Николай Добронравов. Часть третья

Наталья Скорнякова
http://proza.ru/2026/11/19/1169

Поворотным моментом в судьбе Николая стала встреча с композитором Александрой Пахмутовой. Они познакомились в 1956 году, весной, на радио – в девятой студии детского вещания. Когда он увидел миниатюрную девушку – композитора, писавшего музыку для детских радиоэфиров, то она сразу поразила поэта сочетанием хрупкой внешности и сильного характера. Их совместная творческая деятельность началась с детской песни «Лодочка моторная». К этому моменту молодые люди уже знали, что не расстанутся.

Музыкальный редактор Ида Горенштейн, разглядывая двух молодых авторов, сказала: «Напишите-ка, молодые люди, песенку о летнем отдыхе ребят». Ей было двадцать семь, ему двадцать восемь. Он — актёр ТЮЗа, автор «Пионерской зорьки» и молодёжной прозы. Она — вчерашняя выпускница консерватории, писавшая музыку к радиопостановкам. Ничего не предвещало. Так родилась «Лодочка моторная» — песенка, которой суждено было остаться в истории не мелодией, а точкой отсчёта: запись не сохранилась, от неё не осталось ничего, кроме нот и судьбы.
 
«Как на этой лодочке мы отчалили, так вместе и плывём», — повторял позже Добронравов журналистам. Через три месяца после знакомства они просто расписались — без торжеств, без денег на праздник. Пахмутова пришла в загс в розовом костюме, который сшила ей мама, а по дороге на церемонию хлынул ливень. Молодожёны, по их собственному признанию, приняли его за счастливую примету. Медовый месяц — в Абхазии, в Новом Афоне, у тёти Али; это путешествие они вспоминали всю жизнь.

Даже смутивший было Николая Николаевича маленький рост невесты — сто сорок девять сантиметров — растворился после первого же свидания.
 
Своего жилья у них в эти годы не было — как и у многих ровесников. Об этом Николай сам рассказал позже. «К тому же и жить-то нам было негде: ни Але, ни мне. Расписались и сразу уехали на полтора месяца на море». Первым настоящим домом супругов стала комната в полуподвальной коммунальной квартире, где было шесть соседей, а через комнату проходил лифт.
 
Никаких излишеств, но много тепла. Николай называл Александру Алечкой, она его — Колечкой. Они много гуляли по Москве, ходили в театры, радовались мелочам. Когда Николай играл в Московском театре юного зрителя, коллеги старались побыстрее отыграть спектакль: знали, что в зале сидит Алечка, и хотели поскорее отпустить его к ней.

Одним из главных секретов своего долгого брака они считали умение смотреть в одном направлении. Николай любил повторять слова Антуана де Сент Экзюпери: «Любить — это не значит смотреть друг на друга, это значит смотреть в одну сторону». Александра добавляла: главное — не придираться по мелочам и не быть принципиальными там, где можно просто промолчать и обнять.

У них не было ни «студии», ни разделения труда по регламенту: он писал стихи, она — музыку, но жили они в постоянном круговороте поездок. В 1962-м от ЦК комсомола их вместе с Гребенниковым, Кобзоном и Виктором Кохно отправили по стройкам Сибири — оттуда вышел «Таёжный цикл», от «Главное, ребята, сердцем не стареть» до «Девчонки танцуют на палубе». Лучшие песни, признавалась Пахмутова, рождались не за письменным столом, а «в палатках, на палубах теплоходов, в тундре, в горах» — в разговорах с людьми, которые честно делали своё дело.

На гастролях Москонцерта выходило что-то вроде семейного номера: Александра играла за роялем, Николай читал собственные стихи — с этим дуэтом они объездили всю страну. Дом прозвал их «Колечка» и «Алечка», и в этом доме — таком закрытом, что с незнакомых номеров они даже не брали трубку, — слово «изменять» употребляли только с оговоркой «творчески»: «Старый клён» писался на стихи Матусовского, «Песня о тревожной молодости» — на стихи Ошанина. А когда Магомаева и Синявскую надо было помирить, Добронравов сочинил для них «Ты — мелодия», думая о собственной жене.
 
