Миду

Написать о любви и найти ее.
П. Гринуэй, "Интимный дневник".

Он звал меня Миду, и хотя это было ненастоящее имя, ему было все равно - да и мне тоже. Он утверждал, что, увидев меня впервые, в его голове сразу зазвучало: "Ми-ду", и губы сами сложились и произнесли: "Ми-ду!" Я не возражала: когда я его увидела, то поняла, что мне все равно, как он будет меня звать - лишь бы звал хоть как-то.

Он был бесчеловечно, безжалостно красив. Безжалостно не потому, что красота его была жестокой, хищной и слишком ослепительной - она была всепроникающей. Когда его видишь, то хочется петь и смеяться, а когда он уходит, то внезапно понимаешь, что дышал вместе с ним, благодаря ему и теперь не знаешь, как без него это делать. Потом ты справляешься и живешь без него - но эти бездыханные секунды всегда будут душить твое горло... Он был ласково красив, потому что в нем было то чарующее обаяние, которое и дает ощущение полного счастья. Некоторые - например, Оскар Уайльд - считают, что обаяние портит настоящую красоту, но меня их мнение не волнует - как не волнует оно всех тех, кто видел этого человека хоть раз. Он был прекрасен - как Бог. Чем-то похож на молодого Алена Делона - не зря ведь там, где Делон родился, его называли молодым Богом. Такие же отчаянно-голубые глаза, которые смотрели на тебя так искренне, так нежно... как дай вам Бог... та же неотразимая, мягкая, чуть наивная улыбка. Только скулы - немного четче, рот несколько больше, волосы гораздо темнее. И отчаянно-голубые глаза...

1 июня, наша эра

Я хотела бы родиться в рассказах Гоголя - теплой украинской ночью, и чтобы через семнадцать весен такой же теплой ночью какой-нибудь парубок шептал мне: "О, моя Галю, как прекрасные твои очи! Какие они темные - как эта ноченька! Какие блестящие они - как звездочки над твоей головкой! Как глубоки очи твои, Галю, - так глубоки, как этот омут, и смотреть в них и страшно, и сладко, и сердце мое ноет, когда смотрю я в очи твои, красавица моя!"...

Я бы хотела в начале века ехать в поезде, в общем вагоне в кроваво-красной юбке и белоснежной кофте, оголяющей мои смуглые плечи. И, задирая подол рукой, ныряющей в карман, шелушить фисташки, открывая миру крепкие икры и зубы, а какой-нибудь благообразный мужчина описал бы меня в своем рассказе со всей страстью своего пера, поставив в конце дрожащих, перечеркнутых строчек коротенькое "Бунин".

И сквозь сознание сотен Мериме я хотела бы пройтись пылающей Кармен, и невинной Джульеттой продрожать на гусином пере Шекспира, и в тысяче других рассказов хотела бы я возродиться и умереть... Но вместо этого я родилась серой осенней ночью в сером дождливом мире, и мне самой было суждено писать рассказы. И в них я пыталась создать то, чего не было и быть не могло в том мире, где я родилась.
С тем, кому я добровольно отдала свою душу, я познакомилась в тихом местечке, куда уехала, чтобы написать книгу. По сути, душа моя должна была быть отдана ей, я потому и проделала такой безумный путь сквозь пустоту в поисках абсолютного спокойствия. Есть грань между сном и реальностью, которую охраняет рыцарь границ, чтобы суетность нашего мира не разрушила сладость снов. Есть грань между реальностью и мечтою, и ее охраняет такой же рыцарь, чтобы мир мечты никогда не превратился из голубого в серый. И вот, когда оба рыцаря на секунду взглянули в глаза друг другу, границы оказались свободны, и я проникла туда, куда стремилась. Это все твои выдумки, скажете вы, все неправда, и нет ничего подобного в настоящей жизни, потому что ничего подобного мы никогда не видели рядом с собой. Но что такое "настоящая жизнь"? Неужели только та, что находится рядом с нами? Мне как автору трудно судить.



7 июня, наша эра

Было так же серо и холодно, как и везде, и пляж из-за этого был почти безлюден: огромные бурые волны обгладывали песчаный берег, и никто не стремился попасть в их холодные объятья. Но я люблю такой пляж и такое море, когда никому до тебя нет дела, потому что никого и нет. "Тебе тоже нравится плавать в холодных волнах?" - спросил он, появившись из воды, оторвав меня от книги, которую я писала сразу в голове, чтобы не тратить бумагу на черновики. Да, ответила я. И этот холодный мокрый песок мне нравится больше, чем солнечный и теплый. А он посмотрел на меня своими пронзительными глазами, улыбнулся - и тогда я поняла, что с этой минуты душа моя всегда будет принадлежать только ему, что везде сердце мое будет стремиться только к нему, и лишь о нем будут теперь мои сны... но он никогда не будет принадлежать мне, потому что такой мужчина не может кому-то принадлежать, кроме самого себя и Бога. И глупо и бессмысленно будет пытаться удержать его, сделать своим - потому что отнимать его у других, у мира, было бы бесчеловечно. И от того, что боль эта сразу же пронзила меня с ног до головы и все сразу стало ясно, мне стало так спокойно, как бывает при падении в Вечность, когда даже мысль не может ни ускорить, ни замедлить его.

