Марио Пьюзо. Крестный отец. Часть первая. Глава пе

Марио Пьюзо
Крестный отец

       "За каждым богатством кроется преступление…"

       О. Бальзак


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

       Америго Бонасера сидел в здании 3-го нью-йоркского уголовного суда и ждал правосудия; возмездие людям, которые жестоко надругались над его дочерью, которые пытались обесчестить ее.
       Судья, человек с внушительно грубыми чертами лица, засучил рукава своей черной мантии, будто собираясь физически покарать двух молодых людей, стоящих перед скамьей подсудимых. На лице его застыло выражение величественного презрения. Но во всем этом крылась какая-то фальшь, которую Америго чувствовал, но еще не осознавал.
       – Вы действовали как последние из дегенератов, - жестким голосом произнес судья.
       – Да, да, - подумал Америго Бонасера, - Животные. Животные.
 Двое молодых людей с коротко подстриженными блестящими волосами, чьи чисто выбритые лица выражали смиренное раскаяние, покорно склонили головы.
       Судья продолжал:
       – Вы действовали как дикие звери в джунглях, и ваше счастье, что у вас не было полового контакта с несчастной девушкой, а то я бы упрятал вас за решетку лет на двадцать.
Судья остановился, его глаза под лохматыми бровями лукаво блеснули в сторону побледневшего Америго Бонасера, а потом опустились к стопке протоколов, лежавших перед ним. Он нахмурился и пожал плечами, будто его убедили в чем-то наперекор его собственному естественному желанию.
       Он заговорил снова:
       – Но учитывая вашу молодость, отсутствие криминального прошлого, благодаря вашим прекрасным семьям, и потому, что закон в своем величии не ищет мести, я приговариваю вас к трем годам тюремного заключения. Условно.
       Только сорок лет в организации траурных церемоний не дали непреодолимому чувству разочарования и ненависти отразиться на лице Америго Бонасера. Его красивая юная дочь все еще находилась в больнице с проволочными шинами на сломанной челюсти, а эти звери уже выходят на свободу? Все это было фарсом. Он смотрел на счастливых родителей, сгрудившихся вокруг своих любимых сыновей. О, теперь все они счастливы, теперь все они улыбаются.
       Черная кисло-горькая желчь подкатила к горлу Бонасера, сочась через плотно сжатые зубы. Он вынул белый льняной носовой платок и поднес его к губам. Так он и стоял когда два молодых человека свободно прошагали вдоль прохода, уверенно и невозмутимо, улыбаясь, не удостоив его даже взглядом. Он позволил им пройти, не произнеся ни слова, и лишь крепче прижимая к губам свежий платок.
       Теперь мимо него проходили родители этих зверей, - двое мужчин и две женщины его возраста, но одетых более по-американски.
Они взглянули на него, хотя и стыдливо, но со странной заносчивостью победителей в их глазах.
Вне себя Бонасера рванулся вперед к проходу и хрипло прокричал:
– Вы будете плакать так же, как плакал я! Я заставлю вас плакать, как
заставили плакать меня ваши дети,- и теперь прижал платок к глазам.
       Адвокаты защиты теснили своих отставших клиентов, образуя тесную группу вокруг двух молодых людей, которые было рванулись обратно к проходу, как бы на защиту своих родителей.
Здоровенный пристав быстро двинулся перекрыть ряд, где стоял Бонасера. Но
в этом уже не было необходимости.
Все годы, проведенные в Америке, Америго Бонасера верил в закон и
справедливость. И благодаря этому он благоденствовал. Теперь, хотя мозг его дымился от ненависти, хотя дикие видения закупки оружия и убийства этих двух молодых людей долбили в самые кости его черепа, Бонасера повернулся к своей все еще не понимающей жене и объяснил ей:
       - Они сделали из нас дураков.
 Он помолчал, а затем принял решение, и его больше не пугала цена:
- Правосудия мы должны на коленях просить у Дона Корлеоне.
       
**********

 В чрезмерно разукрашенном люксе лос-анджелесского отеля Джонни Фонтена был пьян от ревности также как любой обычный муж. Растянувшись на красной кушетке, он отпивал прямо из бутылки шотландского виски, что держал в руке, затем смывая вкус, смачивая рот в хрустальном ведёрке с кубиками льда и водой. Было четыре часа утра, и он прокручивал в уме пьяные фантазии про убийство своей потаскухи жены, когда та вернется домой. Если она вообще вернется домой.
Было слишком поздно, чтобы позвонить первой жене и спросить ее о детях, и ему казалось смешным звонить кому-либо из своих друзей сейчас, когда его карьера катится под гору. В прошлые времена они были бы в восторге, польщенные тем, что он звонит им в четыре утра, но теперь он был им безразличен. Он мог бы даже слегка улыбнуться про себя от мысли, что когда дела шли на подъем, то неприятности Джонни Фонтена могли очаровать некоторых из известнейших актрис Америки.
       Отглатывая виски из своей бутылки, он наконец услышал в дверях ключи жены, но продолжал пить, пока она не вошла в комнату и не встала перед ним.
Она стояла перед ним такая красива - лицо ангела, одухотворенные фиолетовые глаза, изящное, хрупкое и идеально сложенное тело. На экране ее красота была еще и преумножена и возвышена.
Сто миллионов мужчин по всему миру были влюблены в лицо Марго Аштон. И платили за то, чтобы увидеть его на экране.
 
       – Ты, черт побери, где была? - спросил Джонни Фонтена.
       – Трахалась, - ответила она.
       Но он был еще не настолько пьян, как она думала. Он перепрыгнул через чайный столик и схватил ее за горло. Но от близости к этому чарующему лицу, к восхитительным фиолетовым глазам, его злость исчезла и он снова стал беспомощен.
 Она насмешливо усмехнулась, видя как его кулак отодвинулся назад. Это была ее ошибка. Она закричала:
 – Джонни, только не в лицо, у меня съемки.
Она засмеялась. Он ударил ее кулаком в живот, и она упала на пол. Он упал на нее сверху. Он ощущал аромат ее дыхания, когда она задыхаясь хватала воздух.
 Он бил ее по рукам, по ее мускулистым, с нежным загаром, ногам.
       Он бил ее также как лупил сопливую малышню много лет назад, когда он был пацаном из нью-йоркской Чертовой Кухни * (* итальянский квартал Манхеттена).
Болезненное наказание, которое не оставляло после себя долговременного увечья в виде потерянных зубов или сломанного носа.
Но он бил ее не достаточно сильно. Просто не мог. А она насмехалась над ним.
 Распластанная на полу, с парчовым платьем задранным выше бедер, она дразнила его между порывами смеха:
       – Ну, давай, вставь его. Вставь его, Джонни, ведь ты этого на самом деле хочешь.
       Джонни Фонтена встал. Он ненавидел эту женщину на полу, но ее красота была какой-то волшебной защитой. Марго откатилась и балетным прыжком вскочила перед ним на ноги.
Как в детской дразнилке она стала пританцовывать и напевать:
-А вот и не больно, Джонни, а вот и не больно, Джонни.
Затем, почти печально, с серьезным выражением на красивом лице, сказала:
       – Ты, глупый бедняга, надавал мне под-дых как ребенок. Ах, Джонни, ты всегда будешь глупым романтичным guinea * (* прозвище итальянских эмигрантов в США), ты даже любовью занимаешься как ребенок. Ты все еще думаешь, что трахаются в самом деле так, как в этих дурацких песнях что ты когда-то пел.
       Она покачала головой и сказала:
       – Бедный Джонни. Прощай, Джонни.
       Она прошла в спальню, и он слышал, как она повернула ключ в замке.
       Джонни сидел на полу, закрыв лицо руками. Болезненное, унизительное отчаяние охватило его. Затем, пацанское упрямство, которое не раз помогало ему выжить в джунглях Голливуда, заставило его поднять телефонную трубку и заказать
такси, которое должно его было отвезти в аэропорт. Был только один человек, который мог бы его спасти. Он вернется в Нью-Йорк. Он вернется к тому единственному человеку обладающему силой, мудростью, так необходимой ему, и в любовь которого он все еще верил. Это его крестный отец Корлеоне.

**********
 
Пекарь Назорини, сварливый, пухлый как его огромные, с корочкой, итальянские булки, все еще в мучной пыли, хмуро смотрел на свою жену, на свою пышную дочь Катерину и на помощника Энцо. Энцо уже переоделся в свою форму военнопленного с зелеными буквами на нарукавной повязке и ужасно боялся, что из-за этой сцены он опоздает к вечерней поверке на Говернер Айленд. Как один из многих тысяч военнопленных Итальянской армии, которые получали дневную визу для работы на американскую экономику, он жил в постоянном страхе, что эту визу могут отобрать. И потому маленькая комедия, которая здесь разыгрывается, была для него серьезной проблемой.
       Назорини свирепо спросил:
       –Обесчестил ли ты мою семью? Оставил ли ты моей дочери подарочек на память о себе, так как война кончилась, и Америка, как ты знаешь, вышвырнет тебя пинком под зад обратно в твою полную дерьма деревню в Сицилии!
       Энцо, низкорослый, крепко сбитый парень, приложил руку к сердцу и почти в слезах, но резонно, сказал:
       – Padrone, матерью божьей клянусь, я никогда не злоупотреблял вашим великодушием. Я люблю вашу дочь со всем уважением. Я прошу ее руки со всем уважением. Я знаю, что не имею права, но если меня вышлют обратно в Италию, то я уже никогда не смогу вернуться в Америку. И никогда не смогу жениться на Катерине.
       Филомена, жена Назорини, сказала прямо по сути:
       – Прекрати этот балаган, - сказала она своему пухлому мужу. - Ты и так
знаешь, что ты должен сделать. Оставь Энцо здесь, спрячь его у наших родственников на Лонг-Айленде.
       Катерина плакала. Она была уже толстой, невзрачной, с пробивающимися усиками. Ей никогда не поймать мужа, такого красивого, как Энцо, никогда не найти ей другого мужчину, который бы трогал сокровенные места ее тела с такой почтительной любовью.
       – Я уеду и буду жить в Италии, - закричала она на своего отца. - Я сбегу, если ты не оставишь Енцо здесь.
       Назорини проницательно посмотрел на нее. Она, конечно, еще та штучка, эта его доченька. Он видел, как она касается своими мощными ягодицами груди Енцо, когда помощник пекаря протискивался сзади нее чтобы наполнить корзины с прилавка горячими булками из печи. И горячий батон этого юного негодяя будет у нее в печи, мелькнула у Назорини непристойная мысль, если не принять надлежащие меры. Надо оставить Энцо в Америке и сделать его американским гражданином. Есть только один человек, который способен устроить такое дело. Крестный отец. Дон Корлеоне.

**********

       Эти и многие другие люди получили отпечатанные приглашения на свадьбу мисс
Констанции Корлеоне, которая должна была состояться в последнюю субботу августа
1945 года. Отец невесты, дон Вито Корлеоне, никогда не забывал своих старых друзей и соседей, хотя сам он жил сейчас в огромном доме на Лонг-Айленде. Прием состоится в этом самом доме и празднество будет продолжаться весь день. Это был несомненно торжественный момент. Война с Японией только что закончилась, так что неотступный страх за сыновей, сражающихся в Армии, не сможет омрачить этот праздник.
Свадьба - это как раз то, что людям требуется, чтобы показать свою радость.
       Так что в эту субботу утром друзья Дона Корлеоне стали стекаться со всего Нью-Йорк-Сити, чтобы отдать ему дань уважения. Как свадебный подарок они преподносили кремовые конверты с вложенными в них наличными, никаких чеков. Внутри каждого конверта - карточка, носящая имя дарителя и меру его уважения к крестному отцу. Заслуженного уважения.

 

       Дон Вито Корлеоне был тем человеком, к которому если кто-то приходил за помощью, то никогда не оставался неудовлетворенным. Он никогда не давал ни пустых обещаний, ни трусливых оправданий, что его руки связаны силами более могущественными в этом мире, чем его. Не обязательно, чтобы он был твоим другом, даже неважно было, что у тебя нет средств, чтобы расплатиться. Требовалось лишь одно. Чтобы ты сам, ты лично, объявил о своей дружбе. И тогда не имело значения, насколько беден или бессилен проситель: Дон Корлеоне воспримет трудности этого человека как свои собственные. И не позволит ничему встать на пути к выходу из проблемы этого человека. Вознаграждение? Дружба, почетное звание "Дон", иногда даже более теплое обращение "крестный". Возможно - только чтобы проявить уважение, никогда ради корысти - какие-то скромные дары: галлон
домашнего вина или корзина поперченных taralles, специально испеченных чтобы украсить его рождественский стол. Понятно, что это просто правило хорошего тона показать, что ты у него в долгу и что он имеет право в любое время обратиться к тебе, чтобы ты вернул ему свой долг в виде какой-либо маленькой услугой.
       
       В этот торжественный день - день свадьбы его дочери, Дон Вито Корлеоне стоял на пороге своего дома на Лонг-Бич и приветствовал гостей, каждого из которых он знал и каждому из которых доверял. Многие из них были обязаны своим успехом в жизни Дону и на этой интимной церемонии позволяли себе звать его "крестным" в лицо. Даже люди, организующие праздничное обслуживание, были его друзьями. Бармен, старый товарищ, его подарком были все ликеры на свадьбе, а также его навыки и опыт. Официанты были друзьями сыновей Дона Корлеоне.
Еда на дачных столиках в саду была приготовлена женой Дона и ее подругами, а сам расцвеченный гирляндами сад был разукрашен юными подружками невесты.
       Дон Корлеоне принимал всех - богатых и бедных, влиятельных и простых - с одинаковым выражением любви. Он пренебрегая никем. Таков был его характер.
И гости так вскрикивали как хорошо он выглядит в своем фраке, что неискушенный наблюдатель мог бы с легкостью подумать, что сам Дон Корлеоне и есть счастливый жених.

       Вместе с ним у двери стояли двое из его троих сыновей.
На старшего - окрещенного Сантино, но которого все, кроме отца, звали Сони - старшие итальянцы смотрели с недоверием, а молодые - с обожанием. Сонни Корлеоне был высок для первого поколения американцев итальянского происхождения, почти метр восемьдесят, а копна густых кудрявых волос делала его еще выше.
Его было лицо, вплоть до мелких черт, было как у большого купидона, но его изогнутые луком губы, чрезмерно чувственные, впадина на раздвоенном подбородке, были как-то странно грубыми. Он был сложен крепко, как бык, и говорили, что он был так щедро одарен природой, что его мученица-жена боялась брачной постели, как когда-то язычники боялись дыбы. Поговаривали, что в молодости, когда он заходил в дом терпимости, даже самые тертые и бесстрашные putain'ы после благоговейного исследования его массивного органа требовали двойной оплаты.
       Здесь, на свадебном торжестве, несколько молодых матрон, широкозадых и горластых, мерили Сони холодными откровенными взглядами. Но в этот конкретный день они напрасно тратили время. У Сонни Корлеоне, несмотря на присутствие его жены и троих маленьких детей, были сегодня планы относительно подружки невесты, Люси Манчини. Молодая девушка, полностью осознавая это, сидела за садовым столиком в своем розовом вечернем платье и венком из цветов на блестящих черных волосах. Она флиртовала с Сонни всю последнюю неделю приготовлений к свадьбе, и пожала ему руку этим утром у алтаря. Незамужняя девушка не могла позволить себе большего. Ее не волновало, что он никогда не станет таким же выдающимся человеком, каким проявил себя его отец. У Сонни Корлеоне была сила, была смелость. Он был великодушен и сердце его, вероятно, было таким же большим как и его орган. Он не обладал сдержанностью своего отца, а наоборот, быстрым, горячим темпераментом, который приводил его к ошибочным суждениям. И хотя он был серьезной подмогой в делах своего отца, многие сомневались, что он станет наследником этого дела.
       Второй сын, Фредерико, которого называли Фред или Фредо, был таким сыном, о котором каждый итальянец молил святых. Исполнительный, преданный, всегда готовый услужить отцу, он в тридцать лет жил с родителями. Это был невысокий, плотный человек, некрасивый, но со свойственной его семье головой купидона, с копной кудрявых волос над круглым лицом и с чувственными лукообразными губами. Только у Фреда эти губы были скорее "гранитными" чем чувственными. Несколько мрачный, он тем не менее был опорой отца, никогда не перечил ему, никогда не позорил отца скандальным поведением с женщинами. Несмотря на все достоинства, у него не было того личного обаяния, той внутренней силы, так необходимой для того, чтобы вести за собой людей, так что и он не был предполагаемым наследником семейного дела.
Третий сын, Майкл Корлеоне, не стоял вместе с отцом и со своими двумя братьями, а сидел за столиком в самом удаленном уголке сада. Но даже там он не мог избежать внимания друзей семьи.
       Майкл Корлеоне был самым молодым из сыновей Дона и единственным из его детей, кто отказался выполнять указания этого выдающегося человека.
У него не было этого массивного купидонообразного лица как у других детей, и его черные, как смоль, волосы были скорее прямые, нежели курчавые. Чистый, оликово-кремовый оттенок его кожи можно было бы назвать красивым, будь он девушкой. Он был изысканно красив. Было время, когда Дон даже сомневался насчет мужского начала у своего младшего сына. Сомнения исчезли, когда Майклу Корлеоне исполнилось семнадцать лет
       Теперь его младший сын сидел за столом в наиболее удаленном уголке сада, чтобы показать свою отчужденность от отца и от семьи. Рядом с ним сидела американская девушка, про которую все слышали, но которую до сегодняшнего дня никто не видел. Она не произвела на них впечатления. Она была чересчур худая, чересчур белокурая, ее лицо было чересчур умное для женщины, а манеры чересчур свободные для девушки. Ее имя тоже было чудным для их уха: она звалась Кей Адамс. Если она бы сказала им, что ее предки поселились в Америке двести лет назад и что ее имя было самое обычное, они просто пожали бы плечами.
       Все гости заметили, что Дон не уделял особого внимания своему третьему сыну. Майкл был его любимцем до войны и, очевидно, был избран наследовать управление семейным делом, когда придет надлежащий момент. У него была та же скрытая сила и интеллект, что и у его выдающегося отца, какой-то врожденный инстинкт действовать так, что люди не могли не уважать его. Но когда разразилась Вторая Мировая война, Майкл Корлеоне ушел добровольцем в корпус морской пехоты. Поступив так, он пренебрег прямым приказом своего отца.

