эшафот. Одна была надежда, что как дворянина расстреляют, а не повесят. Однако мне не надели на голову мешок. Страж вывел меня за ворота.
— Вы свободны!
— Неужели?
— Прошедшей ночью убит наш государь, Павел Петрович, царствие ему небесное! Александр Павлович, его наследник, дарует всем амнистию.
— Король умер, да здравствует король! — воскликнул я.
Первым делом, после того как смыл с себя тюремную грязь, я решил завершить то, за чем спешил сюда две недели назад. Я подготовил документы на фон Руммеля и отправился к нему. Дворецкий Руммеля сказал, что барон занят, у него дама, обещал доложить обо мне, когда хозяин освободится, а пока предложил подождать в другой комнате. Зала была просторной, я осмотрелся, заметил штору на одной стене, за нею были слышны голоса. Дворецкий опрометчиво проводил меня в смежное помещение с тем, в котором барон принимал посетительницу. Подслушивать нехорошо, но какое-то шестое чувство или подсознание велело подойти ближе и обратиться в слух. Я услыхал шуршание платья, какую-то возню, звук поцелуя.
— Погодите, барон, вы так нетерпеливы! — говорила женщина.
Меня чуть не хватил удар, мне показалось, я слышал голос Александры. И я молил бога, чтоб мне действительно это только показалось. Но сходство было изумительным.
— Так ведь практически всё решено, — отвечал барон. — Пари я выиграл. Сегодня его выпустят по амнистии, и дело в шляпе! Однако долго ж вы тянули, почти сорок дней. Да-да, я их считал…
— Если бы не эта дурацкая ошибка… Если б я сразу догадалась, что это он, а не поручик Глумов, тогда бы немедленно... А ведь я чуть было не стала его невестой. Папенька очень хотел, чтобы я была женой офицера. Пришлось от него отделаться, послав вслед за ним донос. Я только потом узнала, что это лжепоручик. Пусть бедненький Никитка простит меня, что из-за этого он посидел в тюрьме…
Она расхохоталась.
— А вы ведь увлеклись им.
— Так Глумовым, а не Истоминым. Точнее, лже-Глумовым. А вы ревнивец! И что с того? Молодой женщине разве возбраняется пофлиртовать? Зато сегодня мы устроим сцену. Вы пригласите его и ваших свидетелей, спросите о пари и где же, мол, его невеста, ведь Пасха близится. И тут выхожу я!
— О, моя чертовка! Еще один поцелуй!
— Витольд, не спешите! Я еще не фрау Руммель.
Всё, я не мог больше этого терпеть. Я сорвал штору и шагнул к ним. Барон держал Сашеньку в объятиях. Увидев меня, он испугался, выпустил ее и отступил.
— Истомин?!
— Да, это я. Я принес бумаги, ваш выигрыш пари. Но вы их не получите. Потому что вы фанфарон и мерзавец. А вы… — я посмотрел на Александру. — Когда впервые увидел вас, то принял за ангела. Но на самом деле вы и впрямь чертовка, как назвал вас барон.
— Ах, боже!
— Не надо упоминать бога всуе. А вы, барон! Зачем вся эта комедия? Вы не могли сразу сказать, что обручились с ней?
— Её отец был против. А я не мог увезти ее и женится без воли графа — меня ожидает банкротство. Нам просто не на что было бы жить. Тогда мы и решили…
— Мы?!
— Да, мы вместе с Александрой придумали это. Ведь вы всегда были победителем в нашем соперничестве за женские сердца, но Сашенька полюбила меня. Меня! И дала мне слово, что будет моей, если я стану богатым. Вот мы и решили, что на этот раз победа будет за мной. Мы тайно обручились, и когда вы отдадите мне мой выигрыш, тогда…
— Тогда вы негодяй, барон! — я снял перчатку и бросил к его ногам. — Я вызываю вас! Будем стреляться! А вы, сударыня… — я обратился к Сашеньке. — Пусть вашу судьбу решает бог. А я вас видеть боле не желаю! Прощайте!
Моим секундантом был Воротынский, а секундантом барона — Тулымов. На рассвете в пятницу 13 марта мы встретились на Волковом поле. Секунданты отмерили шаги, воткнули в снег сабли. Первый выстрел был за бароном. Очевидно, у него дрожали руки, пуля просвистела у моего уха, следом за ней донесся хлопок выстрела. Я не промахнулся, попал мерзавцу точно в переносицу.