Он сразу назвал меня Миду и не захотел слышать даже первого звука моего настоящего имени. "Как только я увидел тебя, так в моей голове завертелось сразу: "Ми-ду, Ми-ду". Значит, это то имя, которое есть у тебя для меня", - сказал он, и мне нечем и незачем было ему возражать.

Он всегда знал, что говорить Женщине, потому что умел понимать и любить каждую из нас. Там, на пляже, к нам подошла семейная пара - Лола и Алехандро, длинноногая блондинка и коренастый брюнет с косичкой восточного монаха. "Здравствуй, Леблан", - выдохнула блондинка. "Привет! Твои ноги сегодня по-особому длинны, Лола", - сказал Леблан, и та засветилась особым внутренним светом, словно разбуженный мотылек. Для нее именно это было важным, и никто другой не сумел бы сказать ей это так просто и так искренне, чтобы его слова не сочли за обычную лесть. Леблан никогда не льстил женщинам. Он говорил им правду, которую видел в них.

15 июня, наша эра

Там, на пляже, я утонула в его душе навсегда, как чуть было не утонула в жадных до человеческого мяса холодных морских волнах. Но Леблан обхватил меня за талию, нас проволокло по каменистому дну и выплюнуло на поверхность. "Здорово было, - сказал он. - Как будто родился заново". А я поняла, что моя книга сложилась в голове, как мозаика старинной фрески, и пора браться за перо. И, в принципе, в жизни моей ничего не произошло, разве что я нашла то, что искала. Но, оказывается, это ничего не меняет. Леблан, человек, которого я полюбила, никогда не станет моим или чьим-то еще. Иначе он сам потеряет себя.

Половина женщин городка любила его так же, как я, вторая половина - ненавидела столь же безысходно, как первая - любила. "Что вы нашли в этом смазливом мерзавце! - сказала как-то Серлея, хозяйка уютного кафе и любительница крупных серебряных серег. - Он же пустышка, не умеющая любить! Он всех вас использует, а сам не любит никого! Ни одна из вас ему не нужна!"

- Ты пьешь наши души, как соломинкой. Твои поцелуи, твои руки могут забрать все.
- Неправда, я ничего не забираю. Я открываю вам ваши души и отдаю свое тело. У меня самого ничего нет, поэтому мне нечего терять. Но мне и не нужно ничего, поэтому я ничего и не беру.
- Но ты идешь от одной к другой, как от цветка к цветку. Увядшие выбрасываешь в овраг.
- Не злись. Спроси кого угодно, как я поступаю с цветами.

Но Серлея все равно кричала, что Леблан никогда не полюбит никого из нас. Кричала, словно плакала.

- Ты просто бесишься от того, что он не стал твоим, - сказала тогда я, прервав монолог своего героя. - И никогда им не будет, и ты безуспешно надеваешь каждое утро свои самые красивые серьги, точно Кармен. Потому что он уже был у тебя и ему больше незачем любить тебя и нечего дать, а ты не в силах ценить и того, что имела.

- Посмотрим, что скажешь ты, когда он пройдет мимо твоего дома с очередной лахудрой, - ухмыльнулась Серлея, но уголки ее губ дернулись, точно ужаленные.

Я знала, что когда-нибудь так и случится, в конце концов, мне все равно придется вернуться, когда последний из мои героев поставит в своей судьбе точку. Но я ведь и не рассчитывала на то, что Леблан и я когда-нибудь будем вместе.

- Это мне и нравится в тебе больше всего, - говорил он, оставаясь у меня на ночь. - Ты все понимаешь, Миду, и не устраиваешь из жизни бессмысленный бой за обладание призраками. Я и сам чувствую, что не могу быть реальным - я слишком хорошо знаю то, что не следовало бы знать. Я не могу не дать женщине то, в чем она нуждается больше всего и что в моих силах ей дать. Знаю, что это звучит как слова опытного пройдохи, но, как ни смешно, я не вру. И я никогда не обещаю женщине того, что не могу обещать.

16 июня, наша эра

Как трудно, как невозможно выразить чувства словами! Как уловить и передать ту зыбкую грань, которая отделяет именно мои ощущения от чьих-то еще? Как описать то, что со стороны кажется таким банальным, а в твоей душе превращается в череду сказочных видений? Я не могу заключить в слова неуловимость Леблана, заточить в темницу знаков его образ. Все, что находится на бумаге, теряет свою прелесть, и никому не дано понять и увидеть то, что доступно мне. Можно ухватить лишь то, что понятно тебе самому и что тебе видится за этой словесной паутиной...