       У Дона не было ни желания, ни намерения, позволить младшему из своих сыновей быть убитым на службе у власти, чуждой для него самого. Были подкуплены доктора, были приняты тайные меры. Были потрачены большие суммы денег чтобы были сделаны соответствующие шаги. Но Майклу был 21 год, и ничего не могло быть сделано против его собственного желания. Он ушел на фронт и сражался на Тихом океане. Он дослужился до капитана, был награжден. В 1944 году в журнале "Лайф" была напечатана его фотография на фоне его свершений. Друг показал журнал Дону Корлеоне (члены семьи просто не осмелились), но Дон презрительно хмыкнул и сказал:
       – Все эти чудеса он творит ради чужаков.

Когда начале 1945 года Майкл был демобилизован для восстановления после серьезного ранения, то он и не думал, что это его отец устроил его увольнение.
 Он пробыл дома несколько недель, а потом, опять не спросив совета ни у кого,
поступил в Дортмутский колледж в Ганновере, штат Нью-Гэмпшир, и так оставил отцовский дом. Чтобы вернуться на свадьбу своей сестры и чтобы показать им собственную будущую жену, эту бледную как кукла американку.
       Майкл Корлеоне занимал Кей Адамс рассказами о нескольких самых живописных гостях. Его же, в свою очередь, занимало, что она находит этих людей очень экзотичными, и, как всегда, он был очарован ее живым интересом ко всему новому и незнакомому для нее. Наконец ее внимание привлекла маленькая группа мужчин, собравшуюся возле деревянной бочки с домашним вином. Это были Америго Бонасера, пекарь Назорине, Антони Копола и Лука Брази. С обычной своей сообразительностью она обратила его внимание на тот факт, что эта четверка не выглядит слишком веселой. Майкл улыбнулся.
       – Нет, они не слишком веселы, - сказал он. - Они ждут свидания с отцом наедине. У каждого из них есть какая-то просьба.
       И в самом деле, легко было заметить, что все четверо не отрывали от Дона своих глаз.
Пока Дон Корлеоне стоял, встречая гостей, черный шевроле-седан подъехал и встал на дальнем конце мощеной аллеи. Двое мужчин на переднем сиденье достали из своих пиджаков блокноты, и, ни чуть не таясь, стали записывать номера машин, стоящих вдоль аллеи. Сонни повернулся к отцу и сказал:
       – Эти ребята там, должно быть, фараоны.
       Дон Корлеоне пожал плечами.
       – Улица мне не принадлежит. Они могут делать все, что им хочется.
У Сони его круглое как у купидона лицо покраснело от гнева:
       – Ублюдки паршивые, у них нет никакого уважения ни к чему.
Он отошел от крыльца дома и направился через аллею туда, где стоял черный седан. В гневе он резко приблизил свое лицо прямо к лицу шофера, но тот, не дрогнув, распахнул бумажник и показал зеленое удостоверение. Сонни шагнул назад, не сказав ни слова. Он сплюнул, так, чтобы плевок попал на заднюю дверь седана, и отошел. Он надеялся, что шофер выйдет из седана и пойдет по аллее за ним, но ничего не случилось. Когда он дошел до крыльца, то сказал отцу:
       – Это ребята из ФБР. Они записывают номера всех машин. Ублюдки сопливые.
       Дон Корлеоне знал, кто это. Своим самым близким и задушевным друзьям он посоветовал приехать на свадьбу не на своих машинах. И хотя он не одобрял глупую демонстрацию гнева со стороны своего сына, но эта вспышка ярости пойдет на пользу. Она убедит незваных гостей в том, что их присутствие не ожидалось и к нему были не готовы. Поэтому дон Корлеоне не сердился. Он давно уже выучил, что общество наносит обиды, которые нужно снести, успокаивая себя знанием того, что в этом мире самый смиренный из людей, если только он держит ухо востро, может отыграться на самом сильном. Это знание не давало Дону терять ту скромность, которую так ценили в нем друзья.
 
       Теперь в саду за домом заиграл квартет. Все гости уже собрались. Дон Корлеоне выбросил из головы мысли о незваных гостях и повел двух своих сыновей к свадебному столу.

*********

       Наверное, сотни гостей собрались в огромном саду: одни танцевали на украшенном цветами деревянном помосте, другие сидели за длинными столами, доверху уставленными ароматной снедью и пятилитровыми кувшинами с черным домашним вином.
За столом на специально построенном возвышении, во всем великолепии сидела невеста, Конни Корлеоне, вместе с женихом, подружками и шаферами. Такое же расположение как в селах, в старом итальянском стиле. Невесте это было не по вкусу, но Конни позволила устроить свадьбу в сельском итальянском духе чтобы сделать приятное своему отцу, которого она так огорчила выбором своего мужа.

 Жених, Карло Ричи, был полукровкой: его отец был из Сицилии, а мать уроженкой северной Италии. От матери он унаследовал светлые волосы и голубые глаза. Его родители жили в Неваде, а Карло оставил этот штат из-за маленькой проблемы с законом. В Нью-Йорке он встретил Сонни Корлеоне, и так встретил его сестру.
Дон Корлеоне послал, разумеется, верных друзей в Неваду, и те доложили, что
неприятности с законом состояли в юношеском баловстве с пистолетом, ничего серьезного, и его дело очень просто может быть изъято, обеспечив юноше безупречное прошлое. Они также вернулись с подробной информацией о легальных азартных играх в Неваде, каковая чрезвычайно заинтересовала Дона и которую он обдумывал до сих пор. Это было частью его славы, то что он умел извлекать прибыль из всего.
       Конни Корлеоне была не слишком красивой девушкой, худой, нервной и с возрастом, непременно, стала бы еще и сварливой. Но сегодня, преображенная своим белым подвенечным платьем и нетерпением невинности, она сияла так, что казалась почти красавицей. Под деревянным столом ее рука покоилась на мускулистом бедре жениха. Ее изогнутый, как у Купидона, рот вытянулся, чтобы послать ему воздушный поцелуй.
       Он казался ей необычайно красивым. Будучи совсем молодым, Карло Ричи работал в пустыне под открытым небом – тяжелая черная работа. Теперь у него были потрясающие предплечья, а плечам было тесно в свадебном фраке. Обласканный обожающим взглядом невесты, он наполнял ее рюмку вином. Он был так изысканно вежлив с ней, будто оба они были актерами в какой-то пьесе. Но его глаза вспыхивали, когда он смотрели в сторону огромной шелковой сумочки, что невеста держала на правом плече и что была уже доверху набита конвертами с деньгами. Сколько там может быть? Десять тысяч? Двадцать тысяч? Карло Ричи улыбнулся. Это только начало. В конце концов, он взял себе жену из королевской семьи. Теперь они должны позаботиться о нем.

       В толпе гостей был такой шустрый молодой человек с прилизанной как у хорька головой, что тоже рассматривал шелковую сумочку. Чисто по привычке Поли Гатто рассчитывал что именно он бы сделал, чтобы выхватить этот жирный кошель. Эта мысль забавляла его. Но он знал, что это все пустое, невинные мечтания типа детских снов, в которых танк подбивают из хлопушки. Он смотрел как его босс, толстый, средних лет Петера Клеменца кружил молодых девушек по деревянному танцевальному настилу в задорной народной тарантелле. Клеменца, необычайно высокий, необычайно огромный, танцевал с таким мастерством и самозабвением, его тяжелый живот так вызывающе бился о грудь его молодой миниатюрной партнерши, что все гости зааплодировали ему. Женщина постарше схватила его за руку, чтобы стать его следующей партнерши. Молодые парни почтительно освободили помост и стали хлопать в ладоши в такт с бешеным ритмом мандолины. Когда Клеменца рухнул, наконец, в кресло, Поли Гатто поднес ему стакан холодного черного вина и вытер ему вспотевшие богоподобные брови своим шелковым платком. Клеменца дышал, словно кит и жадно глотал вино. Но вместо того, чтобы поблагодарить Поли, он резко сказал:
       – Не строй из себя ценителя танцев, займись своим делом. Пройдись здесь вокруг и посмотри, все ли в порядке.
Поли скользнул в толпу.

       Оркестр ушел перекусить. Молодой человек по имени Нино Валенти поднял оставленную мандолину, поставил левую ногу на стул и запел неприличную сицилианскую любовную песенку. У Нино Валенти было красивое, хотя и распушее от постоянного пьянства, лицо, да и сейчас он был уже слегка пьян. Он вращал глазами, будто языком перекатывая бесстыдные стихи. Женщины визжали от восторга, а мужчины выкрикивали последние слова каждого куплета вместе с певцом.
 
Дон Корлеоне, общеизвестно строгий в таких вопросах, хотя его полная жена радостно вскрикивала вместе со всеми, незаметно скрылся в доме. Заметив это, Сонни Корлеоне прошел к столику невесты и сел рядом с Люси Манчини, подружкой невесты. Они чувствовали себя в безопасности. Его жена была на кухне, делая последние мазки в сервировке свадебного торта. Сонни шепнул несколько слов на ухо молодой девушке, и она вышла. Сонни подождал несколько минут, а затем как бы ненароком последовал через толпу за ней, останавливаясь по дороге тут и там поговорить с гостями.
       Все смотрели им в спину. Подружка невесты, основательно американизированная за три года учебы в колледже, была зрелой девицей и уже имела "репутацию". Во время свадебных приготовлений она флиртовала с Сонни Корлеоне, поддразнивая и подшучивая, находя это позволительным, так как он тоже был шафером и ее партнером на свадебной церемонии. Теперь, подобрав свою розовую юбку, Люси Манчини невинно улыбаясь вошла в дом и легко взбежала по лестнице в ванную. Она провела там несколько минут. Когда она вышла, то Сонни Корлеоне был уже на верхней площадке и поманил ее наверх.

       Из-за закрытого окна "канцелярии" Дона Корлеоне, немного приподнятой угловой комнаты, Томас Хаген смотрел на свадебный вечер в разукрашенном гирляндами саду. Стены сзади него были заставлены книгами по юриспруденции. Хаген был адвокатом Дона и исполняющим обязанности Consigliere, или советника, и в качестве такового, занимал наиболее жизненно важную должность в семейном деле. Он вместе с Доном решили в этой комнате немало запутанных проблем и теперь, когда он увидел, что крестный покидает торжество и входит в дом, он уже знал, что свадьба - не свадьба, а сегодня будет работенка. Дон должно быть идет к нему. Потом Хаген видел, как Сонни Корлеоне шептал что-то на ухо Люси Манчини и ту сценку, как он проследовал за ней в дом. Хаген поморщился, взвесил, надо ли уведомить Дона, и решил, что не стоит. Он подошел к столу и взял написанный от руки список людей, которым предоставили возможность увидеться с Доном Корлеоне наедине. Когда Дон вошел в комнату, Хаген подал ему список. Дон Корлеоне кивнул и сказал:
       – Оставь Бонасера напоследок.
       Хаген вышел через стеклянную дверь прямо в сад, где просители собрались возле бочки с вином. Он указал на пекаря, толстяка Назорине.
       Дон Корлеоне встретил пекаря с распростертыми объятиями. Они играли вместе еще детьми, в Италии, и с детства они были друзьями. На каждую Пасху свежеиспеченные пшеничные пироги с сыром, покрытые золотистой как желток корочкой, большие, как колеса грузовика, привозят к Дону Корлеоне домой. На Рождество и на дни рождения посылаются кремовые пирожные в знак уважения от Назорине. И все эти годы, тощие или жирные, Назорине с готовностью платил взносы в союз пекарей, организованный Доном среди всего прочего. Никогда не просил он ничего взамен и только раз, во время войны, купил подпольные продуктовые карточки на сахар. Теперь пришло время пекаря требовать своего на правах верного друга и Дон Корлеоне будет готов с удовольствием исполнить его просьбу.
       Он угостил пекаря сигарой "Di Nobili", рюмкой желтого ликера "Strega" и положил руку ему на плечо, чтобы подбодрить его. Это было проявлением человечности Дона. По своему собственному горькому опыту он знал, сколько нужно смелости, чтобы попросить об одолжении у ближнего.
       Пекарь рассказал о своей дочери и Энцо. Славный итальянский парень из Сицилии
был взят в плен американской армией, в качестве военнопленного послан в Соединенные Штаты и получил рабочую визу, чтобы помочь обороне нашей страны. Чистая и непорочная любовь вспыхнула между честным Энцо и его взлелеянной Катериной. Но сейчас война кончилась и бедного парня могут вернуть в Италию, и тогда дочь Назорине, наверное, умрет от горя. Только крестный отец Корлеоне в силах помочь двум несчастным. Он их последняя надежда.
       Дон ходил с Назорине взад-вперед по комнате, его рука лежала у пекаря на плече, он с пониманием кивал головой, чтобы не дать тому упасть духом. Когда пекарь кончил, дон Корлеоне улыбнулся ему и сказал:
       – Дорогой друг, оставь все свои тревоги.
       И очинь подробно стал объяснять, что нужно сделать. Надо обратиться с петицией к конгрессмену округа. Конгрессмен внесет на рассмотрение специальный закон, который позволит Энцо получить гражданство. Этот закон наверняка будет принят конгрессом. Такую привилегию эти мошенники друг другу обеспечивают. Дон Корлеоне объяснил, что это будет стоить денег, две тысячи долларов по текущим ценам. Он, Дон Корлеоне, обеспечит и передачу денег и то, что они будут приняты благосклонно. Согласен ли его друг?
       Пекарь энергично закивал головой в знак согласия. Он и не ожидал, что
большое одолжение будет ему оказано задаром. Это понятно. Принятие Конгрессом специального закона не может стоить дешево. Назорине едва не заплакал от благодарности. Дон Корлеоне проводил его к двери и обещал, что в пекарню будут посланы компетентные люди, которые уладят детали и оформят все необходимые документы. Пекарь обнял его перед тем как исчезнуть в саду.
       Хаген улыбнулся Дону:
       – Это неплохое капиталовложение для Назорине. И зять и дешевый вечный помощник в пекарне, и все - за две тысячи долларов!
       Он помедлил:
       – Кому мне дать эту работу?
       Дон Корлеоне насупился, размышляя.
       – Только не нашему paisan* (*paisano соотечественник, исп., на сленге мафии – член мафии). Поручи это еврею из соседнего района. Только поменяй адреса. Я думаю, что теперь, когда война окончена, может быть много таких дел; мы должны иметь дополнительных людей в Вашингтоне, чтобы могли управится с нагрузкой не поднимая цену.
       Хаген сделал пометку в своем блокноте.
- Только не конгрессмен Лутако. Попробуй Фишера.

       Дело следующего человека, которого ввел Хаген, был очень простым. Его имя было Антони Копола и он был сыном человека, с которым Дон Корлеоне в молодости работал на железнодорожной станции. Копола просил пятьсот долларов, чтобы открыть пиццерию, взять в залог оборудование и специальную печь. Не вдаваясь в причины, взять ссуду было невозможно. Дон сунул руку в карман и вытащил скатку купюр. Этого оказалось недостаточно. Он поморщился и сказал Тому Хагену:
       – Одолжи мне сто долларов, я верну их тебе в понедельник, когда пойду в банк.
       Проситель запротестовал, говоря, что и четырехсот долларов будет достаточно, но Дон Корлеоне похлопал его по плечу и сказал, как бы извиняясь:
       – Эта шикарная свадьба оставила меня почти без наличных.
       Он взял деньги, что ему протянул Хаген, и дал их Антони Копола вместе со своей скаткой купюр.
       Хаген смотрел на это с молчаливым восторгом. Дон всегда учил, что
если человек хочет быть щедрым, то он должен проявить свою щедрость лично. Как
лестно для Антони Копола то, что такой человек, как Дон, сам одолжил деньги, чтобы ссудить их ему. Не то, чтобы Антони Копола не знал, что Дон - миллионер, но как много миллионеров пошли бы даже на маленькое неудобство ради бедного друга?
       Дон вопросительно поднял голову. Хаген сказал:
       – Он не в списке, но Лука Брази хочет видеть тебя. Он понимает, что не может сделать этого на людях, но он хочет поздравить тебя лично.
       Это первый раз,что Дон казался недовольным. Он не дал прямого ответа.
       – Это необходимо? - спросил он.
       Хаген пожал плечами.
       – Ты понимаешь его лучше меня. Он очень был очень благодарен тебе за то, что ты пригласил его на свадьбу. Он даже не ожидал. Мне кажется, он хочет выразить тебе признательность.
       Дон Корлеоне кивнул, давая понять, что можно ввести Луку Брази.
       
