Глава 19.
Ожье выпилился аккурат 30 февраля. Морозы ещё держались страшные, но москвичи, это было видно, расслабились. Нет-нет да и увидишь какого-нибудь пижона на Арбате в весеннем пальто и без головного убора. Ждали все, короче, тепла.
“Лось“, как обычно, встал в тот день не очень рано. Почистил зубы. Сделал гимнастику. Грустно полистал оставленные Единороговым ноты. Пару раз надул отросток и подудел в открытое окно. Поел. Колбаса сразу показалось странной. Но кого сейчас в столице удивишь продуктами с истёкшим сроком годности. Проследовал в свою комнату и поговорил по видеосвязи с подругами. Заказал обруч для вращения. Вернулся к холодильнику. Ещё несколько раз укусил колбасу. “Необычный вкус. Может, с орехами?“ Но орехи не обнаруживались. Обычно они скрипят на зубах, как жёлуди. А тут нет. “Наверное, приправы переложили“. Вернулся к окну. Подудел. Полистал ноты. Вздохнул. Около часа сидел на диване и изучал научный журнал Шарлеманя с обнажёнными красотками. Проверил состояние заказа. Обруч обещали привезти в субботу. Снова дудел. Улыбался себе в зеркале. В 13:33 почувствовал первые признаки расстройства желудка. Насторожился. Вернулся к холодильнику. Достал колбасу. Покусал. Проверил срок годности. “Очень странно“. Сел на табуретку. Резкая боль в области желудка! Рывок в туалет. Возвращение за нотами. Схватил. Смял. Новый рывок.
* * *
Две бабулечки мирно беседовали возле подъезда. Одна жаловалась на проклятый артрит, который совсем замучил, а вторая на разную шестерёнчатую шваль, которая убирала теперь вместо прекрасных рабочих из Индии снег и посыпала дорожки песком. Ожье вылетел красиво. Его мощное тело выбило вековую оконную раму и рухнуло в снег. Бабулечки одновременно охнули и подошли к выпавшему. Затем во дворе, сменяя друг друга, появлялись зеваки, скорая, две машины полиции, уже известный работник 5-го Главка, костоломы с усыпляющими ружьями, журналисты, блогеры, светские львицы, сторож Архыз, заместитель мэра по работе с общественностью, охрана какого-то министра… и одним из последних — появился сам Дмитрий Иванович Единорогов. Великий учёный упал на скамейку и залился слезами — даже принесённое кем-то горячее какао не помогало. Он рвал на голове волосы и жалобно стонал. Так продолжалось минут сорок или дольше. Скорая не уезжала. Потом он успокоился. Протёр лицо грязным снегом и подошёл к носилкам на колёсиках. Он поднял край простыни. Поцеловал погибшего в синий отросток, которому не суждено было больше надуваться и дудеть, наклонился и тихо прошептал в самое ухо: “Так и не сыграл ты Бранденбургский концерт № 2. Теперь спи“. И ушёл домой распоряжаться насчёт выбитого окна.
Начало: http://proza.ru/2026/09/22/2108