Единственной женщиной, которая не подчинялась ни одному закону, которую Леблан действительно любил и которой был верен всегда, была его четырнадцатилетняя сестра Мария, девушка с вьющимися рыжими волосами, которым завидовали все женщины в округе. Мария обожала своего брата и со-чувствовала каждой из женщин, потому что тоже понимала, как он важен для всех нас. Она разговаривала со всеми, одних ободряла, других успокаивала, и все любили ее за то, что она не была рыжеволосой гордячкой при красавце-брате. Мужчины уже заглядывались на нее, но Мария была еще слишком невинна. К тому же никому не хотелось иметь дело с Лебланом, который менял цвет глаз и улыбку, когда речь заходила о его сестре. Мария была цветочницей, и ее рукам больше всего подходили лилии, глазам - бархатные ирисы, а душе - тихие и спокойные ландыши с их всепроникающим дурманящим ароматом. Ландыши - именно то, что объединяло души брата и сестры.

- Пойдешь со мной собирать ракушки? - спрашивала она у меня. - Если повезет, насобираем побольше мидий и сварим прямо на берегу, на костре. Хотя Леблан утверждает, что мидии гораздо вкуснее есть сырыми...
- А он не пойдет с нами?
- Сегодня Леблан встречается с Ритой. Ее отец заболел, и она попросила помочь по дому. Ты же знаешь, какое у них хозяйство, а Леблан какое-то время жил с Ритой и поэтому никогда не откажет ей.

Да, он любил всех. Он не менял нас, как надоевшие шляпы, не высасывал, словно вампир, все соки - он любил каждую, с кем встречался. Любил что-то особенное, присущее только ей одной. После него никогда не чувствуешь себя опустошенной. Обреченной, я бы сказала. Обреченной любить только его.

20 июня, наша эра

- Когда-нибудь ты уедешь отсюда. Дату выберешь сама, и, скорее всего, я не успею с тобой попрощаться, поэтому скажу все сейчас. Я люблю тебя за твою душу, за то, что она умеет понимать и чувствовать то, что, казалось бы, невозможно понять. А еще за то, что ты умеешь выразить это в словах. А еще... просто за то, что ты есть. Что ты рядом.

Я не спрашивала, говорил ли он это только мне или кому-то еще. Я знала, что всем он говорил о любви - и всем разное, потому что и любовь его была разной. Когда его руки касались моей кожи, я не хотела думать, что завтра, возможно, они больше не прикоснутся ко мне. Сквозь его поцелуи я не хотела чувствовать горечь последующей разлуки. Зачем было отравлять себе жизнь бесплодными муками несбывшихся надежд?

- Интересно будет посмотреть на ту, на которой он женится, - говорила Алисия, которая кокетничала с Лебланом, но никогда не переходила границ. - Я уверена, что эта женщина будет стальной: с таким мужем нельзя иначе!
- Леблан никогда не женится! - смеялась Рита. - Нас много, и каждой нужны внимание и любовь. Что поделать, если здесь он один способен на это. А ты, Мария, что думаешь? На ком женится твой братец?

Мария печально и смущенно улыбалась, пряча глаза в ресницы. Но однажды она сказала:

- Я думаю, что, если он и женится, то очень поздно и по абсолютно непонятным причинам. Но обязательно по любви.
- И чем же его привлечет эта женщина?
- Не знаю. Может быть, тем, что он не сможет ей ничем помочь...

10 сентября, ваша эра

Когда моя книга из мыслей превратилась в кипу бумаги, я уехала. Я ни с кем не попрощалась, никому ничего не сказала, не оставила записки. Я просто ушла из этого мира, потому что мне больше нечего было в нем делать. Вернувшись домой, я отдала рукопись издателю. Он пришел в восторг: от стиля, от идеи, от моего посвежевшего лица и спокойного отношения к жизни.

- Тебе надо почаще выбираться туда, где ты побывала в этот раз, - заметил он. - Выглядишь потрясающе! Такой... уверенной в своей неотразимости.
- Спасибо, - поблагодарила я его. - Главное, мой отдых хорошо отразился на романе.

Мой роман стал бестселлером. Еще я получила премию и зависть коллег по цеху. Еще я нашла себе любовника - так, несерьезное развлечение для нас обоих. Встречи по вечерам, театр, концерты, шампанское и ужин при свечах, иногда - совместные выходы в свет: он - банкир, я - писатель. У него нет жены, поэтому нет проблем с репутацией. Я не буду его женой, ни мне, ни ему это не нужно. Я с ним потому, что он практически ничего от меня не требует. А еще у него почти такие же пронзительно-голубые глаза... Это, конечно, был суррогат, но я и не надеялась найти подходящую замену Леблану. Он был незаменим. И недосягаем.