Кей Адамс, сидя в саду, была поражена этой дикой яростью, отпечатанной на лице Луки Брази. Она спросила, кто это. Майкл привел Кей на свадьбу, чтобы она могла не торопясь, может без лишнего потрясения, воспринять правду о его отце. Но пока что казалось, что она считает Дона просто слегка неэтичным бизнесменом. Майкл решил приоткрыть перед ней часть правды. Он объяснил, что Лука Брази - один из наиболее страшных людей в преступном мире восточного побережья. Говорят, что он способен убивать сам, без подручных, и это автоматически делает раскрытие преступления и предъявление обвинения почти невозможным. Майкл поморщился и сказал:
       – Не знаю, насколько весь этот вздор правда. Знаю только, что, в каком-то роде, он друг моего отца.
       Впервые Кей начала понимать. Она спросила с некоторым недоверием:
       – Ты намекаешь, что такой человек работает на твоего отца?
       "Да пошло оно все к черту", - подумал он.
 Он сказал без обиняков:
       – Около пятнадцати лет назад какие-то люди хотели прибрать к рукам компанию моего отца по импорту масла. Они пытались убить отца, и это им почти удалось. Лука Брази сал выслеживать их. Говорят, что в течение двух недель Лука Брази убил шесть человек, и это положило конец знаменитой "войне за оливковое масло".
       Он улыбнулся, будто бы это была лишь шутка.
       Кей содрогнулась:
       – Ты хочешь сказать, что гангстеры стреляли в твоего отца?
       – Пятнадцать лет назад, - сказал Майкл. - С тех пор было спокойно.
       Ему показалось, что он зашел слишком далеко.
  – Ты просто пытаешься запугать меня, - сказала Кей. - Ты просто не хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж. - Она улыбнулась и пихнула его локтем в бок. - Очень умно.
       Майкл улыбнулся ей в ответ.
       – Я хочу, чтобы ты об этом подумала, - сказал он.
       – А он и в самом деле убил шесть человек? - спросила Кей.
       – Так утверждали газеты, - сказал Майкл. - Никто никогда этого не доказал. Но о нем есть еще одна история, о которой никто никогда не говорит. Она, должно быть, настолько ужасна, что даже мой отец не желает говорить о ней. Том Хаген знает эту историю, но не хочет рассказать мне. Однажды я спросил его в шутку:
"Когда же я буду достаточно взрослым, чтобы услышать эту историю про Лука?" - "Когда тебе будет сто лет", - ответил мне Том. Майкл отхлебнул из своего стакана.
       – Это, должно быть, еще та история. Это, должно быть, еще тот Лука.

       Лука Брази и в самом деле был человеком, способным испугать даже черта в аду.
Низкорослый, приземистый, с крупным черепом, его присутствие излучало тревожное ощущение опасности. На его лице застыла маска гнева. У него были карие глаза, но без следа теплоты этого цвета, скорее, убийственно жженые. Рот был не столько жестоким, сколько безжизненным: тонкий, резиновый и цвета телятины.
       О жестокости Брази рассказывали ужасы, а его преданность Дону была невероятной. Он сам по себе был одним из столпов, на которых покоилось силовая структура Дона. Он был своего рода редкостью.
Лука Брази не боялся полиции, не боялся общества, не боялся бога, не боялся ада, он не чувствовал к ближнему ни страха ни любви. Но он выбрал, избрал Дона Корлеоне, чтобы боятся и любить его. Представленный перед Доном, грозный Брази держался почтительно. Он пробормотал цветистые поздравления и выразил традиционное пожелание, чтобы первый внук Дона был мальчиком. Затем он вручил Дону конверт, наполненный наличными - свой подарок для молодой пары.
       Собственно, это все, что он хотел сделать. Хаген отметил, как изменился Дон Корлеоне. Дон принял Брази, как король приветствует своего подданного, оказавшего ему услугу громадной важности: не слишком приближая к себе, и в то же время с королевскими почестями. Каждым движением, каждым словом дон давал понять Лука Брази, насколько тот ценим. Не было даже намека на удивление тем фактом, что Лука преподнес подарок лично ему. Он понял.
       Денег в этом конверте наверняка было больше денег, чем в любом другом, что был подарен. Брази потратил много часов, размышляя о сумме, сравнивая ее с тем, что могли бы предложить другие гости. Он хотел быть самым щедрым, хотел проявить самое большое уважение, и поэтому он вручил конверт Дону лично, и, не усматривая в этом бестактность, Дон разразился собственными цветистыми выражениями благодарности. Хаген видел, как лицо Брази теряет свою маску ярости и расплывается от гордости и удовольствия. Брази поцеловал руку Дона перед тем как выйти через дверь, которую раскрыл Хаген. Хаген предупредительно дружески улыбнулся Брази, и этот коренастый человек ответил ему, вежливо растянув резиновые, цвета телятины, губы.
       Когда дверь закрылась, Дон Корлеоне с облегчением вздохнул. Лука был единственным в мире человеком, который мог заставить его нервничать. Этот человек, как силы природы, не был подвластен управлению. С ним надо было обращаться так же осторожно, как с динамитом. Дон пожал плечами. Даже динамит в случае надобности можно взорвать без ущерба. Он вопросительно посмотрел на Хагена:
       – Остался только Бонасера?
       Хаген кивнул. Дон Корлеоне насупился,размышляя, а потом сказал:
       – Перед тем, как ввести его, скажи Сантино, чтобы зашел сюда. Он должен научиться кое-чему.
       Выйдя в сад, Хаген быстро осмотрелся, не видно ли где Сонни Корлеоне. Он предложил ожидавшему Бонасера запастись терпением, затем подошел к Майклу Корлеоне и его подруге.
       – Ты тут Сонни не видел? - спросил он.
       Майкл покачал головой. "Черт побери, - подумал Хаген. - Если Сонни пилил подружку невесты все это время, то может быть масса неприятностей. Его жена,
семья девушки… Это может превратиться в катастрофу". Озабоченный, он поспешил ко входу, в котором,как он видел, почти полчаса назад исчез Сонни.
       Видя, что Хаген входит в дом, Кей Адамс спросила Майкла Корлеоне:
       – Кто это? Ты представил его как брата, но у него другая фамилия, и он не выглядит как итальянец.
       – Том с двенадцати лет живет с нами, - сказал Майкл. - Его родители умерли, и
он шатался по улицам с тяжелым воспалением глаза. Сонни привел его как-то ночью домой, и он просто остался. Ему некуда было идти. Он жил с нами пока не поженился.
       Кей Адамс расчувствовалась:
       – Это и в самом деле романтично, - сказала она. - Твой отец, должно быть,
добросердечный человек. Вот так просто взять и усыновить еще кого-то, когда у тебя и у самого так много детей.
       Майкл не стал вдаваться в то, что итальянские эмигранты считали, что четверо детей это маленькая семья. Он только сказал:
       – Тома не усыновили. Он просто жил с нами.
       – Вот как, – сказала Кей, а потом с любопытством спросила: - А почему вы
его не усыновили?
       Майкл засмеялся:
       – Потому, что мой отец сказал, что это будет неуважительно по отношению к Тому, если он сменит фамилию. Неуважительно по отношению его собственным родителям.
       Они видели, как Хаген вталкивает Сонни через стеклянную дверь в кабинет Дона, а потом пальцем подзывает Америго Бонасера.
       – Почему они беспокоят твоего отца делами в такой день? - спросила Кей.
       Майкл снова засмеялся:
       – Они знают, что, согласно традиции, ни один сицилиец не сможет отказать
просителю в день свадьбы его дочери. И ни один сицилиец не упустит такого шанса.

******

       Люси Манчини приподняла свое розовое платье, чтобы оно не касалось пола, и взбежала наверх по лестнице. Круглое, как у купидона, лицо Сонни Корлеоне, непристойно красное от пьяного сладострастия, испугало ее, но она дразнила его всю последнюю неделю именно для такого исхода. Во время двух своих студенческих романов она не почувствовала ничего и ни один из них не длился больше недели. Обвиняя ее, второй любовник пробормотал что-то насчет того, что "она слишком велика там, внизу". Люси поняла, и до конца учебы не хотела ходить ни на какие свидания.
       На протяжении лета, во время подготовки к свадьбе ее лучшей подруги, Конни Корлеоне, Люси слышала что шушукают про Сонни. Однажды в воскресный полдень на кухне у Корлеоне, жена Сонни, Сандра, сплетничала в открытую. Сандра была крупной, добродушной женщиной, которая родилась в Италии, но ребенком была привезена в Америку. У нее было крепкое тело, большие груди, и она уже родила троих детей за пять лет замужества. Сандра и другие женщины приставали к Конни с рассказами об ужасах брачного ложа.
       – Боже, - смеялась Сандра, - когда я впервые увидела у Сонни его дрын и поняла, что он собирается воткнуть ее в меня, я орала, что он грязный убийца. Через год я чувствовала, что у меня внутри как каша из макарон, что варили часами. Когда я услыхала, что он обрабатывает других девок, я пошла в церковь и зажгла свечку.

       Все они засмеялись, а Люси почувствовала конвульсивную дрожь в промежности.

       Теперь, пока она бежала по лестнице навстречу Сонни, вспышка неудержимого желания пронизала все ее тело. На лестничной площадке Сонни схватил ее за руку и повлек через зал в свободную спальню. Когда двери за ними закрылись, у нее уже подкашивались ноги. Своим губами она почувствовала его, горькие от прожженного табака, губы. Она раскрыла губы. В тот же почувствовала, что его рука оказалась у нее под вечерним платьем, услышала шуршание поддающейся материи, ощутила у себя между ног как его большая теплая рука рвет шелковые трусики и ласкает ее лоно. Люси обхватила руками его шею и повисла на ней, пока он расстегивал брюки. Обеими руками он обнял ее за ягодицы и приподнял. Она слегка подпрыгнула так, что обе ее ноги обвились вокруг его бедер. Его язык был у нее во рту и она сосала его. Он сделал такой яростный толчок, что она стукнулась головой о дверь. Она чувствовала что-то горячее двигается у нее между бедер. Ее правая рука упала с его шеи и потянулись вниз, чтобы направить его. Ее ладонь сомкнулась вокруг огромного, пульсирующего, стоящего столбом, мускула. Он бился в ее руке как зверь, и, едва не плача, в благодарном исступлении она направила его в свою влажную, взбухшую плоть. От порывистости этого проникновения, от невероятного наслаждения, у нее перехватило дыхание, подняло ее ноги так, что они почти охватили его шею; а затем, как варварские стрелы в колчан, ее тело приняло его молниеподобные толчки – бесчисленные, мучительные, выгибающие ее таз все выше и выше - пока, впервые в своей жизни, она не достигла оглушительного оргазма, ощутила прорыв его твердости и щекочущий поток семени на своих бедрах. Постепенно ее ноги ослабили захват, соскользнули вниз и коснулись пола. Они припали друг к другу, переводя дыхание.
       Наверное, это продолжалось уже некоторое время, но только теперь они смогли услышать легкое постукивание в дверь. Сонни поспешно застегнул брюки, одновременно подпирая дверь, так чтобы ее нельзя было открыть. Люси лихорадочно разглаживала свое розовое платье, глаза ее блестели, но эта штука, которая доставила ей столь огромное наслаждение, была уже упрятана под отрезвляющей черной тканью. Затем они услышали сдавленный шепот Тома Хагена:
       – Сонни, ты там?
       
Сонни вздохнул с облегчением. Он подмигнул Люси.
       – Да, Том, чего?
       
Хаген, все еще шепотом, сказал:
 – Дон хочет тебя видеть в своем кабинете. Прямо сейчас.
       По его шагам они слышали как он ушел. Сонни подождал несколько минут, крепко
поцеловал Люси в губы, а потом выскользнул из двери вдогонку за Хагеном.
       Люси расчесала волосы. Она проверила платье, расправила подвязки. Тело ее болело, губы ее распухли и тоже болели. Она вышла в дверь и, хотя она чувствовала между своих бедер липкую влагу, она не пошла в ванную подмыться, а побежала прямо вниз по лестнице и в сад. Она села на свое место за столом молодых рядом с Конни, которая нетерпеливо воскликнула:
       – Люси, где ты была? Ты выглядишь пьяной. Не отходи от меня сейчас.
       Белокурый жених налил Люси стакан вина и понимающе улыбнулся. Но Люси было на все наплевать. Она подняла темно-красное виноградное вино к пересохшим губам и выпила. Она почувствовала липкую влагу между бедер и сжала ноги вместе. Тело ее дрожало. Она пила, и глаза ее поверх края бокала жадно искали Сонни Корлеоне. Никто другой ее не интересовал.
- Всего через несколько часов ты узнаешь о чем весь этот шум, - лукаво прошептала она Конни на ухо.
Кони захихикала. Люси сложила руки на столе как скромная девушка, но вид у нее был такой предательски победоносный, будто она украла сокровища у невесты.

*****
       
       Америго Бонасера проследовал за Хагеном в угловую комнату дома и увидел там
Дона Корлеоне, сидящиго за огромным столом. Сонни Корлеоне стоял у окна и смотрел в сад. Впервые за этот день Дон не проявлял дружелюбия. Он не обнял гостя и не пожал ему руки. Бледный посетитель получил свое приглашение только благодаря тому факту, что его жена и жена Дона была близкими подругами. Самого Америго Бонасера Дон весьма недолюбливал.