Судьба их главной лирической песни сама похожа на семейную хронику — «Надежда» (1971) почти два года не могла найти голос. Сначала её спел актёр МХАТа Юрий Пузырёв — не «зацепило», запись авторы забрали. Кобзон отложил ноты и забыл о них. Два года песню пела Эдита Пьеха — звучало, по признанию авторов, «немного резко и грубо». Выручила всё та же цепочка маленьких совпадений: редактор студии Анна Качалина отправила Анне Герман пачку нот, и Герман — только-только приходившая в себя после страшной итальянской автокатастрофы 1967 года, сорок девять переломов, — выбрала из стопки именно «Надежду»: «Я буду петь её! Во что бы то ни стало!» На вопрос Добронравова, почему именно эту, ответила: напомнила о друзьях-геологах — она ведь сама училась на геологическом факультете Вроцлавского университета. Пахмутова после первого прослушивания признала: песня вовсе не мужская, как они думали.
 
Вокруг «Надежды» выросла и легенда — красивая, но авторами не подтверждённая, и в тексте честнее подавать её именно так. Песня написана почти сразу после гибели девятнадцатилетней бортпроводницы Надежды Курченко, застреленной на борту угнанного в октябре 1970-го Ан-24, — и строчку «В небе незнакомая звезда светит, словно памятник Надежде» читатели прочно связали с её именем. Легенда живучая именно потому, что объясняет: почему песня о пути, расставании и возвращении вдруг зазвучала как реквием и обещание одновременно. Сама же судьба песни сделала ещё один драматургический виток: по личному распоряжению главы Гостелерадио Сергея Лапина записи «Надежды» в исполнении Герман были размагничены. «Но это ничего не изменило», — скажет хроника: с 1975 года у советских космонавтов вошло в традицию слушать эту песню перед стартом, а строку «Надо только выучиться ждать» один священник назовёт Добронравову причиной, выведшей его из тяжелейшего периода жизни. Строку «Надежда — мой компас земной» он сам звал своим девизом — и гордился, что не только его.
 
Проверку этот союз проходил не только на творческих вершинах, но и в кабинетах. Самый громкий эпизод — «И вновь продолжается бой». Песню писали к закрытию XVII съезда ВЛКСМ в апреле 1974 года, и Пахмутова сознательно ломала канон: не солидный медленный марш в исполнении «величественных баритонов из Большого театра», а молодёжная песня с раскатистыми барабанами. Прозвучала — и на следующий день попала под запрет: барабаны и напор цензорам показались неуместными в песне «о самом Ленине». Добронравову досталось за строчку «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди»: «Вы что, намекаете на новую революцию?» — так он позже воспроизводил претензию. Пахмутова при этом не ходила по кабинетам — «как будто знала, что всё решится само собой»; на требования переделать музыку отвечала вежливым «я подумаю», «но на самом деле я никогда и ничего не исправляла в своих песнях». Через год Лев Лещенко спел её на «Песне-75» — по одной из версий, решился на закрытом правительственном концерте, и «кремлёвские старцы прослезились». Запрет рассосался сам. Показательно и то, что «глашатаи эпохи» так и не стали членами партии — Добронравов объяснял это жёстко: «Примитивные серые бюрократы затолкали бы меня насмерть своими поручениями».
 
Бетта — небольшой посёлок на Черноморском побережье, в советское время там был военный дом отдыха. Именно туда Пахмутова и Добронравов часто приезжали летом, чтобы отдохнуть от суеты и побыть наедине друг с другом.

Это был не «парадный» отдых: без ресторанов, без светских встреч. Они много гуляли вдоль берега, слушали шум волн, разговаривали, иногда записывали новые идеи в блокноты. Море и тишина помогали перезагрузить голову и вернуться к работе с новыми силами.

Иногда Николай Николаевич брал с собой черновики и прямо на пляже дорабатывал строчки, а Александра Николаевна напевала мелодии, прислушиваясь к шуму прибоя. Бывало, что именно в Бетте рождались наброски будущих хитов: простая обстановка и отсутствие суеты помогали услышать главное.

Для них Бетта была местом, где можно было снова почувствовать себя просто мужем и женой, а не знаменитым творческим дуэтом.

В Бетте они возвращались к себе самим — не к дуэту «Пахмутова—Добронравов», чьи песни знает вся страна, а к Коле и Алечке, которым достаточно просто идти рядом. Никаких интервью, никаких концертов — только прогулки, разговоры, иногда чтение вслух любимых стихов. Иногда Николай Николаевич читал ей свои новые строки, а она делилась первыми интонациями будущей музыки. Для них это был маленький творческий цех без стен: природа сама становилась соавтором.

Байкало-Амурская магистраль стала для творческого дуэта не просто очередной командировкой, а встречей с эпохой. Поездки на БАМ пришлись на 1970–1980 е годы, когда стройка была в самом разгаре и туда ехали тысячи молодых людей — с романтикой в глазах и лопатами в руках.