Потом прошел год, вместе с ним прошел любовник, слава "морского" романа требовала подтверждения, и я принялась за новую рукопись. Я ее написала, опубликовала, и слава успокоилась. Не успокоилась моя мама, которая была уверена, что истинное счастье женщины - это правильное замужество.

- Ты можешь бросать мужчин, как выкуренные сигареты, - говорила она, - но этим ничего не добьешься. В конце концов, молодость пройдет, и тогда выкуренной сигаретой окажешься ты. А мне нужны внуки.
- Ты веришь в любовь, мама?
- Я знаю, что она есть, но не здесь, а в твоих книгах. Здесь же, дорогая, надо думать о том, как жить дальше. Если не сумеешь пристроиться к хорошему мужчине, к концу жизни останешься с грудой бумаги, подписанной твоим именем.
- А ты веришь, мама, что можно один раз испытать настоящую любовь, и потом жить этим всю жизнь?
- Верю, но мне бы не хотелось, чтобы это произошло с тобой.
- Уже ничего не изменишь, мама.

16 июня, ваша эра

Еще несколько лет я прожила так, как всегда это делала - ни шатко, ни валко. Нельзя говорить, что я была затворницей: редкие выходные удавалось проводить дома - друзья, вечеринки, презентации. Я не была одна. Но это не значит, что я не была одинока. Порой мне казалось, что все самое главное уже было в моей жизни, и дальше жить незачем. Порой мне казалось, что именно поэтому и стоит продолжать жить.

- Скажи мне, только честно: ты живешь или существуешь? - спросила меня подруга. - Иногда я думаю, что у тебя вместо сердца - кусок льда. А иногда - что кровавое месиво.
- Ни то, ни другое, Анна. Я не знаю, как тебе объяснить... - и я попыталась рассказать ей. - Я встретила человека, который никогда не будет моим - и ничьим, понимаешь? Он слишком хорош, чтобы прожить с тобой всю жизнь. Он слишком умеет любить в тебе Женщину, чтобы потратить это искусство только на тебя. И, похоже, он еще никогда не любил по-настоящему.
- Это причиняет тебе боль?
- Нет, что ты! Нельзя обижаться на Солнце за то, что он светит для всех. То, что было между нами, я буду вспоминать всю жизнь. И когда вспоминаю, то сердце наполняется теплом и покоем. Это тепло и дает мне силы... Кусок льда или месиво высасывает силы, а у меня они есть.
- Я тебя понимаю, - вздохнула Анна. - Когда-то давно, в школе, я любила одного мальчика. Тогда родителям это казалось глупостью, а мы не могли жить друг без друга. Потом папе дали новую работу, и мы уехали. Но я до сих пор не могу забыть... и вспоминаю его каждый раз, когда смотрю в зеркало. Кто знает, как все могло бы у нас сложиться... Конечно, у тебя другой случай, но я хочу сказать... что-то есть в том, когда двое людей видят друг друга и понимают, что...
- И понимают. Просто понимают.

10 мая, ваша эра

Потом я поехала путешествовать. Чтобы набраться впечатлений для своей новой книги. Здесь мне уже не хватало воспоминаний.

8 ноября, ваша эра

...Я не успела выехать из страны, когда началась война. Сначала это были мелкие стычки оппозиции и правящего режима - они быстро и успешно подавлялись, и поэтому никто не уделял этому должного внимания. Потом на улицах стало небезопасно, и после шести вечера ввели комендантский час. А потом произошла революция, и на этих же улицах развернулись бессмысленные бои - ибо любые революционные бои бессмысленны по сути: шило меняется на мыло, и одним и тем же вещам даются разные названия.

Город охватили паника и уныние одновременно. По улицам двигались прохожие с чемоданами, тележками, тюками - ближе к вокзалу, порту и аэропорту эти люди превращались в длинную вереницу жаждущих поскорее убраться, так как ходили слухи, что ожидаются бомбежки и эвакуироваться будет практически невозможно. И так сейчас стало все опаснее добираться до поездов, самолетов и пароходов: уличные перестрелки становились все чаще. У революции всегда есть противники, и именно их бомбы должны были скоро упасть на нас.

Мои чемоданы были всегда при мне. Спать я ложилась в одежде, как и все в городе. И каждое утро я отправлялась в посольство, затем - на вокзалы, чтобы попасть хоть куда-нибудь. Прошла безрезультатная неделя, в конце которой к ужасу своему в одной из очередей я встретила Серлею. Ту самую, у которой было кафе с самым вкусным кофе и серебряные серьги.

- Господи, что ты здесь делаешь?!
- Боже, а что здесь делаешь ты?!

10 ноября, ваша эра

Она закрыла кафе и уехала, потому что "все надоело и захотелось увидеть что-то еще, кроме берега моря". Уехала сюда и снова открыла кафе.