       Бонасера начал излагать свою просьбу не напрямую и умно:
       – Ты должен простить мою дочь, крестницу твоей жены, за то, что сегодня она не почтила своим присутствием тебя и твою семью. Она все еще в больнице.
       Он посмотрел на Сонни Корлеоне и на Хагена, давая понять, что не хочет
говорить в их присутствии. Но дон был безжалостен:
       – Мы все знаем о несчастье, что случилось с твоей дочерью, - сказал дон Корлеоне. - Если я могу ей чем-нибудь помочь, тебе надо только сказать. В конце концов, моя жена - ее крестная. Я никогда не забывал этой чести.
       Это был упрек. Посетитель ни разу не назвал Дона "крестным отцом", как этого
требовал обычай.
       Бонасера, пепельного цвета, спросил, на этот раз прямо:
       – Я могу поговорить с тобой наедине?
       Дон Корлеоне отрицательно покачал головой:
       – Я доверяю этим двум людям всей душой. Они – две мои правые руки. Я не могу обидеть их и выставить за дверь.
       Посетитель закрыл на мгновение глаза, а потом начал говорить. Его голос был тих, голос, которым он привык утешать скорбящих близких:
       – Я воспитал свою дочь в американских традициях. Я верю в Америку. Америка принесла мне удачу. Я предоставил дочери свободу, но в то же время научил ее никогда не бесчестить свою семью. Она нашла себе друга - не итальянца. Ходила с ним в кино. Возвращалась домой поздно. Но он ни разу не пришел познакомиться с ее родителями. Моя вина, что я принял все это без протеста. Два месяца назад он повез ее кататься на машине. С ним был еще один друг. Они дали ей выпить виски, а потом попытались воспользоваться ее состоянием. Она сопротивлялась. Она защищала свою честь. Они избили ее. Как звери. Когда я пришел в больницу, то у нее были синяки вместо глаз. Ее нос разбит. Ее челюсть сломана. Пришлось поставить ей скобы. Она плакала от боли: "Папа, папа, почему они это сделали? Почему они это сделали мне?" И я тоже плакал. Бонасера не мог продолжать, он заплакал, и теперь его голос соответствовал его эмоциям.
       Дон Корлеоне, будто против воли, сделал ободряющий жест, и Бонасера продолжал голосом страдальца:
       – Почему я плакал? Она была светочем моей жизни. Чувствительная девушка,
красавица. Она верила людям, теперь она не сможет верить им снова. Никогда больше не будет она снова красивой.
       Он весь дрожал, его бледное лицо пылало нездоровыми красными пятнами.
       – Я пошел в полицию, как добропорядочный американец. Парней арестовали.
Их судили. Доказательства были неопровержимы, их признали виновными. Судья
приговорил их к трем годам заключения. Условно. В тот же день они вышли на свободу. Я стоял в зале суда как идиот, а эти выродки смеялись мне в лицо. И я тогда сказал жене: "За правосудием мы должны пойти к Дону".
       Дон склонил голову в знак уважения к скорби этого человека. Но когда он заговорил, слова его были полны оскорбленного достоинства:
       – Почему ты пошел в полицию? Почему ты не пришел ко мне как только это случилось?
       Бонасера пробормотал почти неслышно:
       – Чего ты хочешь от меня? Скажи, чего ты хочешь? Только сделай то, о чем я тебя молю.
 Было что-то почти оскорбительное в его словах.
 Дон Корлеоне спросил серьезным голосом:
       – И о чем же?
       Бонасера бросил взгляд на Хагена и Сонни Корлеоне и покачал головой. Дон, который все еще сидел за рабочим столом Хагена, перегнулся к посетителю.
Бонасера заколебался, потом наклонился и придвинул губы так близко к волосатому уху дона, что они почти соприкоснулись. Дон Корлеоне слушал, словно священник на исповеди, глядя в невидимую даль, бесстрастно, отрешенно. Они стояли так довольно долго, пока Бонасера не кончил шептать и не выпрямился во весь рост. Дон мрачно взлянул на Бонасера. Лицо Бонасера вспыхнуло, но он не вздрогнул и не отвел глаз.
       Дон наконец ответил:
       – Этого я сделать не могу. Тебя занесло не туда.
       Бонасера ответил громким и ясным голосом:
       – Я заплачу тебе, сколько запросишь.
       Услышав это, Хаген вздрогнул и резко вскинул голову. Сонни Корлеоне первый раз отвернулся от окна, посмотрел на присутствующих, скрестил руки на груди и насмешливо улыбнулся.
       Дон Корлеоне встал из-за стола. Лицо его было все еще бесстрастно, но голос звучал со смертельным холодом.
       – Мы знакомы много лет, ты и я - сказал он посетителю, - и до сегодняшнего дня ты ни разу не приходил ко мне за советом или за помощью. Я не могу припомнить, когда в последний раз ты пригласил меня к себе на кофе. А ведь моя жена - крестная твоей единственной дочери. Давай будем откровенны. Ты отклонил мою дружбу. Боялся быть моим должником.
       Бонасера пробормотал:
       – Я не хотел никаких неприятностей.
       Дон поднял руку:
       – Нет. Не говори. Америка показалась тебе раем. У тебя хорошая шли дела, ты благоденствовал, мир вокруг казался тебе безобидным местом, где ты можешь получить все что только пожелаешь. Тебе была не нужна сила верных друзей. Ведь тебя охраняет полиция, есть суды, ни тебе ни твоим близким никто не может причинить никакого вреда. Ты не нуждался в Доне Корлеоне. Очень хорошо. Мои чувства уязвлены, но я не такой человек, чтобы навязывать свою дружбу тем, кто не умеет ее ценить, тем, кто думает, что меня можно не брать в расчет.
       Дон выдержал паузу и улыбнулся посетителю вежливо, но с иронией.
       – Теперь ты приходишь ко мне и говоришь: "Дон Корлеоне, я хочу правосудия". И ты не просишь уважительно. Ты не предлагаешь мне своей дружбы. Ты входишь в мой дом в день свадьбы моей дочери, просишь меня совершить убийство и говоришь, - Дон голос спародировал, - "Я заплачу тебе, сколько ты запросишь". Нет-нет, я не обиделся, но что я такое сделал, что ты относишься ко мне с таким неуважением?
       Бонасера выкрикнул с мукой и страхом:
       – Америка была так добра ко мне. Я хотел быть хорошим гражданином. Я хотел,
чтобы моя девочка была американкой.
       Дон хлопнул в ладоши с откровенным одобрением:
       – Хорошо сказано. Очень хорошо. Так тебе не на что жаловаться. Судья вынес
приговор. Америка вынесла приговор. Когда пойдешь в больницу, принеси цветы и коробку конфет для твоей дочери. Это ее утешит. Будь доволен. В конце концов, ведь дело не так уж серьезно: парни молодые, горячие, один из них - сын влиятельного политического деятеля. Нет, дорогой Америго, ты всегда был честным человеком. Должен признаться, хотя ты и отклонил мою дружбу, что я доверяю слову Америго Бонасера больше, чем слову любого другого человека. Так дай же мне слово, что ты оставишь это безумие. Это не по-американски. Прости. Забудь. Жизнь полна несчастий.
       Все это было сказано с такой жестокой и высокомерной иронией, с таким едва сдерживаемым гневом, что казалось Дон сотрет сейчас несчастного посетителя в порошок, но тот смело повторил:
       – Я прошу правосудия.
       Дон Корлеоне отрубил:
       – Суд дал тебе правосудие.
       Бонасера упрямо затряс головой:
       – Нет. Они дали правосудие этим юнцам. Они не дали правосудие мне.
       Дон признал это тонкое различие одобрительным кивком головы, потом
спросил:
       – Что есть твое правосудие?
       – Око за око, - сказал Бонасера.
       – Ты просил большего, - сказал Дон. - Твоя дочь жива.
       Бонасера упорствовал:
       – Пусть страдают так же, как страдает моя дочь.
       Дон ждал продолжения. Бонасера собрал последние остатки мужества и сказал:
       – Сколько я тебе должен заплатить?
       Это было уже криком отчаяния.
       Дон Корлеоне повернулся спиной. Это был отказ. Бонасера не тронулся с места.
       Наконец, вздохнув, будто добросердечный человек, который не может долго сердитья на провинившегося друга, Дон Корлеоне снова повернулся к посетителю, который был теперь бледен как его покойники. Дон Корлеоне был мягок и терпелив.
       – Почему ты испугался довериться сначала мне? - спросил он. - Ты идешь в суд и ожидаешь месяцами. Ты тратишь деньги на адвокатов, которым прекрасно известно,
что ты останешься в дураках. Ты принимаешь приговор судьи, который продается как последняя уличная девка. Много лет назад, когда тебе нужны были деньги, ты пошел в банк и заплатил огромные проценты, ждал, словно нищий со шляпой в руках, пока они все вынюхивали, совали свои носы в каждую твою дырку, чтобы удостовериться, сможешь ли ты расплатиться.
Дон остановился, голос его стал жестче.
 - А приди ты ко мне, мой кошелек стал бы твоим. Приди ты ко мне за правосудием, мерзавцы, которые изничтожили твою дочь, плакали бы сегодня горькими слезами. Если бы по воле какого-то злого случая столь честный и порядочный человек как ты нажил бы себе врагов, они стали бы моими врагами, - Дон поднял руку и показал пальцем на Бонасера,- и тогда, поверь мне, они боялись бы тебя.
       Бонасера склонил голову и сдавленно пробормотал:
       – Будь моим другом. Я согласен.
       Дон Корлеоне положил руку ему на плечо.
       – Хорошо, - сказал он. - Ты получишь свое правосудие. Однажды, причем, может этот день никогда не наступит, я приду к тебе и попрошу оказать мне ответную услугу. До того дня считай это правосудие подарком от моей жены, крестной твоей дочери.
       Когда дверь за благодарным посетителем захлопнулась, Дон Корлеоне повернулся к Хагену и сказал:
       – Передай это дело Клеменца, скажи ему, пусть подберет подходящих людей, которых не воротит от запаха крови. Ведь мы, в конце концов, не убийцы, и неважно, чего там мерещится этому мойщику трупов в его пустой голове.
       Тут он заметил, что его первенец, его мальчик, не отрываясь смотрит на торжества в саду.
- Безнадежный случай, - подумал Дон Корлеоне, - если он отказывается обучаться, то Сантино никогда не сможет вести семейное дело, никогда не сможет быть Доном. Он должен подыскать кого-то другого. И как можно скорее. В конце концов, он не бессмертен.
       Звонкий крик радости, донесшийся со стороны сада, заставил всех троих вздрогнуть. Сонни Корлеоне прижался к стеклу. От уиденного лицо его расплылось в счастливой улыбке и он быстро двинулся к дверям:
       – Это Джонни, он приехал на свадьбу. Ну, что я вам говорил!?
       Хаген подошел к окну.
       – Это и в самом деле твой крестник, - сказал он Дону Корлеоне. - Привести его
сюда?
       – Нет, - ответил дон. – Пусть порадует людей. Приведи его сюда, когда он закончит, - улыбнулся он в сторону Хагена. - Видишь, он хороший крестник.
       Хаген почувствовал укол ревности. Он сухо произнес:
       – Два года не появлялся. У него, наверное, снова неприятности и поэтому ты ему нужен.
       – К кому же ему прийти, если не к своему крестному? - спросил дон Корлеоне.

*****

       Первой, кто увидел как Джонни Фонтена входит в сад, была Конни Корлеоне. Забыв и о свадьбе, и о приличиях, она завизжала: "Джонни-и-и!" и бросилась к нему в объятия. Он крепко обнял ее и поцеловал в губы и не выпускал из объятий, пока другие не стали подходить, чтобы поздороваться с ним. Это были его старые друзья, люди, вместе с которыми он вырос на Вест-Сайде* (*в то время – бедный район Нью-Йорка). Потом Конни подтащила его к своему новоиспеченному мужу. Джонни с изумлением заметил, что белокурый молодой человек немного скис, перестав быть центром сегодняшнего торжества. И он проявил все свое обаяние пожимая руку жениху и поднял в его честь стакан вина.
       Знакомый голос раздался со стороны эстрады:
       – А как насчет песни, Джонни?
       Он поднял голову и увидел, что сверху ему улыбается Нино Валенти. Джонни
вскочил на сцену и бросился к Нино распростертыми объятиями. До тех пор, пока Джонни не стал знаменитостью и не начал выступать по радио, они были неразлучны: вместе пели, вместе гуляли с девушками. Когда он уже стал сниматься в Голливуде, Джонни несколько раз звонил Нино, просто поговорить, и обещал устроить ему прослушивание для выступления в клубе. Но он так никогда этого и не сделал. Вид Нино с его веселой, насмешливой, пьяной улыбкой всколыхнул все его чувства.

       Нино стал перебирать струны на мандолине. Джонни Фонтена положил руки на плечо Нино. "Это для невесты", - сказал он, и, притоптывая ногой, стал петь куплеты фривольной сицилийской любовной песни. Исполняя песню, Нино делал
многозначительные движения туловищем. Невеста стыдливо зарделась, а толпа
гостей с поощрением загудела. До самого конца песни все притоптывали ногами и выкрикивали озорной, двусмысленный рефрен в конце каждого куплета. Когда они закончили, то все стали не переставая аплодировать, пока Джонни не откашлялся, чтобы спеть еще одну песню.
       Все они гордились им. Он был одним из них и сумел стать знаменитым певцом,
звездой экрана, который спал с самыми желанными женщинами в мире. И в то же время он выказал надлежащее почтение своему крестному, проехав триста миль, чтобы принять участие в этой свадьбе. Он все еще любил таких старых друзей, как Нино Валенти. Многие из присутствующих помнят, как Джонни и Нино пели вместе еще мальчишками, когда никто и думать не мог, что Джонни Фонтена вырастет и будет держать в своих руках сердца пятидесяти миллионов женщин.

       Джонни Фонтена потянулся вниз и поднял невесту на сцену, так что она оказалась между ним и Нино. Оба мужчины, лицом друг к другу, пригнулись вперед, и Нино взял на мандолине пару резких аккордов. Это был их старый номер, шуточный поединок двух ухажеров, где их голоса скрещивались как шпаги, когда они выкрикивали по очереди каждую строфу. С изысканной любезностью Джонни дал голосу Нино возобладать над его собственным. Он позволил Нино взять невесту из своих рук, уступил Нино ведущий голос в последнем, победном куплете, в то время как его голос замирал. Вся свадьба разразилась громом аплодисментов, а они все трое обнялись друг с другом. Гости умоляли спеть еще одну песню.

Один только Дон Корлеоне, стоявший у углового крыльца дома, чувствовал что-то неладное. Бодро, с притворной веселостью, стараясь не обидеть гостей, он выкрикнул:
       – Мой крестник проехал триста миль, чтобы оказать нам честь, и никто не
догадывается смочить ему горло?
       В один момент с десяток рук с наполненными вином бокалами потянулись к Джонни Фонтена. Он отпил из каждого и ринулся обнимать крестного. Обнимая дона, он прошептал что-то крестному на ухо. Дон Корлеоне повел Джонни в дом.