Пахмутову и Добронравова не отправляли «для галочки». Они сами хотели быть там, где всё происходит. Их поездки были максимально «земными»: поезда, вахтовки, палатки и временные посёлки, где вместо гостиниц — комнаты в общежитиях строителей. Они не искали удобных площадок для концертов — им было важно увидеть, как люди живут и работают.

Вместе с бригадами, в касках и спецовках, чтобы своими глазами увидеть, как укладывают рельсы, как пробивают тоннели, как живут в вагончиках посреди тайги.
Разговаривали с людьми. Записывали истории, фразы, интонации. Николай Николаевич особенно внимательно слушал, как строители шутят, как говорят о доме, о будущем, о том, ради чего они здесь. Эти живые голоса потом превращались в строчки песен.

Давали концерты прямо на площадках. Не на сцене, а на дощатых помостах или просто на поляне, где собирались рабочие после смены. Александра Николаевна садилась за пианино (если оно было) или играла на аккордеоне, Николай читал стихи. Это были не «выступления по плану», а часть жизни стройки: люди приходили уставшие, но оставались до конца, подпевали, просили спеть ещё.

Бетта и БАМ — как два полюса их мира. На БАМе — энергия, движение, гул стройки, тысячи людей и ощущение, что ты прямо сейчас становишься частью чего-то большого. В Бетте — тишина, ритм моря, возможность остановиться, прислушаться к себе и друг к другу. И то, и другое было им одинаково нужно: на БАМе они черпали темы, истории и интонации, в Бетте — находили пространство, чтобы превратить это в музыку и стихи.

Именно в эти года, в то Советское время, мой папа работал в Бетте и я с братом несколько лет проводила там летние каникулы. Мне посчастливилось даже играть с Николаем Добронравовым в настольный теннис и вольно или невольно наблюдать за ними.

Добронравов был в общении: простым, без «звёздной» дистанции, с лёгкой улыбкой и умением сделать так, что рядом с ним сразу становилось спокойно.

И Пахмутова, и Добронравов в обычной жизни держались очень по-человечески — без пафоса, без позы. Их известность не становилась стеной между ними и остальными.
Открытость и внимание. Они не «принимали» людей как поклонники или подчинённые — они с ними разговаривали. Если кто-то подходил за автографом, они не спешили уйти, а спрашивали: «А откуда вы? А что вам ближе из наших песен?» И слушали по-настоящему, не для галочки. Николай Николаевич умел расспросить так, что человек сам начинал рассказывать про свою жизнь, про работу, про то, что его греет. Именно из этих разговоров потом рождались строчки песен.

В них было много внутреннего тепла и самоиронии. Николай Николаевич мог пошутить над собой, посмеяться над какой-нибудь бытовой неловкостью, и этим сразу снимал напряжение. В Бетте, где все жили просто, эта лёгкость особенно чувствовалась: могли вместе посмеяться над тем, как ветер унёс ноты, или как кто-то перепутал расписание автобуса. И когда он играл в настольный теннис со мной подбадривал и шутил.

Они искренне ценили людей «на земле»: строителей, врачей, учителей, рабочих. Не смотрели сверху вниз и не делали вид, что их дела важнее. Поэтому на БАМе они шли по участкам вместе с бригадами, слушали истории, запоминали фразы и потом бережно вплетали их в тексты. Для них чужой рассказ был не фоном, а настоящей ценностью.
Александра Николаевна умела слушать так, что человеку хотелось говорить дальше. Она не перебивала, не торопила, не обесценивала. Если человек волновался, она могла просто улыбнуться, сказать пару тёплых слов — и напряжение спадало. В их доме, даже когда приходили гости, не было суеты и показного гостеприимства: всё было по-домашнему, без лишних церемоний.

Они не старались казаться кем-то другим. Если им что-то нравилось, они радовались открыто. Если что-то не понимали — спрашивали. И эта искренность располагала к себе. Люди чувствовали: перед ними не «иконы эпохи», а живые люди, которым можно рассказать про свою маленькую победу или про трудность, и они поймут.

В Бетте эта их человечность была особенно заметна: там не нужно было «быть великими». Они гуляли, общались с соседями по дому отдыха, могли посидеть на скамейке и поболтать с кем-нибудь о простых вещах.
 
Для них вообще очень много значило ощущение общности: не «я и публика», а «мы вместе». Отсюда и песни, которые становились почти народными: в них слышался голос многих людей, а не только двух авторов.

http://proza.ru/2026/11/21/1387