- Но теперь я торговала исключительно пирожными. Знаешь, такими свеженькими штучками, секрет которых в том, что делались они по бабушкиному рецепту. Уверена, что ты их ела - это были лучшие пирожные в городе! А теперь вот... все закончилось. Ты-то как? И, вообще, кто ты?

Я назвала ей некоторые из своих книг.

- Бог мой, так это твои? Ну надо же! Твоего имени ведь никто не знал, все звали тебя, как он...
- Знаешь, почему я еще уехала? - продолжила Серлея. - Я призналась себе, что он мне и вправду небезразличен. Я согласилась, что просто завидую вам. И еще я поняла его - эту любовь ко всем. Я поняла, как можно так любить: и как он, и как вы - навечно. Поэтому взяла и уехала - только так и можно было что-то сделать... А знаешь, он очень изменился с тех пор.

По словам Серлеи выходило, что Леблан перестал быть человеком Мира. Он тоже уехал с побережья, вроде бы поступил в армию, вроде бы отслужил и чуть не женился. Все это слегка подпортило его безупречное, непорочное обаяние мужчины всех женщин, но Серлея год назад случайно видела его на теплоходе - все же он остался хорош. Он стал другим, более земным - но все же остался хорош. Серлея повторяла это, словно заклинание, повторяла так долго, что мне пришлось порезать ей руку, чтобы она пришла в себя.

Потом она села в поезд, подарив мне на прощание свои любимые серьги. "Мне кажется, что ты все-таки значила для него больше, чем другие! - прокричала она. - Он всегда тебя вспоминал!" И ушла в глубь вагона, оставив меня наедине с трепыхнувшимся сердцем. Я не смогла поехать вместе с ней - это было ее путешествие.

Вместо этого я отправилась на речной вокзал. Когда я подходила к центральной площади, раздались автоматные очереди и крики. Сразу рефлекторно - прижаться к стене и ускорить шаг, почти инстинктивно - согнуться. Все это проделывалось не раз. Побежали люди, из раскрывающихся чемоданов посыпались вещи, от шальных пуль попадали первые тела. Кто-то падал, спотыкаясь, и поднимался, кто-то терялся и потом метался в переулках, словно обезумевший котенок. Кто-то искал кого-то, как этот мужчина в черном пальто, который бежал мне навстречу со стороны моста. Я была слишком поглощена обстрелом, чтобы с первых секунд узнать его. Узнала со вторых...

Да, он изменился. Повзрослел, поистерся, взгляд его стал жестче и голубые глаза утратили наивность, а возле губ залегли печальные складки. Но, Боже, все равно это был он, и мое сердце стремительно сжалось. А он налетел на меня, не видя, и повернулся, чтобы бросить какое-то извинение.

- Миду?! Ты здесь?!
- Да. А ты...
- Бежим! - он схватил меня за руку. - Ты на теплоход?
- Да.

Он тащил меня сквозь увеличивающийся людской поток, и глазами все время кого-то искал. Наконец, я не выдержала.

- Кого ты ищешь?

Он рванулся в одну сторону, затем в другую, потом резко развернулся и схватил меня за плечи.

- Если я не найду ее, я умру, понимаешь! Мне нужно посадить ее на теплоход, нужно отправить из этого чертова города! Она все время была рядом, но в какой-то момент... Я должен ее найти!!! - его глаза светились безумным отчаянием, от которого у меня пересохло горло. Я никогда не видела его таким, и вдруг почувствовала дикую, режущую ревность. Он между тем повернулся, снова рванулся вперед, волоча меня за собой - и вдруг закричал:

- Мария! Мария, мы здесь!

Он искал свою сестру. Но я все равно почему-то не могла сделать вдох и выдох без боли.

12 ноября, ваша эра

Мария была уже на теплоходе. Мы подбежали, и в последнюю минуту Леблан успел чуть ли не закинуть меня на борт.

- Я прошу тебя, позаботься о Марии! Кроме тебя, у меня никого нет! Я прошу тебя! Я собирался отправить ее к тете, будет лучше, если вы поедете вместе!
- А ты?
- Потом я вас найду!

Мария не плакала - снаружи. Трепетала ее ландышевая душа. А я вдруг поняла, что все мое спокойствие рухнуло в одночасье. Все те слова о невозможности быть рядом с мужчиной мира, об обреченности и отреченности моей любви - в этот миг они перестал что-либо для меня значить. Господи, как же я его любила! "Он слишком хорош, чтобы прожить с тобой всю жизнь", "Нельзя обижаться на Солнце..." - какой глупой чепухой мне все это показалось! Он был в самый раз, в самый раз для меня, и я знала это! Бог мой, да зачем же я отпустила его от себя тогда! Ведь Серлея сказала, что я что-то значила для него!.. Теперь я не хотела жить всю жизнь одними воспоминаниями - о, нет, теперь этого было мало! Как же он был мне нужен, как я хотела, чтобы этот мужчина был моим - и плевать на остальной мир, на весь этот аутотренинг о том, что Леблан не может быть чьим-то, не потеряв себя! Все это нахлынуло на меня тяжелой лавиной и разметало в клочья в моей душе годами взлелеянную башню из слоновой кости. Я не могла больше любить его по-старому, но теперь, когда я поняла это и была готова броситься ему на шею и никогда, никуда не отпускать - он оставался на берегу, от которого нас относило все дальше и дальше. И от этого мне хотелось завыть волком.