       Когда Джонни вошел в комнату, Том Хаген протянул ему руку. Джонни пожал ее и спросил: "Как дела, Том?" Но без той подлинной теплоты, которая обычно так располагала к нему людей. Хагена немного задела такая холодность, но он не подал виду. Это расплата за положение ближайшего помощника Дона.
       Джонни Фонтена сказал дону:
       – Когда я получил приглашение на свадьбу, я сказал себе: "Крестный на меня больше не сердится". После развода я звонил тебе раз пять, но Том каждый раз говорил, что ты вышел или что ты занят, и я понял, что ты сердишься.
       Дон Корлеоне наполнил стаканы из желтой бутылки Strega* (*итальянский цветочный 40% ликер).
       – Все это уже забыто. Могу ли я быть тебе чем-нибудь полезен? Разве ты не так богат и знаменит, что я уже не могу тебе ничем помочь?
       Джонни проглотил желтую огненную жидкость и снова протянул стакан. Он сказал с наигранным весельем.
       – Я уже не богат, крестный. Я тону. Ты был прав. Я ни за что не должен был оставлять жену и детей ради этой шлюхи, на которой я потом женился. Я не упрекаю тебя за то, что ты разозлился на меня.
       Дон пожал плечам:
       – Я просто переживал за тебя, ведь ты мой крестник. Это все.
       Джонни стал шагать по комнате из угла в угол.
       – Я с ума сходил по этой суке. Самая знаменитая звезда Голливуда. Она была похожа на ангела. А ты знаешь, что она делала после съемок? Если гример наложил ей на лицо удачный грим - она позволяет ему трахнуть себя. Если оператор отснял с ней удачный эпизод - она ведет его к себе в уборную и дает ему. И так любому. Она пользуется своим телом, как я пользуюсь мелочью в кармане для чаевых. Шлюха, черт ее подери.
       Дон Корлеоне резко оборвал его:
       – Как твоя семья?
       Джонни вздохнул:
       – Я о них позаботился. После развода я дал Джинни и детям даже больше того,
чем я должен по суду. Я навещаю их раз в неделю. Мне их недостает. Иногда мне
кажется, что я схожу с ума. - Он налил себе еще. - Теперь вторая жена
смеется надо мной. Она не понимает, почему я ревную. Она зовет меня "старомодным
итальяшкой", издевается над моими песнями. Перед уходом я хорошенько побил ее,
но не в лицо, так как она снимается в фильме. Я бил ее под дых, колотил по рукам и ногам, как пацан, а она продолжала надо мной смеяться. - Он зажег сигарету. - Так что, крестный, сейчас мне кажется, что не стоит жить.
       Дон Корлеоне сказал просто:
       – В таких бедах я не могу тебе помочь. - Он выдержал паузу, а потом спросил. - Что это с твоим голосом?
       Все его обычное обаяние, вся наигранная веселость исчезла с лица Джонни Фонтена. Он сказал, едва не плача.
       – Крестный, я не могу больше петь. Что-то случилось с моим горлом, и врачи не
знают, что именно.
       Дон и Хаген удивленно посмотрели на него. Джонни всегда был силен духом.
Фонтена продолжал:
       – Два мои фильма дали большие сборы. Я был звездой. Теперь они выбрасывают меня на улицу. Глава студии всегда меня не переваривал, и теперь он сводит со мной счеты.
       Дон Корлеоне подошел к своему крестнику и нахмурившись спросил его:
       – Почему этот человек не любит тебя?
       – Временами я пел для либеральных организаций эти их песни, знаешь, веся эта дрянь, тебе никогда не нравилось, что я этим занимаюсь. Ну, и Джеку Вольтцу
не нравилось. Он прозвал коммунистом, но прозвище не прилипло. Потом я перехватил у него девушку, которую он берег для себя. Клянусь, это было только на одну ночь, она сама ко мне пришла. Что я, черт побери, должен был делать? Потом эта шлюха, моя вторая жена, выбрасывает меня на улицу. И Джинни и дети не примут меня обратно, пока я не приползу к ним на карачках, и петь я больше не могу. Отец, что мне, черт побери, делать?
       Лицо Дона сделалось холодным и утратило намека на симпатию. Дон с презрением сказал:
       – Прежде всего веди себя как мужчина. – В один момент гнев исказил его лицо. Он закричал. – Как мужчина!
       Он протянул руку над столом и схватил Джонни Фонтена за шевелюру, и в этом жесте было грубое проявление нежности.
       – Во имя Христа небесного, неужели после того, как та провел со мной так много времени, вот это лучшее, во что ты смог превратится? Голливудский finocchio* (*фенхель, зд.- лопух, дурак), который плачет и просит, чтобы его пожалели! Которая скулит, как баба: "О-ё-ёй, что же мне делать, о-ё-ёй, что же мне делать?"
       Имитация в исполнении Дона было явлением настолько странным и неожиданным, что Джонни и Хаген покатились со смеху. Дон Корлеоне был доволен. У него пронеслась мысль о том, как сильно любит этого крестника. Как отреагировали бы трое его сыновей на такой разнос? Сантино бы надулся и переживал бы потом неделями. Фредо бы испугался. Майкл бы холодно улыбнулся, ушел бы из дома и не показывался бы месяцами. А Джонни, ах какой прекрасный парень, уже смеется, собирается с силами, понимая истинные намерения своего крестного отца.
       Дон Корлеоне продолжал:
       – Отбил девушку у своего босса, человека более влиятельного, чем ты сам, а потом жалуешься на то, что он отказывается помочь тебе. Какой абсурд. Оставил семью, оставил детей без отца, чтобы жениться на шлюхе, а потом плачешь, что они не встречают тебя с распростертыми объятиями. Шлюху эту ты не бьешь по лицу, потому что она снимается в фильме, а потом удивляешься, что она смеется
над тобой. Ты жил как дурак, вот и остался в дураках.
       Дон Корлеоне прервался, а потом спросил задушевным тоном:
       – На этот раз ты готов послушаться моего совета?
       Джонни Фонтена пожал плечами:
       – Я не могу снова жениться на Джинни, не так, как она хочет. Мне нужно играть, мне нужно выпить, мне нужно прошвырнуться с ребятами. Красивые бабы бегают за мной, и я никогда не мог перед ними устоять. А потом я чувствовал себя мерзавцем, когда приходил к Джинни. О, боже, только не снова все это дерьмо.
С редким для него проявлением раздражения Дон Корлеоне сказал:
       – Я не говорил тебе снова жениться. Делай, что хочешь. Хорошо, что ты хочешь быть отцом своим детям. Мужчина, который не отец своим детям, никогда не будет настоящим мужчиной. Но тогда ты дожжен сделать так, чтобы их мать приняла тебя. Кто сказал, что ты не можешь видеть их каждый день? Кто сказал, что ты не можешь жить с ними в одном доме? Кто сказал, что твой образ жизни не может быть точно таким, как ты хочешь?
       Джонни Фонтена засмеялся.
       – Крестный, не все женщины похожи на типичных итальянских жен. Джинни на это не пойдет.
       Теперь Дон явно насмехался:
       – Потому что ты ведешь себя как finocchio* (*зд. – дурак, лопух). Одной ты дал больше, чем присудил суд. Вторую не бил по лицу, потому что она снималась в фильме. Ты позволяешь женщинам говорить что тебе делать, а они не разбираются в этом мире, хотя, конечно, они будут святыми на небесах, пока мужчины будут гореть в аду. Однако, я наблюдал за тобой все эти годы. - Голос дона сделался серьезным. - Ты был хорошим крестником и ко мне ты всегда относился с уважением. Ну а к другим своим старым друзьям? Один год ты вертишься с одним человеком, другой год - с другим. Этот итальянский парень, он был таким смешным в фильмах, удача отвернулась от него и ты никогда больше с ним не виделся, ведь ты такой известный. А твой старый-старый товарищ, с которым вы вместе ходил в школу, вместе с которым вы пели? Нино. Он слишком много пьет из-за несбывшихся надежд, но он никогда не жалуется. Он тяжело работает, водит самосвал, а в конце недели поет за пару долларов. Он ни разу слова против тебя не сказал. И ты не мог ему немного помочь!? Почему? Он хорошо поет.
       Джонни Фонтена ответил со сдержанной досадой:
       – Крестный, он просто не очень талантлив. Он хорош, но не из ряда вон.
       Дон Корлеоне сузил глаза в щелки и затем сказал:
       – А ты, крестник, ты теперь тоже не очень-то талантлив. Помочь тебе устроиться на работу водителем самосвала с Нино? - Джонни не ответил и Дон продолжал. - Дружба - это все. Дружба больше, чем талант. Больше, чем правительство. Это почти то же, что семья. Никогда этого не забывай. Если бы построил крепость из дружбы, тебе не пришлось бы обращаться ко мне за помощью. А теперь скажи мне, почему ты не можешь петь? В саду ты пел неплохо. Почти как Нино.
       Джонни и Хаген улыбнулись этому тонкому уколу. И Джонни, в свою очередь, снисходительно это стерпел.
       – У меня слабый голос. Спою песню-другую, а потом не могу петь несколько часов и даже дней. Я не могу повторить на репетиции или сделать еще дубль. Голос ослаб, должно быть, это какая-то болезнь.
       – Итак, у тебя неприятности с женщинами. Голос твой ослабел. А теперь
расскажи, что за проблемы у тебя с этим pezzonovante* (*на сицилийском сленге -большой калибр, авторитет) из Голливуда, который не дает тебе работу.
       Дон поставил вопрос ребром.
       – Он больше, чем любой из твоих pezzonovante, - сказал Джонни. – Он владелец собственной студией. Он советник президента по вопросам военной агитации в кино. Месяц назад он купил права на инсценировку самого популярного романа года. Это бестселлер. А главный герой – парень ну точно как я. Мне не пришлось бы даже играть, надо просто быть самим собой. Мне даже не надо петь. Я мог бы даже получить "Оскар". Все знают, что идеально для меня и что я был бы снова на коне. Уже как актер. Но этот выродок, Джек Вольтц, сводит со мной счеты и не хочет дать мне эту роль. Я предложил играть задаром, за минимальную оплату, но он все равно отказал. Он просил передать мне, что если я приду и поцелую его в задницу в студийном буфете, то тогда он, возможно, еще подумает.
       Дон Корлеоне отмахнулся от этих пустых эмоций жестом руки. Среди людей здравых деловые проблемы всегда находят решение. Он похлопал своего крестника по плечу:
       – Итак, тебе не хочется жить. "И никому то я не нужен", думаешь. И ты сильно похудел. Много пьешь, а? Не спишь и принимаешь снотворное?
       Дон неодобрительно покачал головой.
       – Теперь я хочу, чтобы ты следовал моим указаниям, - сказал Дон. - Я хочу, чтобы ты остался у меня дома на месяц. Я хочу, чтобы ты хорошо питался, отдыхал, спал. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, так и я буду наслаждаться твоим обществом, и ты, может, узнаешь у своего крестного что-то такое об этом мире, что поможет тебе в твоем "великом" Голливуде. Но никакого пения, никаких выпивок, никаких женщин. В конце месяца сможешь вернуться в Голливуд, и этот pezzonovante, этот авторитет, даст тебе работу, которую ты хочешь. По рукам?
       Джонни Фонтена все еще не мог поверить, что Дон обладает таким влиянием. Но крестный никогда не говорил, что "будет сделано то-то и то-то" без того, чтобы это было сделано.
       – Этот парень - личный друг Эдгара Гувера, - сказал Джонни. – Ты не сможешь
даже голос на него поднять.
       – Он деловой человек, - спокойно сказал Дон. - Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.
       – Слишком поздно, - сказал Джонни. – Все контракты уже подписаны, через неделю съемки начнутся. Это совершенно невозможно.
       Дон Корлеоне сказал:
       – Возвращайся к гостям. Друзья ждут тебя. Оставь все мне.
       И он подтолкнул Джонни Фонтена к выходу.
       Хаген сидел за письменным столом и делал заметки. Дон глубоко вздохнул и
спросил:
       – Еще что-нибудь?
       – Солоццо больше нельзя откладывать. Ты должен встретиться с ним на этой неделе,- Хаген держал ручку над блокнотом.
Дон пожал плечами:
       – Теперь свадьба позади, так что когда хочешь.
       Этот ответ говорил Хагену о двух вещах: самое важное - что ответ Виргилию Солоццо будет "нет". И второе – что Дон Корлеоне не дал ответ перед свадьбой дочери, так как ожидал, что его "нет" вызовет неприятности.
       Хаген предусмотрительно заметил:
       – Может, сказать Клеменца, чтобы у него было несколько человек здесь, в доме?
       Дон недовольно сказал:
       – Для чего? Я не ответил перед свадьбой, потому что такой важный день не
должно омрачать даже облачко, даже вдалеке. Кроме того, я хотел заранее знать, о чем он собирается говорить. Теперь мы знаем. То, что он предложит – это infamita* (*подлость, итал.).
       Хаген спросил:
       – Значит, ты отказываешься?
       И когда Дон кивнул, Хаген сказал:
       – Я думаю, мы все должны обсудить этот вопрос, вся семья, перед тем, как ты дашь твой ответ.
       Дон улыбнулся:
       – Ты так считаешь? Хорошо, мы обсудим. После твоего возвращения из Калифорнии. Я хочу, чтобы ты полетел туда завтра и уладил дела Джонни.
Встретишься с этим киношным pezzonovante. Скажи Солоццо, что я встречусь с ним, когда ты вернешься из Калифорнии. Есть еще что-нибудь?
       Хаген доложил:
       – Звонили из больницы. Consigliere* (*итал., главный советник босса мафии) Абандандо умирает, он не доживет до утра. Его семье предложили придти и ждать.
       Хаген был исполняющим обязанности consigliere уже год, с тех пор, как рак приковал Дженко Абандандо к больничной койке. Теперь он ждал, что Дон Корлеоне скажет, что этот пост он будет занимать постоянно. Все шансы были против. Столь высокий пост традиционно мог занимать лишь человек, у которого оба родителя - итальянецы. Даже из-за того, что он временно исполнял эти обязанности, уже было немало неприятностей. Кроме того, ему всего тридцать пять лет, и он, якобы, слишком молод, чтобы иметь достаточно опыта и хитрости для хорошего Consigliere.
       Но Дон не сказал ничего обнадеживающего. Он спросил:
       – Когда уезжают моя дочь с женихом?
       Хаген взглянул на часы:
       – Через несколько минут они разрежут торт и еще через полчаса уедут.
       Это напомнило еще одно:
       – Твой новый зять. Дадим ему что-то важное в семье?
       Он даже удивился, насколько сильной была реакция Дона:
       – Никогда! - Дон ударил по столу ладонью. - Никогда! Дай ему что-нибудь, чтобы зарабатывал на жизнь, хорошо зарабатывал. Но не давай ему знать о семейных делах. Передай это остальным: Сонни, Фредо, Клеменца.
       Дон сделал паузу:
       – Сообщи моим сыновьям, всем троим, что они будут сопровождать меня в больницу навестить бедного Дженко. Я хочу, чтобы они отдали ему последний долг. Скажи Фредо, чтобы взял большой автомобиль, и спроси Джонни, как сделает ли он мне одолжение и не поедет ли он с нами. - Он видел, что Хаген смотрит на него вопросительно. - Я хочу, чтобы ты поехал в Калифорнию сегодня же ночью . У тебя не будет времени навестить Дженко, но не уезжай, пока я не вернусь из больницы и не переговорю с тобой. Понял?
       – Понял, - ответил Хаген. - К которому часу Фред должен ждать с машиной?
       – Когда гости разойдутся, - ответил дон Корлеоне. - Дженко дождется меня.
       – Звонил сенатор, - сказал Хаген. - Извинился, что сам он не пришел, и что ты его поймешь. Он имеет, наверное, в виду тех двух людей из ФБР, что записывали номера машин вдоль нашей улицы. Но он прислал свой подарок с нарочным.
       Дон кивнул. Он не счел нужным упомянуть, что сам предупредил сенатора, чтобы
не приходил.
       – Подарок он красивый послал?
       На лице Хагена отобразилось выражение восторженного одобрения, выражение на удивление итальянское для его немецко-ирландского облика.
       – Старинное серебро, очень ценное. Дети смогут продать их по меньшей мере за тысячу долларов. Сенатор потратил уйму времени, чтобы найти подходящую вещь. Для
людей подобного сорта это не менее важно, чем сколько это стоит.
       Дон Корлеоне не скрывал своего удовольствия по поводу того, что такой влиятельный человек, как сенатор, выказал ему такое уважение. Сенатор, как и Лука Брази, был одним из тех краеугольных камней, на которых строилось могущество Дона; теперь и сенатор своим подарком еще раз заявил о своей преданности.

*********

       Когда Джонни Фонтена появился в саду, Кей Адамс узнала его мгновенно. Она не на шутку удивилась:
       – Ты никогда не говорил, что твоя семья знакома с Джонни Фонтена, - сказала она,- Теперь я уж точно выйду за тебя замуж.
       – Хочешь познакомиться с ним? - спросил Майкл.
       – Не сейчас. - Она вздохнула. - Три года я была влюблена в него. Я приезжала в Нью-Йорк всякий раз, когда он пел для Капитол Рекордс, и визжала до одурения. Он был великолепен.
       – Хорошо, встретимся с ним позже, - сказал Майкл.
       Когда Джонни кончил петь и вместе с Доном Корлеоне исчез в доме, Кей спросила
с насмешкой:
       – Уж не скажешь ли ты, что такая звезда экрана, как Джонни Фонтена, тоже обращается за помощью к твоему отцу?
       – Он крестник моего отца, - сказал Майкл, - и, если бы не мой отец, он, возможно, не был бы сегодня звездой экрана.
       Кей Адамс засмеялась:
       – Это звучит, как еще одна великолепная история.
       – Эту историю я не могу рассказать, - покачал головой Майкл.
       – Доверься мне, - сказала Кей.
       И он рассказал ей. Он рассказал ей не подшучивая. Он рассказал ей без заносчивости. Он рассказал ей ничего не объяснял, заметил только, что восемь лет назад отец его был более импульсивным и, поскольку речь шла о его крестнике, Дон считал это делом своей чести.
       Вкратце, история была такой: восемь лет назад Джонни Фонтена добился колоссального успеха выступая с популярным ансамблем стиля дэнс. И его жаждали заполучить на радио. Но, к несчастью, Лес Халли, руководитель ансамбля, личность известная в мире искусства, подписал с Джонни контракт на пять лет. Это была обычная деловая практика. Лес Халли мог теперь сдавать Джонни напрокат и присваивать большую часть деньг.
       Дон Корлеоне лично вступил с ним переговоры. Он предложил Лесу Халли двадцать тысяч долларов за освобождение Джонни от обязательств по контракту. Халли хотел оставлять себе всего пятьдесят процентов от доходов Джонни. Дона Корлеоне удивился. Он понизил свое предложение с двадцати до десяти тысяч долларов. Руководитель группы, человек без понятия о том, что происходит вне так любимого им шоу бизнеса, совершенно не понял значения этого понижения. Он отказался.
       Назавтра Дон Корлеоне пошел проведать руководителя группы лично. Он прихватил с собой двух самых верных друзей, Дженко Абандандо, который был его Consigliere, и Луку Брази. Без посторонних свидетелей дон Корлеоне убедил Леса подписаться под документом, согласно которому он отказывается от всех прав на выступления Джонни Фонтена в обмен на выписанный чек на сумму в десять тысяч долларов. Дон Корлеоне сделал это приставив пистолет ко лбу худрука и уверив того на полном серьезе, что или его подпись, или его мозги окажутся на документе ровно через минуту. Лес Халли подписал. Дон Корлеоне сунул пистолет в карман и передал
Худруку подписанный чек.
Остальное уже общеизвестно. Джонни Фонтена продолжал выступать и его песни прогремели на всю страну. Он снимался в голливудских мюзиклах, которые принесли киностудиям успех. Его пластинки собирали миллионы долларов. Потом он развелся с женой, в которую был влюблен с детства, оставил двух дочерей и женился на самой очаровательной белокурой кинозвезде. Очень скоро он убедился в том, что она "шлюха". Он пил, играл в карты, волочился за женщинами. Он потерял голос. Его пластинки перестали покупаться. Студия не возобновила с ним контракт. И вот теперь он вернулся к своему крестному.
       Кей Адамс глубокомысленно спросила:
       – А тебе не кажется, что ты ревнуешь к своему отцу? Все, что ты рассказал о нем, показывает, как он что-то делает для других людей. Он наверняка добросердечный человек. - Она усмехнулась. - Разумеется, методы его не совсем конституционны.
       Майкл вздохнул:
       – Наверное, так это выглядит, но позволь тебе сказать что-то. Ты знаешь, исследователи Арктики оставляют тайники с продуктами на всем своем пути к северному полюсу? На случай, что однажды им это может понадобиться. То же и с одолжениями моего отца. В один прекрасный день он явится в дом к каждому из этих людей и тогда лучше им будет расплатиться.

*******
       
Были уже почти сумерки, прежде чем свадебный торт вынесли, восторженно обсудили и съели. Специально испеченный руками Назорине, торт был замысловато украшен раковинами из крема, настолько умопомрачающе вкусными, что невеста жадно выковыряла их из торта, прежде чем упорхнуть на медовый месяц со своим белокурым женихом. Дон вежливо поторапливал отъезд гостей, в то же время обратив внимание на то, что черный седан с агентами ФБР больше не виден.
       Наконец, единственной машиной, что осталась в проезде, был длинный черный "Кадиллак", за рулем которого сидел Фред. Дон сел на переднее сиденье, движением четким и быстрым для своего возраста и грузности. Сонни, Майкл и Джонни Фонтена сели на заднее сиденье. Дон Корлеоне сказал своему сыну Майклу:
       – Твоя девушка, она сумеет сама добраться до города?
       Майкл кивнул:
- Том сказал, что он об этом позаботится.
Дон Корлеоне кивнул, удовлетворенный оперативностью Хагена.

       Бензин все еще выдавался по карточкам, поэтому машин на ведущем к Манхэттену кольцевом шоссе было мало. Менее чем через час "Кадиллак" въезжал на улицу, на которой находился Французский госпиталь. По дороге Дон Корлеоне спросил у своего младшего сына все ли хорошо в колледже. Майкл кивнул. Затем Сони с заднего сидения спросил отца:
       – Джонни говорит, что ты собираешься уладить эти его голливудские дела. Хочешь, чтобы я тоже подъехал туда и помог?
       Дон Корлеоне был краток:
       – Сегодня ночью туда поедет Том. Ему не нужна ничья помощь. Это простое дело.
       Сонни Корлеоне засмеялся:
       – Джонни считает, что ты не сможешь это уладить. Поэтому я и подумал, что
ты, может, захочешь, чтобы я подъехал туда.
       Дон Корлеоне повернул голову:
       – Почему ты сомневаешься во мне? - спросил он у Джонни Фонтена. – Не всегда ли твой крестный делает то, что он сказал, что сделает? Разве когда-то я давал себя одурачить?
       Джонни начал нервно оправдываться.
       – Крестный, человек, который всем этим заправляет, на самом деле pezzonovante большого калибра. Ты его не сумеешь переубедить его, даже за деньги. У него огромные связи. И он ненавидит меня. Я просто ума не приложу, как тебе удастся все это раскрутить.
       Дон не без удовольствия сказал:
       – Я говорю тебе, ты получишь то, что хотел. - Он толкнул Майкла локтем. – Мы ведь не разочаруем моего крестного сына, а, Майкл?
       Майкл, который никогда, даже на минуту, не сомневался в отце, согласно кивнул головой.
       Пока они шли ко входу в больницу, Дон Корлеоне положил руку на плечо Майкла, так, чтобы остальным прошли вперед.
       – Когда закончишь колледж, приди ко мне поговорить,- сказал Дон,- у меня есть несколько планов, которые тебе понравятся.
       Майкл ничего не ответил. Дон Корлеоне сердито пробормотал:
       – Я тебя знаю. Я не просил бы тебя делать что-либо без твоего согласия. Но это что-то особенное. Иди своей дорогой, ведь ты уже мужчина. Но когда кончишь учебу, приходи ко мне, как сын.

