Бельгийская двустволка и сумерки. Мемуарная новелла о семейных реликвиях, сумерках и невидимой логике судьбы
В нашей семье у Толи с самого детства был особый статус — старший сын старшего брата моего отца. Даже внешне он не походил ни на кого из нас: светловолосый, лопоухий, с каким-то удивительным, почти портретным сходством с американским президентом Дуайтом Эйзенхауэром. В его поведении всегда чувствовалась эта странная, недетская обособленность, словно он с ранних лет примерял на себя особую роль.
На старой детской фотографии мы стоим рядом: он — в строгой белой рубашке, уже почти взрослый семилетний «наследник», и я — четырехлетняя, с огромным белым бантом и твердой уверенностью в том, что на случай войны нужно не пушки отливать, а рыть окопы.
Именно в его семье по старшей мужской линии хранились главные реликвии нашего легендарного деда, маршала бронетанковых войск Павла Семёновича Рыбалко: именная позолоченная казачья шашка и старинная бельгийская двустволка. Но за этим внешним фасадом родового старшинства скрывалась тяжелая, почти гротескная семейная драма.
Толину маму звали Тамара. Я запомнила ее по одной поразительной, врезавшейся в память картине: она часто ходила по двору и громко плакала — навзрыд, беспомощно, совсем как трехлетняя девочка. Видеть, как так плачет взрослая, умная женщина без малейших признаков слабоумия, было странно и жутко. Тамара была глубоко несчастна. В этой семье ее не просто оскорбляли — ее методично унижали, втаптывали в грязь, лишая права на голос. И при этом она никогда никому не жаловалась и ни словом не обмолвилась о своей боли, лишь выходила во двор и выплакивала ее по-детски громко, словно в пустоту.
В такой тяжелой, надломленной атмосфере рос и Толя. А мне было шестнадцать, когда эта семейная история едва не обернулась непоправимой бедой.
Был тихий вечер, уже сгустились сумерки — то обманчивое время суток, когда очертания предметов теряют резкость, а воздух становится густым и вязким. Я стояла возле своего дома , не подозревая, что приблизительно в ста метрах от меня Толя упражнялся в стрельбе из той самой дедовской бельгийской двустволки. В патроннике была тяжелая кабанья пуля.
Особого оглушительного грохота не раздалось — лишь приглушенный хлопок где-то в стороне. И в ту же долю секунды прямо возле моего уха с ледяным свистом пронесся кусок свинца. Пуля прошла настолько близко, что я кожей почувствовала ее тяжелое, смертельное дыхание — и по этому плотному, массивному рассечению воздуха безошибочно поняла: пуля кабанья. От неминуемой смерти меня спасли только сумерки — в слабеющем вечернем свете прицел подвел, и на ста метрах пуля ушла на считаные сантиметры в сторону.
Когда позже мы собрались всей семьей за праздничным столом и стали выяснять, кто же тогда стрелял, Толин папа спокойно признался, что это он учил в тот вечер сына стрелять из дедушкиной двустволки. Все молча, с огромным изумлением выслушали его объяснение, но комментировать не стали. Толин папа всегда пользовался в нашей семье особым авторитетом и неприкосновенным иммунитетом.
Но после этого случая он прожил недолго. Всего через четыре года он тяжело заболел раком легких и сгорел, будучи еще совсем молодым — ему было всего пятьдесят четыре года. Его не стало в тот самый день, когда умер Владимир Высоцкий.
Я хорошо помню те печальные похороны моего дяди. И на них запомнилась еще одна поразительная сцена: отец Тамары строго-настрого запретил дочери демонстрировать ее привычный, «фирменный» детский плач. Я смотрела на него и видела по выражению его лица, что в этот скорбный день этот человек по-настоящему уверовал и молча благодарил Бога — за то, что его дочь наконец-то получила освобождение от своих долгих мук и унижений.
Но даже после этого освобождения жизнь Тамары осталась трудной, а уход ее был долгим и тяжелым. Последние пять лет она провела в деменции, уже никого не узнавая, и умерла совсем недавно, в возрасте восьмидесяти девяти лет.
Оглядываясь назад, я думаю о том, как причудливо и страшно переплетаются в одной семье великая история, подавленная человеческая боль и холодный металл реликвий. Детский плач бесправной Тамары во дворе, глухой вечерний хлопок двустволки в сумерках, молчаливое застолье и прощание в июльский день восьмидесятого года — все это сложилось в единую, суровую картину. Ту самую невидимую логику судьбы, в которой у каждого поступка и каждой слезы рано или поздно находится свой отзвук.
Изображение:
Снайперы в паре, Словения 2000 г.
Авторство: CPL RICK T. O`CONNOR, USMC. Данное изображение выпущено Marine Corps США под идентификатором 001117-M-OW241-002 (далее). Общественное достояние,