25 ноября, наша эра

Марию я оставила у тети, а сама поехала к себе - через несколько недель, когда смогла удостовериться, что девушка пришла в себя. Сначала я хотела сидеть и ждать Леблана - он ведь обязательно приехал бы к сестре - но потом что-то дрогнуло в моем измученном сердце. Куда-то делись надежда и силы. Вряд ли бы он приехал ко мне - тогда, под пулями, он был готов умереть ради сестры, и слова его "у меня, кроме тебя, никого нет" были сказаны ради Марии. Не стоило обольщаться ветром в пустыне - все равно он не утолит жажду. Я сама упустила свой шанс, сама все бросила, и теперь, через столько лет, ничего не изменишь. И я снова сбежала, как и тогда, уехала - но теперь уже в отчаянии, в смятении, в бессилии...

Поезд вынужден был остановиться, чтобы взять раненых, эвакуированных с места военных действий. Их везли на грузовиках, у которых закончился бензин километров за сто до станции.

- Нам нужны женщины, - сказал проводник, - которые не боятся крови и смогут оказывать первую помощь, пока не подвезут горючее. Возьмем лошадей - надеюсь, никто из вас их не боится? - обратился он к согласившимся. - Тем более, что верховой езды не будет - поедем на телеге.

Я и еще три доброволицы тряслись несколько часов, чтобы доехать до лагеря. На обочине дороги они лежали кто на шинелях, кто на брезенте - люди, бившиеся за призрачные свободы, и попавшие случайно в пекло этих битв. Нас попросили принести воды, перебинтовать, помочь зашить, посидеть, покормить... Я ходила между ними и, сама того не замечая, искала его лицо. Мне не у кого и нечего было спросить: что я знала - был ли он военным или штатским, сражался на стороне агрессоров или повстанцев, жил в том городе или, как и я, бежал сквозь него, спасая Марию? Я ничего у нее не спросила, изнывая от своей боли, я ничего не знала о нем, и поэтому молча искала его среди израненных мужчин. Они говорили со мной, я улыбалась и подбадривала их, как могла, и постепенно моя надобность всем им отодвинула мысли о нем глубоко-глубоко...

- Сестричка, пить!
Я давала воды.

- Мне кровь залила глаз. Чертова повязка, никто здесь не может сделать мне повязку!
Я делала повязку.

- У тебя красивые ножки, сестричка. Можно погладить твою коленку?
- Лежите уж, потом нащупаетесь коленок вдоволь! А то я уйду и оставлю вас без повязки!
- Ну, ладно, ладно! И подойдите к тому офицеру, он мой друг. Ему досталось меньше, чем мне, но женские коленки он тоже любит. Правда, Леблан?
- Правда, - ответил человек с перевязанными глазами. - Я вас не вижу, леди, меня ослепило, и жалко, что не вами. Врачи говорят, это поправимо, но я и так чувствую, какая вы красавица! Не будь той вспышки, я бы точно лишился зрения из-за вас!
- Не будь той вспышки, ты увидел бы, как я плачу.

Он вздрогнул, а с ним - и без того измотанная - моя душа.

- Кто это? - спросил он, непроизвольно вытягивая руку.
- Лежи, тебе не стоит волноваться, - я постаралась говорить поспокойнее, глотая слезы.
- Кто это? Это... ты?
- Нет, это не Мария...
- Я знаю, что не Мария! Ты?
- Твоя жена? - спросила я тихо.
- Нет, я не женат! - крикнул он нетерпеливо. - Это ты, Миду?
- Ну, конечно, это я! - выдохнула я с потоком слез, которые больше не могла останавливать.
- Слава Богу! - воскликнул он. - Как жаль, что я не могу тебя видеть!
- О, я бы все равно тебя не ослепила. Как это случилось, Леблан?
- Пустяки. Взрыв... и все. Положи мою голову себе на колени.
- Мне сказали, ты офицер?
- Да, - усмехнулся он. - Когда ты уехала, я прожил там недолго. Завербовался, отслужил, а потом - война. Тебе надо идти?
- Да. Зовут.
- Постарайся сесть со мной в один грузовик. Не потеряй меня... опять.