******

       Семья Дженко Абандандо, жена и три дочери, одетые в черное, жались дуг к другу как стая толстых ворон на белых плитках больничного пола. Увидев дона Корлеоне, выходящего из лифта, они словно вспорхнули с тех белых плиток, инстинктивно рванувшись к нему за защитой. Мать в своем черном была царственно дородной, дочери, тоже толстые, выглядели простушками. Госпожа Абандандо клюнула Дона Корлеоне в щеку, плача и подвывая:
       – О, ты просто святой, прийти сюда в день свадьбы собственной дочери!
       Дон Корлеоне отмахнулся от этих слов.
       – Разве не обязан я проявить уважение к другу, тому самому другу, который на протяжении двадцати лет был моей правой рукой?
Он сразу понял, что эта почти вдова еще не осознает, что ее муж умрет сегодня ночью. Дженко Абандандо находился в этой больнице уже целый год, умирая от рака, и его жена стала относиться к его смертельной болезни как к почти обыденной части жизни. И сегодня ночью будет просто еще один кризис. Она продолжала бормотать:
       – Иди и посмотри на моего бедного мужа, - сказала она. - Он спрашивал о тебе. Бедный, он хотел придти на свадьбу, чтобы показать свое уважение к тебе, но врач не разрешил. Потом он сказал, что ты навестишь его в такой великий день, но я не верила, что такое возможно. О, мужчины понимают дружбу лучше нас, женщин. Войди, ты осчастливишь его.
       Из отдельной палаты Дженко Абандандо вышли врач и сестра. Врач, молодой человек с серьезным лицом, излучал атмосферу человека, рожденного властвовать, другими словами, атмосферу человека, который всю свою жизнь был безмерно богат. Одна из дочерей Дженко боязливо спросила:
       – Доктор Кеннеди, можно нам войти к нему?
       Доктор Кеннеди посмотрел на большую группу людей с раздражением. Неужели эти люди не понимают, что человек умирает, и умирает в невыносимых муках? Будет лучше, если все они дадут ему умереть спокойно.
       – Думаю, только самым близким родственникам, - изысканно вежливо ответил врач. Он очень удивился, когда мать и дочери повернулись к невысокому тучному человеку, одетому в плохо сидящий на нем фрак, будто они собираясь выслушать его решение.
       Тучный человек заговорил. В его голосе слышался легкий налет итальянского акцента.
       – Дорогой доктор, - сказал Дон Корлеоне. - Это верно, что он умирает?
       – Да, - ответил доктор Кеннеди.
       – Тогда, вам больше нечего делать, - сказал Дон Корлеоне. – Мывозмем на себя это бремя. Мы утешим его. Мы закроем его глаза. Мы похороним его и будем плакать на его похоронах, а потом мы позаботимся о его жене и дочерях.
       Положение вещей было высказано так прямолинейно, что это заставило госпожу Абандандо все понять, и она разрыдалась. Доктор Кеннеди пожал плечами. Этим крестьянам ничего не втолкуешь. В то же время он почувствовал грубую правду в замечании этого человека. Его роль закончена. Так же изысканно вежливо он сказал:
       – Подождите, пожалуйста, пока сестра не позволит вам войти, она должна
сделать то, что необходимо для пациента.
И он ушел от них по коридору, размахивая полами своего белого халата.
       Сестра вернулась в палату, и они остались ждать. Наконец, она снова вышла и,
придержала дверь, дав им войти. Она прошептала:
       – Он бредит от боли и жара, постарайтесь не волновать его. И вы все, кроме его жены, можете побыть с ним только несколько минут.
       Она узнала Джонни Фонтена, когда он проходил рядом с ней, и глаза ее
широко раскрылись. Тот слабо улыбнулся ей в ответ, и она взглянула на него с откровенным призывом. Джонни записал ее адрес на будущее, а потом зашел вслед за остальными в палату к больному.
       Дженко Абандандо вел длинный бой со смертью, и теперь, побежденный, он
лежал без сил на поднятом изголовье кровати. Он истощал до самых костей, а то, что раньше было буйными, черными волосами, превратилось в жалкие свалявшиеся пучки. Дон Корлеоне весело воскликнул:
       – Дженко, дорогой друг, я привел к тебе своих сыновей уважить тебя, вот, смотри, даже Джонни, прямо из Голливуда.
       Умирающий благодарно поднял на Дона свой горячечный взгляд. Он дал молодым людям пожать их крепкими руками свою костлявую ладонь. Его жена и дочери выстроились вдоль кровати, по очереди целуя его в щеку и беря его за другую руку.
       Дон сжал руку своему старому другу. Он успокаивающе сказал:
       – Давай, поправляйся, и мы вместе возьмем поездку обратно в Италию, в нашу старую деревню. Сыграем в boccie* (*игра в шары) перед винной лавкой, как наши отцы до нас.
       Умирающий отрицательно покачал головой. Он дал знак молодым людям и своей семье отойти от кровати и своей костлявой клешней быстро схватил Дона. Он пытался говорить. Дон наклонил голову, а потом сел на стул у кровати. Дженко Абандандо бормотал что-то об их детстве. Потом его черные, как смоль, глаза стали хитрыми. Он что-то зашептал. Дон склонился ближе. Люди в комнате удивленно смотрели на слезы, которые капали с лица Дона Корлеоне, когда он кивал головой. Дрожащий голос стал сильнее и заполнил собой всю комнату. Мучительным, нечеловеческим усилием, Абандандо поднял голову с подушки, глаза пустые, и указал костлявым пальцем на Дона:
       – Крестный отец, крестный отец, - воскликнул он, ничего не видя, - спаси меня от смерти, умоляю тебя. Мясо горит у меня на костях, и чувствую, как черви выедают мой мозг. Вылечи меня, крестный отец, ты можешь, осуши слезы моей несчастной жены. Детьми мы вместе играли в Корлеоне, а теперь ты позволишь мне умереть, чтобы я попал в ад за свои грехи.
       Дон молчал. Абандандо сказал:
       – Сегодня день свадьбы твоей дочери, и ты не можешь мне отказать.
       Дон говорил тихо и серьезно, проникая сквозь этот богохульный бред:
       – Дружище, - сказал он. - Такой силой я не обладаю. Обладай я такой силой, я
был бы милосерднее бога, поверь мне. Но не бойся смерти и не бойся ада. Я
закажу по тебе мессу каждое утро и каждый вечер. Твоя жена и дети будут молиться за тебя. Как сможет бог наказать тебя после стольких призывов к милости?
       На костлявом лице появилось выражение хитрости, неуместное здесь. Абандандо лукаво спросил:
       – Значит, это уже улажено?
       Когда Дон ответил, тон его был холодным и резким:
       – Ты богохульствуешь. Смирись.
       Абандандо снова упал на подушку. Дикий блеск надежды исчез в его глазах.
Сестра вернулась в палату и принялась бесцеремонно выгонять посетителей. Дон встал, но Абандандо протянул к нему руку:
       – Крестный отец, - сказал он. - Останься здесь и помоги мне встретить смерть.
Быть может, если она увидит тебя, она испугается и оставит меня в покое. А может быть, ты замолвишь за меня словечко, потянешь за ниточку, а? – Умирающий подмигнул, как бы подразнивая Дона, теперь уже не всеръез. - Ведь вы кровные братья. - Потом, как бы испугавшись, что Дон обидится, он крепко схватил его за руку. - Останься со мной. Позволь мне держать твою руку. Мы проведем этого ублюдка, как провели остальных. Крестный отец, не изменяй мне.
       Дон дал присутствующим знак выйти из палаты. Все вышли. Он положил сморщенную руку Абандандо в свои широкие ладони. Мягко и нежно утешал он друга, будто они ждали смерть вместе. Будто Дон и вправду мог выхватить жизнь Дженко Абандандо обратно у этого самого подлого и преступного предателя человека.

********

       День собственной свадьбы прошел для Конни Корлеоне хорошо. Карло Ричи, подстегиваемый содержимым кошелька невесты, в котором оказалось более двадцати тысяч долларов, исполнил роль жениха грамотно и бодро. Невеста, однако, рассталась со своей невинностью с гораздо большей охотой, нежели она рассталась с кошельком. Чтобы получить последнее, он поставил ей синяк под глазом.

       Люси Манчини ждала у себя дома звонка от Сонни Корлеоне, будучи уверена,
что он попросит ее о встрече. Наконец, она позвонила к нему домой, но, услышав женский голос, повесила трубку. Она никак не могла знать, что на свадьбе почти все заметили, как она и Сонни отсутствовали в те роковые полчаса, и что уже поползли слухи о том, что Сонни нашел себе новую жертву. Что он "обработал" свадебную подружку своей собственной сестры.

       У Америго Бонасера был ужасный кошмар. Во сне он видел, как Дон Корлеоне в фуражке, комбинезоне и тяжелых перчатках сгружает прошитые пулями трупы перед входом его похоронного бюро и кричит: "Помни, Америго, никому ни слова, и этих – зарыть быстро ". Он застонал так громко и протяжно, что жене пришлось растормошить его.
- Ну что ты за мужчина такой,- проворчала она,- видеть кошмары сразу после свадьбы.
       Поли Гатто и Клеменца проводили Кей Адамс к ее гостинице "Нью-Йорк Сити". Большую шикарную машину вел Гатто. Клеменца сел на заднее сиденье, а Кей уступил переднее место рядом с водителем. Кей нашла обоих мужчин дико экзотичными. Их речь была ярко бруклинской, и они относились к ней с преувеличенной вежливостью. По дороге она беззаботно болтала с обоими мужчинами и была поражена тем, что они говорили о Майкле с несомненной симпатией и уважением. А ведь он пытался ее уверить, что является чужим в мире своего отца. Теперь Клеменца своим хриплым гортанным голосом убеждал ее, что "старик" считает Майка лучшим из своих сыновей, тем, кто унаследует семейное дело.
       – А что это за дело? – непринужденно спросила Кей.
       Поли Гатто мельком взглянул на нее поворачивая руль. Сзади нее Клеменца спросил удивленным тоном:
       – А разве Майк не рассказывал? Господин Корлеоне - крупнейший в Штатах импортер итальянского оливкового масла. Теперь, когда война кончилась, компания может по-настоящему разбогатеть. Ему нужен такой умный парень, как Майк.

       В гостинице Клеменца настоял на том, чтобы проводить Кей до портье. Когда она запротестовала, он сказал просто:
       – Босс сказал удостовериться, что вы добрались домой без проблем. Я обязан так сделать.
       Когда она взяла ключи от комнаты, он проводил ее до лифта и подождал, пока она вошла. На прощание она помахала Клеменца рукой, улыбнулась и удивилась, когда он с искренней симпатией улыбнулся ей в ответ. Она уже не видела, как он вернулся обратно к портье и спросил:
       – Под каким именем она здесь зарегистрировалась?
       Портье неприветливо посмотрел на Клеменца. Клеменца катнул в сторону портье скомканную в шарик зеленую банкноту, что держал в руке, тот подхватил его и немедленно ответил:
       – Госпожа Корлеоне.
       Уже в машине, Поли Гатто сказал:
       – Милая дама.
       Клеменца проворчал:
       – Майк ее обрабатывает. – "Если, конечно", - подумал он, - "они не женаты на самом деле".
- Подхвати меня рано утром, - сказал он Поли Гатто. - У Хагена имеется для нас какое-то дело, которое надо сделать немедленно.

********

       Была уже глубокая воскресная ночь, когда Том Хаген смог, наконец, поцеловать на прощание жену и поехать в аэропорт. Имея особое разрешение на посадку вне очереди (подарок в знак благодарности от старшего офицера по персоналу Пентагона) он без проблем сел на самолет в Лос-Анжелес.

       Это был тяжелый, но приносящий удовлетворение день для Тома Хагена. Дженко
Абандандо умер в три часа утра, и когда Дон Корлеоне вернулся из больницы, он уведомил Хагена, что теперь он уже официально новый Consigliere семьи. Это означало, что Хаген может быть уверен, что он будет очень богатым человеком, не говоря уже насколько могущественным.

       Дон нарушил многолетнюю традицию. Consigliere всегда был чистокровным
сицилийцем и то, что Хаген вырос как член семьи Дона не имело значения для этой традиции. Это было вопросом крови. Только сицилийцу, рожденному следовать ormerta, закону молчания, можно доверить ключевую должность Consigliere.
       Между главой семьи, Доном Корлеоне, который диктовал политику, и исполнительным уровнем, людьми, которые практически выполняли указания Дона, существовало еще три прослойки, или буфера. Таким образом, ничего не могло быть прослежено до вершины пирамиды. Если только Consigliere не обернется предателем.
Этим воскресным утром Дон Корлеоне дал точные указания насчет того, что должно быть сделано тем двум парням, которые избили дочь Америго Бонасера. Но дал он эти указания будучи с Томом Хагеном наедине. Позднее, тем же днем, Хаген, тоже наедине, без свидетелей, проинструктировал Клеменца. Клеменца, в свою очередь, сказал Поли Гатто выполнить поручение. Поли Гато теперь подберет подходящих подручных и выполнит приказ. Поли Гатто и его люди не будут знать ни с какой целью они выполняют это конкретное задание, ни от кого первоначально исходил приказ. В каждом звене этой цепи должен был появиться изменник, для того, чтобы Дон оказался запутанным в дело, и, хотя такого до сих пор не случалось, возможность всегда существует. И что следует делать, если такое случается, тоже известно. Просто, одно звено в цепи должно исчезнуть.

       Consigliere – это название уже говорило само за себя. Это консультант Дона, его правая рукой, его второй мозг. Он, также, его ближайший партнер и его ближайший друг. Во время важных поездок он ведет машину Дона, на совещаниях он подносит Дону освежающие напитки, кофе и бутерброды, свежие сигары. Ему известно все, или почти все, что известно Дону, все ячейки структуры. Он является тем единственным в мире человеком, который может привести Дона к полному краху. Но ни один Consigliere еще никогда не изменял своему Дону, во всяком случае, не в истории каждой из тех могущественных сицилийских семей, которые обосновались в Америке. Это было бы бесперспективное дело. И каждый советник знал, что если он сохранит верность, то он станет богатым, обладающим властью и снискавшим уважение. Случись с ним несчастье, о его жене и детях всегда дадут убежище и позаботятся так, как если бы он был жив и на свободе. Если он сохранит верность.

       В некоторых делах Consigliere должен действовать более явно во имя своего Дона, но, в то же время, не вмешивая своего патрона. Хаген сейчас летел в Калифорнию именно по такому делу. Он понимал, что его карьера Consigliere напрямую зависит от успеха или провала этой миссии. Получит Джонни Фонтена так желанную им роль в этом фильме про войну или не получит, по меркам семейного дела - это мелкий вопрос. Куда более важным является встреча с Виргилием Солоццо, которую Хаген назначил на следующую пятницу. Но Хаген знал, что для Дона оба эти дела являются одинаково важными, такими, решением которых должен заниматься каждый хороший Consigliere.

       Двигатель самолета растормошил у Тома Хагена его и так взбудораженное нутро, и чтобы утешить его, Том заказал у стюардессы мартини. Дон и Джонни вкратце рассказали ему о характере этого кинопродюсера, Джека Вольтца. Из всего того, что рассказал Джонни, Хаген понял, что никогда не сумеет убедить Вольтца. Но он не сомневался так же и в том, что как бы там ни было, Дон сдержит обещание, данное Джонни. Сам он здесь выступает в роли посредника и связного.
       Откинувшись на сидении, Хаген припомнил всю информацию, полученную им сегодня. Джек Вольтц был одним из трех наиболее влиятельных продюсеров в Голливуде, владелец собственной студии, с дюжиной кинозвезд на контракте. Он был членом совета по военной пропаганде при президенте Соединенных Штатов, отделение кинематографии, то есть, попросту говоря, помогал производить агитационные фильмы. Он бывал на обедах в Белом Доме. Часто он принимал Эдгара Гувера в своем доме в Голливуде. Но на самом деле это было не так внушительно, как это звучало. Все это были официальные взаимоотношения. Вольтц не обладал никакими личными политическими связями, в основном потому, что был крайним реакционером, отчасти и потому, что страдал манией величия и дикой тягой к власти, начисто отметая тот факт, что при подобном поведении легионы врагов вырастают прямо из земли.

       Хаген вздохнул. Никакого способа "прижать" Джека Вольтца. Он открыл портфель и попытался поработать с бумагами, но он слишком устал. Он заказал еще один мартини и стал размышлять о своей жизни. Он ни в чем не раскаивался. Наоборот, он чувствовал себя чрезвычайно удачливым. Как бы тони было, путь, избранный им десять лет назад, оказался правильным для него. Он преуспел, он был счастлив настолько, насколько взрослый мужчина мог реально ожидать, он находил свою жизнь интересной.
       Тому Хагену было тридцать пять лет. Это был высокий человек с коротко
остриженными волосами, очень худой и с виду ничем не примечательный. По профессии он был адвокатом, но, несмотря на то, что после экзамена на лицензию он три года занимался адвокатской практикой, работа его в семье Корлеоне не носила юридический характер.
       Когда ему было одиннадцать, он был другом одиннадцатилетнего Сонни Корлеоне. Мать Хагена ослепла и умерла, когда ему было еще десять лет. Отец Хагена, сильно пьющий, стал безнадежным алкоголиком. Трудолюбивый плотник, он ни разу в жизни не совершил ни одного бесчестного поступка. Но его пьянство разрушило семью и, в конце концов, убило его самого. Том Хаген остался сиротой, который шатался по улицам и спал в подъездах. Его младшую сестру поместили в сиротский дом, а социальные службы в 20-е годы не следили за судьбой одиннадцатилетних мальчиков, которые были настолько неблагодарны, что сбежали от их милосердия. У Хагена, к тому же, было воспаление глаза. Соседи поговаривали, что он или подхватил, или унаследовал это от матери, и, следовательно, от него можно заразиться. Его сторонились. Сонни Корлеоне, добрый и решительный одиннадцатилетний мальчик, привел своего друга домой и потребовал, чтобы того взяли в дом. Том Хаген получил тарелку горячего спагетти с маслом и густым томатным соусом, вкус которого ему не забыть никогда, потом ему дали раскладушку и постель.