Я не помню, как добралась до других раненых, как смачивала их губы водой, как вытирала их кровь. Главное, он был жив. Он был так близко от меня - такой желанный и такой чужой, что хотелось съесть собственные губы от разъедающей изнутри боли. Сейчас я хотела лишь одного - все, все забыть. Забыть то, чем так долго втайне гордилась, что так долго считала единственно правильным и стоящим в моей жизни и что так легко исчезло с одним лишь его взглядом - там, на берегу. Какое же глупое все-таки сердце у женщин!

- Как ты меня нашла? - спросил он, когда все было закончено и оставалось ждать, когда подвезут горючее.
- Я и не искала. Просто поезд, на котором я ехала домой, задержали на станции. Просто у ваших грузовиков закончился бензин.
- Ты не думаешь, что это судьба?
- Нет. Скорее, злой рок.
- Почему?

Я выдохнула усмешку.

- И ты еще спрашиваешь? Мне надоело играть в эти игры, Леблан. Мне надоело всегда все понимать и притворяться, что ничего не произошло. Ты же знаешь, что я люблю тебя, и всегда любила.

Он помолчал, а потом взял меня за руку - я думала, чтобы утешить.

- Я люблю тебя, и всегда любил...
- Ты повторяешь... - не поняла я.
- Я ничего не повторяю, я говорю то, что есть. Я давно понял, что люблю тебя, Миду.

О, Господи! Тысяча скрипок могли бы поместиться в моей ладони! И взвыть рваной стонущей струной!

- Прекрати!!! - завопила я в унисон этим скрипкам. - Нет, не надо так жестоко! Ты же будешь жить, ты не умираешь, так зачем, зачем же тогда ты так безбожно врешь, за что ты меня так бездушно мучаешь!!!
- Да нет же, это правда, я всегда...
- И не всегда! И никогда ты меня не любил!
- Подожди, - заторопился он, - не надо, послушай, я любил тебя больше их всех, а потом понял, что мне нужна только ты, и всегда была нужна...
- Да, конечно! Прости меня, Леблан, но я бы не устраивала истерику, не скажи ты мне такой глупости! "Всегда была нужна"! Смешно! - я задыхалась. - Это ты был нужен всем, а тебе - никто! Что ты знаешь обо мне - да ничего! И никогда не знал!
- Я все о тебе знал, - и он назвал мое настоящее имя.

Я остолбенела.

26 ноября, наша эра

- Это правда, что я никого не любил и любил всех. Когда ты приехала, так и было. Так было и гораздо раньше, и все к этому привыкли. Все забыли, что когда-то все было по-другому. Давно... я еще был мальчиком, когда впервые сильно влюбился - в женщину много старше себя.
- Прекрасно! Теперь начнутся фрейдистские бредни!

- Понимаю, как это банально, - усмехнулся он. - Но ничего страшного не произошло. С ней я стал мужчиной и она же объяснила мне, почему меня нельзя любить как всех. "Ты слишком красив, чтобы быть правдой, - сказала она. - А правда никогда не бывает красивой. Ты - ложь, сладкая и дурманящая, но, как и любая ложь, ты всегда исчезнешь, оставляя женщине лишь горечь правды". Как я мог жить иначе после таких слов? Нет, она меня не любила - я любил ее, и тогда не я был опиумом, а она. Она ушла, а я думал, что умру. Потом я увидел, как сестра моей матери долго рыдала на кухне, когда тот, кого любила она, уехал навсегда. Мы проговорили с ней всю ночь и весь день, и что-то случилось с нами обоими. Тетя уехала вслед за любимым, намереваясь отдать жизнь за свою любовь, а я... я стал таким, какой есть. Словно увидел все другими глазами. "Ты красивый, мальчик, - это были уже тетины слова. - Пусть же ни одна не страдает из-за тебя - либо же пусть страдают все. Дай это всем, кому сможешь - утешение и муку любви". И я почувствовал сердце каждой женщины, я понял душу любой из вас... потому что отдал за это все, что у меня было. Все это знали, и так было всегда, пока ты не приехала. Ты была чужая, и ты могла любить меня совсем иначе. Ты могла потребовать от меня всего, что требуют женщины от своих мужчин - это было твое право, и я ждал этого.

- Господи, Леблан, да любая женщина, лишь увидев тебя, сразу понимает, что она может требовать, а чего нет! И может ли требовать вообще!
- Ты могла, - задумчиво произнес он. - Но ты отказалась от этого. Почему ты ничего не сделала? Почему ничего не сказала?
- Потому что... тогда все было ясно. Я все понимала - и ты сам сказал, что именно это тебе и нравится во мне.
- Да. Ты была совсем чужая, но и тебе все было ясно... Тебе ничего не было от меня нужно, и поэтому я ничего не мог тебе отдать. Но когда ты уехала, ничего никому не сказав, я понял, как тебе было больно.
- Ах, вот оно что! "Пусть ни одна не страдает из-за тебя" - поэтому ты мучаешься? Так вот, больно мне только сейчас, когда хватило мужества признаться самой себе, что я не могу мириться с участью "утешенной женщины"! Тогда мне было... спокойно.
- Не сердись, - мягко сказал он. - Хотя у тебя есть на это право. Трудно поверить в то, что именно тогда я и полюбил тебя. Я сам этого не понял сначала, потому что думал, будто мне не нужна одна-единственная, я не смогу прожить с ней всю жизнь. Я просто заметил, что медленнее прохожу мимо дома, где ты жила. Потом реже стал встречаться со всеми женщинами, жаждущими моей любви. Все это не раз описано - и в твоих книгах тоже.

- Ты читал мои книги?
- Да, читал, это сейчас не важно... Мне тоже хватило силы признаться себе, что все это время я просто искал свою Донну Анну.
- Не было у Дон Жуана Донны Анны! - со злостью выкрикнула я.
- Может быть, у него и не было. Но я - не Дон Жуан. Я не коллекционировал свои победы, потому что никого и не побеждал, никого себе не подчинял. Я иногда сам вам подчинялся, ведь правда? А потом постепенно понял, что уже не могу любить всех, потому что люблю одну.
- И заперся в своей монашеской келье!
- Нет, - уголки его губ дрогнули. - Вот так уже не бывает, хотя ты и прекрасный писатель. Я ведь знал, что тебя нет, и ты вряд ли мне поверишь, если я тебя разыщу. Но когда к берегу подошел военный корабль, я уплыл вместе с ним. Из прошлого взял лишь Марию, потому что она ни в чем не виновата.

- Ты себя потерял...
- Я себя нашел. Другого, но себя. Я плавал, потом служил - не стоит обсуждать. И не стоит плакать.

Мои слезы капали ему на руку.

Я не могла, не хотела больше ничего говорить. Так сладко и так страшно было поверить. Так хотело поверить, но это было все еще слишком невероятно. Я чувствовала себя ужасо глупо - господи, как же глупо бывает женское сердце... Как, оказывается, смешно и нелепо писать о собственных чувствах, придуманных тобою для других. Что им, другим - их нет и не будет, пока ты не захочешь. Описанные страсти выглядят так банально со стороны. Поэтому и не хочется верить, что этот набор банальностей, использованных и отброшенных за ненужностью писательских штампов - и есть твоя жизнь...

- Как ты меня нашел? - наконец, спросила я.
- Я не искал. Я ведь знал, что ты мне не поверишь. Может быть, даже возненавидишь - один шаг.
- Тогда почему сказал?
- Мария... она все поняла и обо всем расспросила. "Не ищи ее, - сказала она, - но если увидишь, значит, это судьба, и тогда не медли".
- Но почему же ты промолчал на пристани?! Знаешь, что мне пришлось там пережить!
- А мне? Я испугался за Марию. За тебя. И еще... я испытывал судьбу.

У тысячи скрипок в моей душе-ладони одна за одной рвались струны. Осталось лишь четыре - ровно на одну скрипку, которая, измученная, но выжившая, жалобно поскуливала надрывным сопрано.

- Как же мне убедить тебя? - тихо заговорил Леблан. - Как уловить и передать ту зыбкую грань, которая отделяет именно мои ощущения от чьих-то еще? Как описать то, что со стороны кажется таким банальным, а в твоей душе превращается в череду сказочных видений? Я не могу заключить все это в слова. Как трудно, как невозможно выразить чувства словами! Я совсем не тот, что был прежде. Но я и не изменил себе. Я не был монахом все эти годы... без тебя и с тобой в моей душе. И если ты сейчас уйдешь, я сумею продолжать жить. Ты знаешь, как это бывает, ты сама так жила. Но стоит ли оно того? Если все зависит только от нас!

- От нас? А вдруг тебя убьют? Тогда я точно сойду с ума - второй раз я такого не вынесу!
- Но мы хотя бы будем знать, что были друг у друга! И друг для друга! Ты понимаешь? Ты мне поверишь?

Скрипка в моей душе, осмелев, тихонечко завела лейтмотив...

- Я люблю тебя, - сказала я в тон ей. - И, честно говоря, если и ты меня любишь, мне все равно, как это произошло. Ты прав: главное - мы есть друг для друга.

...В госпитале ему сделали операцию. Врач предупредил, что вспышкой и взрывной волной были повреждены сетчатка и радужная оболочка, поэтому, когда снимут повязку, сначала могут наблюдаться побочные эффекты. Но потом все будет в норме.

- Не бойся, - я сжала его руку. - Если увидишь вместо меня страшилище, знай - это оптический обман. Потом я превращусь в принцессу, и это ознаменует твое исцеление.

Врачи сняли повязку, и Леблан еще некоторое время щурился от света.

- Ты прекрасно выглядишь! - он наконец-то посмотрел на меня. Своими мягкими, спокойными и абсолютно зелеными глазами.


16 ноября 1999 г.