       Самым естественным образом, без того, чтобы его просили или вопрос каким бы то образом обсуждался, Дон Корлеоне разрешил мальчику остаться в его доме. Дон Корлеоне сам мальчика к окулисту и воспаление глаз было вылечено. Он послал юношу в колледж, а потом на юридический факультет. И при всем при этом Дон действовал не как отец, а скорее как опекун. Не было открытых проявлений привязанности, но достаточно странно было то, что Дон Корлеоне обращался с Хагеном более деликатно, чем со своими сыновьями, не навязывал ему свою отцовскую волю. Юноша сам решил поступить после колледжа на юридический факультет. Он слышал, как дон Корлеоне однажды сказал: "Адвокат с его папкой может украсть в сто раз больше, чем человек с пистолетом". Между тем, как Фредо и Сони, к великому неудовольствию их отца, выразили желание сразу по окончании школы вступить в семейное дело. Один только Майкл продолжал учебу в колледже и на следующий день после нападения на Пирл-Харбор пошел добровольцем в морскую пехоту.
       После сдачи экзамена на адвокатскую лицензию Хаген женился, обзавелся собственной семьей. Невеста была молодой итальянской девушкой из Нью-Джерси, с нечастым в те времена университетским образованием. После свадьбы, которая, само-собой, состоялась в доме Дона Корлеоне, Дон предложил Хагену поддержку в любом начинании, что он захочет, посылать ему клиентов, оборудовать его кабинет, начать операции с недвижимостью.
       Том Хаген почтительно склонил голову и сказал Дону:
       – Я хотел бы работать на тебя.
       Дон был удивлен, хотя ему и было приятно:
       – А ты знаешь, кто я? - спросил он.
       Хаген утвердительно кивнул головой. На самом деле он не знал о степени влияния Дона, тогда, во всяком случае. На самом деле он не знал этого и в последующие десять лет, до тех пор, пока не стал исполняющим обязанности Consigliere после того, как заболел Дженко Абандандо. Но он утвердительно кивнул и посмотрел Дону прямо в глаза.
       – Я буду работать на тебя так же, как и твои сыновья, - сказал Хаген, имея виду работать с полной преданностью, с полным приятием Дона как отцовского божества. Дон, с тем пониманием, которое уже тогда было основанием для легенд о его величии, впервые выказал отцовскую любовь к юноше, впервые с тех пор, когда он пришел в его дом. Он распростер руки и обнял Хагена, и потом относился к нему, как к настоящему сыну, хотя время от времени и говорил: "Никогда, Том, не забывай своих родителей", будто напоминая это себе так же как и Хагену.
       Ни в коем случае Хаген не мог бы их забыть. Его мать, инертная, почти слабоумная, была настолько заезжена анемией, что была не в состоянии не то что на самом деле любить своих детей, но даже сделать вид. Отца Хаген ненавидел.
Слепота матери перед ее смертью ужасала его, и его воспаление глаз было для него как перст судьбы. Он был уверен, что скоро ослепнет. После смерти отца одиннадцатилетний разум Хагена странным образом надломился. Он стал бродить по улицам как животное, ожидая смерти, пока в один прекрасный день Сонни не нашел его спящим в подъезде и не привел его к себе домой. То, что произошло после этого, было чудом. Но годы потом в кошмарах ему снилось, как он вырос слепым, бредет, постукивая белой палочкой, за ним бредут его слепые дети, постукивая своими маленькими белыми палочками, бредут и просят милостыню на улицах. Как-то утром, когда он проснулся, то образ Дона Корлеоне все еще стоял у него перед глазами, и впервые в своей сознательной жизни он почувствовал себя в безопасности.

       Но Дон настоял, чтобы он потратил три года на общую юридическую практику, помимо своих обязанностей в семейном деле. Позднее этот опыт оказался бесценным, а кроме того, стер всякие сомнения в сознании Хагена по поводу работы на Дона Корлеоне. Два года стажировки он провел работая в известной юридической фирме, которая специализировалась на уголовных делах и находилась под некоторым влиянием Дона. Было очевидно, что у него склонность к этому разделу юриспруденции. Он проявил себя хорошо, и после того, как полностью перешел на службу в семейное дело, Дон Корлеоне не мог ни в чем его упрекнуть ни разу на протяжении последующих шести лет.

       Когда его назначили исполняющим обязанности Consigliere, другие влиятельные сицилийские семьи заносчиво назвали семью Корлеоне "ирландской бандой". Это удивило Хагена. В то же время он понял, что он никогда не может надеяться стать наследником Дона в качестве главы семейного дела. Но он был доволен. Это никогда не было его целью, так как подобное устремление было бы проявлением неуважения к благодетелю и его " кровному" семейству.

******

       Было еще темно, когда самолет приземлился в Лос-Анжелесе. Хаген зарегистрировался в гостинице, принял душ, побрился, посмотрел, как светало над городом. Он заказал завтрак и газеты в комнату и расслабился в ожидании своей встречи, которая была назначена на десять часов с Джеком Вольтцем. Встреча, которую, на удивление, оказалось несложно организовать.

За день до этого Хаген позвонил наиболее влиятельному в профсоюзе кинематографистов человеку по имени Билли Гофф. Следуя указаниям Дона Корлеоне, Хаген сказал Гоффу, чтобы устроил на следующий день встречу для Хагена и чтобы позвонил Джеку Вольтцу, и что он должен намекнуть Вольтцу, что если Хаген останется недоволен результатами встречи, то в студии может случиться забастовка. Через час Гофф позвонил ему. Встреча состоится в десять часов утра. Вольтц понял намек относительно возможной забастовки, но, сказал Гофф, особого впечатления это на него не произвело. Он добавил:
       – Если и в самом деле дойдет до этого, мне придется самому поговорить с Доном.
       – Если до этого дойдет, Дон с тобой поговорит, - ответил Хаген. Говоря это, он старался не давать никаких обещаний. Его не удивило то, что Гофф с такой готовностью пошел навстречу желаниям Дона. Хотя технически владения "семейства" не выходили за пределы Нью-Йорка и его окрестностей, но своего могущества Дон Корлеоне достиг, благодаря помощи, оказанной им руководителям профсоюзов. Многие из них были ему все еще чем-то обязаны.
       Но то, что встреча была назначена на десять часов, было плохим знаком. Это означало, что Хаген будет первым в списке визитеров и что он не будет приглашен на обед. Это значило, что Вольтц его недооценивает. Угрозы Гоффа были недостаточно сильными, возможно потому, что регулярно получает от Вольтца подачки. Иногда то, что Дону удавалось оставаться в тени шло в ущерб семейному делу, поскольку его имя ничего не говорило людям внешнего круга.
       
Его расчет оказался верным. Вольтц продержал его в приемной около получаса после назначенного времени. Хагена это не волновало. Приемная была шикарная, очень удобная, а на сливового цвета диване напротив него сидела девочка такой красоты, какую Хаген в жизни не видел. Ей было не более одиннадцати-двенадцати лет и одета она была просто, но дорого, как взрослая женщина. У нее были сказочные золотые волосы, огромные, синие, как море, глаза и рот цвета свежей малины. За ней присматривала женщина, видимо - мать, которая сверлила Хагена таким высокомерным взглядом, что ему хотелось залепить ей пощечину. "Девочка - ангел, а мать - дракон", - подумал Хаген, холодно взглянув на нее в ответ.
       Наконец, вошла красиво одетая толстая женщина средних лет и повела Хагена
через вереницу комнат в кабинет продюсера. Хагена впечатлила красота комнат и красота работающих в них людей. Он улыбнулся. Все это были хитрецы, которые пытались протиснуться в мир кино заняв конторскую должность, но большинство из них будет работать в этих комнатах до конца жизни, или до тех пор, пока не признают свое поражение и не вернутся в свои родные городки.

       Джек Вольтц был высоким крепко сбитым человеком с большим животом, почти незаметным под его искусно сшитым костюмом. Хаген знал о его жизни. В десять лет Вольтц таскал пустые пивные бочки и тележки в Ист-Сайде. В двадцать лет он помогал своему отцу выжимать соки из закройщиков. В тридцать лет оставил Нью-Йорк двинулся на запад, вложив деньги в синематограф и первые "живые картинки". В сорок восемь лет Вольтц был одним из самых влиятельных киномагнатов Голливуда, грубый, плотоядный, ненасытный волк, разоряющий беззащитные стада молоденьких старлеток. В пятьдесят лет он преобразился. Он стал брать уроки словесности, научился одеваться у камердинера-англичанина и научился вести себя в обществе у дворецкого-англичанина. После смерти первой жены он женился на очень красивой актрисе с мировым именем, которая не любила сниматься. Теперь, в шестьдесят лет, он собирал картины старых мастеров, являлся членом консультационного совета при президенте, учредил многомиллионный фонд своего имени для поддержки искусства в кинематографе. Его дочь вышла замуж за английского лорда, а сын женился на итальянской принцессе.
       Его новой страстью, как подобострастно писали в разделе кино все газеты Америки, были собственные беговые лошади, на которых он истратил около десяти миллионов долларов в прошлом году. Он вызвал сенсацию покупкой знаменитого английского скакуна Хартума за невероятную цену в шестьсот тысяч долларов, а затем заявил, что непобедимый скакун уходит с дорожки и будет использоваться как племенной жеребец исключительно на конезаводе Вольтца.

       Он принял Хагена вежливо, его красивое, загорелое, тщательно выбритое лицо исказилось гримасой, которая должна была означать улыбку. Несмотря на все потраченные деньги, несмотря на уход высокопрофессиональных косметологов, ему не удалось скрыть свой возраст: кожа на его лице казалась сшитой из лоскутков. Но была бурная энергия в его движениях и была у него, также как и у Дона Корлеоне, аура человека, обладающего абсолютной властью в том мире, в котором он живет.

       Хаген приступил прямо к сути. Что его послал друг Джонни Фонтена. Этот самый друг, человек очень влиятельный, обещает мистеру Вольтцу свою благодарность и вечную дружбу, если мистер Вольтц окажет ему небольшую услугу. Небольшая услуга заключается в том, что Джонни Фонтена получит роль в новом фильме про войну, который студия должна начать на следующей неделе.

       Лоскутное лицо было бесстрастно и вежливо.
       – Какое одолжение может оказать мне твой друг? - спросил Вольтц. В его голосе чувствовался оттенок снисходительности.

       Хаген не отреагировал на снисходительность. Он пояснил:
       – У вас назревает производственный конфликт. Мой друг может гарантировать, что этот конфликт исчезнет. У вас один из ведущих актеров, который приносит студии огромные доходы, только что перешел от марихуаны к героину. Мой друг может гарантировать, что этот актер больше не достанет героина. Ну, и если со временем возникнут другие мелкие неприятности, то один звонок мне сможет решить эти проблемы.

Джек Вольтц слушал это, будто это был детский лепет. Затем он резко сказал, как говорили на Ист-Сайде:
- Ты что, пытаешься на меня давить?

Хаген спокойно ответил:
- Вовсе нет. Я пришел попросить услугу для друга. Я пытаюсь объяснить, что это не принесет вам никакого ущерба.

Будто по желанию, лицо Вольтца превратилось маску гнева. Рот искривился, его крашеные черным тяжелые брови нарисовали, как на заказ, толстую линию над его пылающими глазами. Он перегнулся через стол к Хагену:
- Ну, хорошо, сукин сын лощеный, я тебе прямо скажу, тебе и твоему боссу, кто бы он там ни был. Джонни Фонтена никогда не получит роль в этом фильме. И меня не волнует, как много макаронников из числа прихвостней мафии выползет из щелей.
Он откинулся назад.
- Один совет, мой друг. Эдгар Гувер, полагаю, вы слышали о нем,- Вольтц язвительно улыбнулся,- это мой близкий друг. Если я только дам ему знать, что мне угрожали, то вы, парни, даже не узнаете, что вас прихлопнуло.

Хаген терпеливо слушал. Он ожидал лучшего от человека такого уровня. Как могло случиться, что человек, проявляющий такую глупость, мог вырасти до главы компании, которая стоит сотни миллионов? С некоторых пор Дон стал искать новые области для капиталовложений, так что здесь было о чем подумать, и если лучший ум в этой отрасли настолько туп, то кино могло бы быть такой областью. Само оскорбление не обеспокоило его вовсе. Хаген учился искусству ведения переговоров у самого Дона. "Никогда не злись", - поучал Дон, - "никогда не угрожай. Растолкуй людям". Слово "растолковать" звучало по-итальянски гораздо лучше, ragione, обращаться к разуму. Это было искусство не обращать внимания на оскорбления, на угрозы, подставить другую щеку. Хаген видел раз, как Дон сидел за столом переговоров около восьми часов, глотая оскорбления, пытаясь убедить печально известного и много мнившего о себе держиморду переменить свои методы. В конце восьмого часа Дон Корлеоне всплеснул руками с безнадежным видом и сказал другим людям за столом: "Этому парню невозможно ничего растолковать", и гордо покинул заседание. Держиморда побледнел от страха. Были посланы эмиссары, чтобы вернуть Дона в комнату. Соглашение было достигнуто, но через два месяца держиморда был застрелен у своего брадобрея.

Так что Хаген начал снова, самым обычным тоном.
- Посмотрите на мою визитку, - сказал он. - Я адвокат. Разве я стал бы сам лезть в петлю? Разве я произнес хоть одно угрожающее слово? Позвольте лишь сказать, что я готов пойти на любые ваши условия, чтобы Джонни Фонтена получил эту роль. Я думаю, что уже предложил хорошую плату за такую маленькую услугу. Услугу, которая никак не противоречит вашим интересам. Напротив. Джонни говорил мне, что вы сами признаете, что он идеально подходит для этой роли. И позвольте сказать, никто бы ничего не просил, если бы это было бы не так. Более того, если вы опасаетесь насчет своего вложения, то мой клиент готов сам финансировать этот фильм. И я хотел бы, чтобы было абсолютно ясно. Мы понимаем, что ваше нет – это нет. Никто не может вас заставить, ни даже попытаться. Мы знаем о вашей дружбе с мистером Гувером, и, могу добавить, мой шеф уважает вас за это. Он очень ценит эти взаимоотношения.

 Вольтц чиркал огромной, разукрашенной красными перьями ручкой. При упоминании денег его интерес оживился и он перестал чиркать. Он высокомерно заметил:
- У этого фильма бюджет в пять миллионов.

Наген присвистнул, чтобы показать, что это его впечатлило. Затем он как бы невзначай сказал:
- У моего шефа есть много друзей, готовых субсидировать его идеи.

В первый раз Вольтц, казалось, стал воспринимать все это всерьез. Он стал изучать визитку Хагена.
- Я никогда о вас не слышал, - сказал он. - Я знаю большинство крупных нью-йоркских адвокатов, но вы, черт, кто такой?

- Я и представляю одну из таких крупных фирм,- сухо сказал Хаген. – Только я веду всего одно дело.
Он поднялся.
- Не буду больше занимать ваше время.
Он протянул руку и Вольтц пожал ее. Хаген сделал несколько шагов по направлению к двери, но снова обернулся к Вольтцу.
- Я понимаю, что вам приходится иметь дело со многими людьми, которые пытаются выглядеть более значимыми, чем они есть на самом деле. В моем случае, как раз наоборот. Почему бы вам не осведомиться обо мне у наших общих друзей? Если это вас переубедит, позвоните мне в отель.
Затем добавил.
- Вам, может, покажется это невероятным, но мой клиент мог бы сделать то, что даже мистер Гувер счел бы выше своих сил.
 Он увидел, как глаза кинопродюсера сузились. До Вольтца, наконец, стало доходить.
- Кстати, мне очень нравятся ваши фильмы, - сказал Хаген самым льстивым тоном, на который он только был способен. – Я думаю, вы и впредь будете делать их хорошо. Они нужны стране.

Ближе к полудню Хагену позвонила секретарша продюсера и сказала, чот примерно через час за ним приедет машина, чтобы отвезти его в загородный дом мистера Вольтца на обед. Она сказала, что поездка возьмет около трех часов, но в машине будет бар и кое-какая закуска. Хаген знал, что сам Вольтц проделает переезд на своем частном самолете, и удивился, что его не пригласили на полет. Секретарша вежливым тоном добавила:
- Мистер Вольтц советует взять ваши вещи, а утром он доставит вас прямо в аэропорт.
- Я так и сделаю, - сказал Хаген.
Это тоже было странно. Откуда Вольтц знал, что он возвращается в Нью-Йорк утренним рейсом? Он обдумал это с минуту. Самое вероятное объяснение – это что Вольтц посадил ему на хвост частного детектива, чтобы собрать всю возможную информацию. Тогда Вольтц наверняка знает, что он представляет Дона, а это значит, что тот знает что-то про Дона, а это, в свою очередь, значит, что теперь Вольтц готов принять все это дело всерьез. Хаген подумал, что чего-то он все-таки добился. А, может, Вольтц умнее, чем он показался утром.

*********

Дом Джека Вольтца выглядел как неправдоподобная декорация к фильму. Это был колониального типа особняк, опоясанный ездовыми дорожками с перемешанной черной грязью, конюшнями, пастбищами для табунов. Ограды, цветники и лужайки были ухожены, словно ногти кинозвезды.

Вольтц приветствовал Хагена на остекленной охлаждаемой веранде. Продюсер был одет по-домашнему, в голубую шелковую рубашку с открытым воротом, горчичного цвета штаны, мягкие кожаные сандалии. Обрамленное этими цветными и богатыми тканями, его лоскутное жесткое лицо выглядело отталкивающе. С приготовленного подноса он подал Хагену большой бокал мартини и один взял себе. Выглядел он гораздо дружелюбнее, чем днем. Он положил руку Хагену на плечо и сказал:
- У нас есть немного времени до обеда, пойдем, посмотрим на моих лошадей.
Пока они шли к конюшням, он сказал:
- Я проверил тебя, Том. Ты должен был мне сказать, что твой шеф – Корлеоне. Я думал, что ты просто третьесортный жулик, которого Джонни отправил, чтобы надуть меня. Но меня не надуешь. Не то, чтобы я искал себе врагов, мне это ни к чему. Но, давай пока просто расслабимся. Мы поговорим о делах после обеда.

Странно, но Вольтц оказался действительно гостеприимным хозяином. Он объяснял свои последние методы, нововведения, которые, как он надеялся, сделают его конезавод лучшим в Америке. Конюшни были оборудованы пожаротушением, санитарными системами высшего уровня, охранялись особыми приборами безопасности под наблюдением частых охранников. Под конец Вольтц подвел его к стойлу с огромной бронзовой табличкой, прикрепленной снаружи. На табличке было имя "Хартум".
Конь в стойле, даже на дилетантский взгляд Хагена, был прекрасен. Хартум был весь масти черного агата, за исключением белого ромбовидного пятна на его огромном лбу. Его большие карие глаза сверкали как золотые яблоки, черная кожа на упругом теле блестела как шелк. Вольтц сказал с детской гордостью:
- Лучшая беговая лошадь в мире. Я купил его в прошлом году в Англии за шесть сотен косых. Готов поспорить, что даже русский царь никогда не платил так много за одну лошадь. Но я не собираюсь выставлять его на бега, я оставлю его на племя. Я устрою лучший завод беговых лошадей, какой только знала эта страна.
Он похлопал коня по гриве и мягко окликнул: "Хартум, Хартум". Была неподдельная любовь в его голосе, и конь это чуял. Вольтц сказал Хагену:
- Я, знаешь, хороший наездник, но впервые я сел в седло когда мне было пятьдесят.
Он засмеялся.
- Наверное, какой-то казак в России изнасиловал одну из моих бабушек, и во мне течет его кровь.
Он почесал Хартуму живот и сказал с искренним восхищением:
- Ты только посмотри на этот член. Вот мне бы такой.
К обеду они вернулись в особняк. Им прислуживали три официанта во главе с дворецким, скатерть прошита золотой нитью, столовые приборы из серебра, но еду Хаген нашел посредственной. Вольтц очевидно жил один и, также очевидно, не являлся человеком, который придает значение пище. Хаген подождал, пока они оба не закурили по огромной гаванской сигаре, прежде чем спросил:
- Так Джонни получит роль или нет?

- Я не могу,- сказал Вольтц,- я не могу вставить Джонни в этот фильм, даже если бы хотел. Все контракты со всеми актерами уже подписаны и на следующей неделе уже застрекочут камеры. Я не могу ничего изменить.

Хаген сказал напрямую:
- Мистер Вольтц, с людьми, стоящими у руля, для того и имеют дело, чтобы подобные отговорки не имели места. Вы можете сделать все что вам угодно.
Он пыхнул сигарой.
- Или вы не верите, что мой клиент сможет сделать то, что обещает?

Вольтц сухо сказал:
- Я верю, что меня ожидает конфликт с профсоюзом. Гольф, этот сукин сын, звонил мне насчет этого и говорил со мной так, что никогда не догадаешься, что я плачу ему втихаря сто тысяч в год. И я верю, вы можете отвадить от героина этого пидара на главной роли в моем фильме. Но мне на это плевать, и мне хватит средств на мой собственный фильм. Но я ненавижу этого ублюдка, Фонтена. Скажи своему боссу, что это единственное одолжение, которое я не могу оказать, но он может обратиться ко мне с чем угодно другим. Вообще с чем угодно.

"Ах ты подлый ублюдок", - подумал Хаген, "какого же черта ты меня сюда притащил? У продюсера что-то на уме".
Хаген холодно сказал:
- Я думаю, вы не понимаете ситуацию. Мистер Корлеоне приходится Джонни Фонтена крестным отцом. Это очень близкое, очень духовное религиозное родство.
При упоминании религии Вольтц склонил голову в знак уважения. Хаген продолжал:
- Итальянцы шутят, что мир так жесток, что нужно два отца, чтобы позаботились о человеке, поэтому и есть у них крестный отец. С тех пор, как отец Джонни умер, мистер Корлеоне еще более глубоко ощущает свою ответственность. А насчет того, чтобы обратиться к вам еще раз, так мистер Корлеоне весьма обидчив. Он никогда не просит второе одолжение, если ему отказали в первом.
Вольтц пожал плечами:
- Сожалею. Ответ все равно "нет". Но пока ты здесь, сколько мне будет стоить, чтобы уладить эту проблему с профсоюзом. Наличными. Прямо сейчас.

Для Хагена это было разгадкой зачем Вольтц потратил на него так много времени, хотя заранее решил не давать Джонни роль. И эта встреча не могла этого изменить. Вольтц чувствовал себя в безопасности, он не боялся могущества Дона Корлеоне. И, разумеется, Вольтц со своими политическими связями, со своим знакомством с шефом ФБР, со своим везением и сосвоей абсолютной властью в киноиндустрии не чувствовал никакой угрозы со стороны Дона Корлеоне. Любому здравомыслящему человеку, даже и Хагену, могло бы показаться, что Вольтц правильно оценил свое положение. Если он был готов оплатить убытки, которые могла нанести стачка, то он был неуязвим для Дона. Только одна вещь была неверной во всем расчете. Дон Корлеоне пообещал своему крестному сыну что тот получит роль, а Дон Корлеоне никогда, насколько знал Хаген, не нарушал своего слова в подобных делах.
Хаген спокойно сказал:
- Вы заведомо неверно понимаете меня. И пытаетесь приписать мне соучастие в вымогательстве. Мистер Корлеоне обещал просто в знак дружбы замолвить за вас слово по поводу этой стачки, в ответ на вашу благосклонность к его протеже. Просто дружеский обмен влиянием, не более. Но вы, как я вижу, не воспринимаете меня всерьез. Я лично думаю, что вы делаете ошибку.
Вольтц словно ждал подходящего момента чтобы выйти из себя.
- Я отлично понимаю,- сказал он, - это стиль мафии, не так ли? Масляные да сладкие речи, а на самом деле это вы мне угрожаете. Так я прямо скажу. Джонни Фонтена никогда не получит эту роль, хотя он и идеально на нее подходит. И это сделало бы из него звезду первой величины. Но он никогда не станет звездой, потому что я ненавижу этого красненького щенка и я вышвырну его из мира кино. И я скажу тебе почему. Он завалил одну из моих самых многообещающих протеже. Пять лет она у меня занималась с учителями: пение, танцы, актерское мастерство; я потратил сотни тысяч долларов. Я хотел сделать ее звездой. Я тебе даже больше скажу, чтобы показать тебе, что я не жестокосердный человек, что это не только доллары и центы. Эта девка бала красива, лучшая задница, которую я когда-то имел, а я их имел по всему свету. Она могла тебе отсосать, как водяная помпа. И тут появляется Джонни, со своим масляным голосом и итальянским шармом и она сбегает. Она все бросает, просто чтобы я выглядел нелепо. А человек в моем положении, мистер Хаген, не может себе позволить выглядеть нелепо. Я обязан расквитаться с Джонни.

Впервые Вольтцу удалось удивить Хагена. Ему казалось невообразимым, что взрослый влиятельный человек позволяет таким мелочам влиять на свои суждения в делах, да еще и в делах такой важности. В мире Хагена, в мире семейства Корлеоне, физическая красота, сексуальная притягательность женщины, не имела даже малейшего веса в обыденных вопросах. Это было частное дело, исключая, конечно, вопросы брака или чести семьи. Хаген решил сделать последнюю попытку.

- Вы совершенно правы, мистер Вольтц.- сказал Хаген. – Но настолько ли значительна ваша обида. Я думаю, вы не понимаете насколько важно это малюсенькое одолжение для моего клиента. Мистер Корлеоне держал маленького Джонни на своих руках, когда его крестили. Когда умер отец Джонни, то мистер Корлеоне возложил на себя родительские обязанности. Конечно, очень многие люди, которые хотят проявить уважение или в благодарность за помощь, которую он им оказал, называют его "крестным отцом". Мистер Корлеоне никогда не бросал своих друзей в беде.

Вольтц резко встал.
- Я слышал достаточно. Бандиты не дают мне приказы, это я им даю приказы. Если я сейчас кое-куда позвоню, то ты проведешь ночь в тюрьме. И если этот громила из мафии попробует проявить силу, то он поймет, что я не тот руководитель ансамля. Да. Я тоже слышал эту историю. Слушай, твой мистер Корлеоне даже не поймет, что его стукнет. Даже если мне для этого придется задействовать мое влияние в Белом Доме.

"Кокой глупый, глупый сукин сын", удивился Хаген. "Как, черт возьми, он стал таким pezzonovante. Советник президента, глава самой большой киностудии в мире. Определенно, Дон должен заняться кинопроизводством. И этот парень принял все его сентиментальные речи за чистую монету. До него не дошел их настоящий смысл".

- Спасибо за обед и за приятный вечер,- сказал Хаген.- Не может ли кто-нибудь подвести меня в аэропорт? Я не думаю, что останусь на ночь.- Он холодно улыбнулся Вольтцу. – Мистер Корлеоне такой человек, он желает знать о плохих новостях немедленно.

Ожидая машину на залитой светом колоннаде усадьбы, Хаген увидел двух женщин, которые собирались сесть в уже стоящий у подъезда длинный лимузин. Это была красивая двенадцатилетняя белокурая девочка с матерью, которую он видел этим утром у Вольтца в офисе. Но сейчасее красиво очерченный рот, казалось, был размазан в розовую толстую массу. Ее голубые глаза были подернуты дымкой, а когда она шла вниз по лестнице к открытым дверцам машины, то ее длинные ноги заплетались, словно у хромого жеребенка. Мать поддерживала ее, помогая ей сесть в машину и шипела ей на ухо какие-то указания. В повороте мать украдкой бросила на Хагена взгляд, и он увидел в ее глазах жгучий ястребиный триумф. Затем она тоже исчезла в машине.

Поэтому-то ему и не предложили лететь вместе из Лос-Анжелеса, подумал Хаген. Вместе с кинопродюсером летели девочка и ее мать. Это дало Вольтцу достаточно времени расслабиться перед обедом и обработать малолетку. И в таком мире Джонни хочет жить? Ну, удачи ему и удачи Вольтцу.

*************
Поли Гато ненавидел внезапные задания, особенно, когда это было связанно с насилием. Он предпочитал планировать все заранее. А такие вещи, как сегодня, даже если речь идет о сопляках, могут обернуться серьезной проблемой, если кто-то сделает ошибку. Теперь, потягивая свое пиво, он поглядывал в сторону, наблюдая как два молодых сопляка болтают с двумя шлюшками у стойки бара. Об этих двух сопляках Поли Гато знал все. Их звали Джерри Вагнер и Кевин Мунэн. Оба они были лет двадцати, хороши собой, темноволосые, высокие, стройные. Оба через две недели должны были уезжать в колледж, у обоих были отцы со связями в политических кругах и это, вместе с их положением студентов, освободило их от военного призыва. Оба были осуждены условно за избиение дочери Америго Бонасера. "Гнусные ублюдки", - подумал Поли Гатто. Уклоняются от призыва, нарушают условия освобождения распивая пиво после полуночи, волочатся за шлюхами. Сопляки. Поли Гатто и сам получил отсрочку от призыва, потому что его доктор приложил к повестке справку о том, что его пациент, мужского пола, белый, двадцати шести лет, неженатый, проходит курс лечения электрошоком в связи с душевным заболеванием. Все, конечно, придумано, но Поли Гатто чувствовал, что заслужил освобождение от призыва. Это освобождение организовал Клеменца после того, как Гатто "сделал кости" по делам семьи.

Это Клеменца сказал ему, что это с этим делом надо поспешить, прежде чем пани уедут в колледж. Гатто удивлялся, мол, какого черта это должно быть сделано именно в Нью-Йорке. Клеменца всегда дает какие-то дополнительные указания вместо того, чтобы просто сказать что сделать. Теперь, если эти две шлюшки выйдут вместе с сопляками, то еще одна ночь пропадет даром.

Он услышал, как одна из девушек засмеялась и сказала: "Ты с ума сошел, Джерри? Я не собираюсь садиться с тобой ни в какую машину. У меня нет желания залететь в госпиталь как та бедная девушка". Ее голос был полон злорадного удовлетворения. Для Гатто этого хватило. Он допил свое пиво и вышел на темную улицу. Идеально. Время после полуночи. В одном только еще баре был виден свет. Все остальные магазины были закрыты. Клеменца позаботился, чтобы участковый патруль держался подальше. Патрульная машина не подъедет, пока не получит по радио сигнал, и тогда они потихоньку прибудут.

Он склонился около четырех дверного седана "Шевроле". На заднем сидении сидело два человека, почти невидимые, хотя это и были крупные парни.
- Возьмете их, когда они выйдут, - сказал Поли.

Он все еще считал, что все это было организовано чересчур поспешно. Клеменца выдал ему копии фотографий из полицейского дела, на которых были засняты рожи двух сопляков, и дал наводку на то место, куда сопляки ходят каждый вечер выпивать и снимать девок. Поли подрядил среди своих двух костоломов и указал на сопляков. Он также проинструктировал их. Не бить ни по макушке, ни по затылку, во избежание случайного фатального исхода. Помимо этого, они могут зайти так далеко, как им захочется. И он предупредил костоломов, что, мол, если эти сопляки выйдут из больницы раньше чем через месяц, то вы, ребята, вернетесь за баранку грузовика.

Два бугая вышли из машины. Оба были в прошлом боксерами, но выступали только в маленьких клубах. Сони Корлеоне устроил им небольшую ссуду, чтобы они могли жить подобающим образом. И они, естественно, жаждали проявить благодарность.

Когда Джерри Вагнер и Кевин Мунан вышли из бара, то они были в подходящем состоянии духа. Насмешки девушек уязвили их юношеское самолюбие. Поли Гатто, опершись о крыло своего автомобиля, окликнул их с дразнящим смешком:
- Эй, Казанова, клёво вас эти телки отшили.

Два парня с удовлетворением повернулись к нему. Поли Гатто выглядел как идеальная отдушина для их оскорбленного достоинства. Похожий на хорька, невысокий, хилый, да еще и умник. Они резко рванулись к нему, но мгновенно обнаружили свои руки прижатыми к спине двумя мужиками, обхватившими их сзади. В тот же момент в правую руку Поли Гатто соскользнул специально сделанный латунный кастет, обитый двухмиллиметровыми железными шипами. Удар у него был поставлен хорошо, он отрабатывал его в зале три раза в неделю. Он врезал юнцу по имени Вагнер изо всей силы прямо в нос. Человек, держащий Вагнера, поднял его на воздух и Поли крученым ударом засадил в идеально подставленный пах. Вагнер обмяк и бугай бросил его. Все это взяло не более шести секунд.

Теперь оба переключили внимание на Кевина Мунана, который попытался кричать. Человек, державший его сзади, с легкостью справлялся одной огромной мускулистой рукой. Другой рукой он обхватил Мунана за горло, не давая издать ни звука.

Поли Гатто прыгнул в машину и завел мотор. Два бугая били Мунана в живот. Они делали это с пугающей основательностью, будто у них есть целая вечность. Удары не сыпались дождем, а были размерены, как в замедленном кино, и в каждый удар вкладывался весь вес их массивных тел. Каждый замах заканчивался шлепком разрывающейся плоти. Перед Гатто мелькнуло лицо Мунана. Оно было неузнаваемо. Двое мужчин оставили Мунана лежать и вернулись к Вагнеру. Вагнер, пытаясь встать на ноги, стал звать на помощь. Кто-то вышел из бара и двум мужчинам надо было действовать быстрее. Они опрокинули Вагнера на колени. Один из них выкрутил Вагнеру руку, а пнул его в позвоночник. Раздался треск и дикий вопль Вагнера, после которого раскрылись все окна на улице. Двое мужчин двигались теперь очень быстро. Один из них поднял Вагнера, держа его за двумя руками голову словно вазу. Другой своим огромным кулаком заехал в неподвижную цель. Из бара вышли еще люди, но никто не пробовал вмешаться. Поли Гатто крикнул:
- Хватит, поехали.
Два бугая вскочили в машину и Поли рванул прочь. Кто-то мог описать машину и запомнить номера, но это было не важно. Это были ворованные калифорнийские номера, а черных седанов "Шевроле" в Нью-Йорке еще сто тысяч.