Анна и Боцман

Удивительно, как этому неуклюжему насекомому удавалось зацепиться за полированную стенку буфета, да еще так беспечно дремать, прикрепившись к ней своими косматыми лапками.
Этим лапкам, наверное, поверхность казалась шероховатой, может быть даже бугристой...
Пусть так – тогда какими были на ощупь занавески, на которых насекомое проводило предутренние часы, или вот этот ощипанный настенный ковер с почти неузнаваемым изображением дикого оленя, которым оно, вероятно, питалось?.. (А может и не питалось: все-таки мотылек а не моль!)
Когда сие ночное создание шествовало вразвалочку по подоконнику и волокло за собой свои непомерно-большие крылья, оно казалось таким долговязым и нелепым, что мне как-то даже странно называть его мотыльком – лучше уж мотылем...
Мотыль много спал, много мечтал, был неприхотлив и незаметен, покидал насиженное место крайне неохотно – лишь тогда, когда хозяйка начинала вытирать пыль или включала пылесос...
Обстановочка в квартире вполне располагала к подобному образу жизни: здесь всегда безраздельно властвовали темные тона: серые гардины, черные чехлы, тусклая позолота; по стенам висели сероватые гобелены и портреты людей с недобрыми лицами – и всегда не хватало света. Окна были наглухо закупорены, занавески – вечно задернуты... Когда вечером загорался ночник, блики на матовых поверхностях оказывались тусклыми, почти невидимыми... Тут не было никаких запахов, кроме запаха прошлогодних конфет (неужели хозяйка совсем отказалась от человеческой пищи?)...
И никакой опасности в этом доме не было – не было и в помине! Но мотыля начинали порою одолевать угрюмые страхи, которые он подцепил когда-то, в своем далеком-далеком детстве – тогда он хорошенько прятался: усаживался на позолоченную раму зеркала и засыпал, – засыпал надолго... Спал не как на занавеске – легко и беспечно. Спал он глубоко и беспросветно, как  заколдованный...
Хозяйка была помешана на чистоте: мыла полы чуть ли не ежедневно; заметив какую-нибудь соринку или былинку, прицепившуюся к ее одежде, тут же выковыривала ее  длинными лакированными ногтями и выбрасывала на лестничную клетку; утром и вечером влажная тряпка прилежно облизывала всю мебель, проникала в каждый угол, в каждую щелку, и только по каким-то загадочным причинам, никогда не забиралась на эту раму – так что на раме годами скапливалась пыль – легкая, серая, похожая на прах... Распластавшись на ней пугливое создание успокаивалось, чувствовало себя в безопасности...
Чем старше становился мотыль, тем сильнее становились детские страхи: сейчас он отсиживался в своем убежище неделями иногда месяцами... Иногда просыпался, подползал к краю рамы, – над позолотой появлялась его мохнатая головка со странным, похожим на якорь, узором – выжидал несколько минут, снова пугался и возвращался на прежнее место.

Хозяйка – благочестивая затворница – вечера коротала обычно дома: полулежала в кресле у журнального столика, укутавшись в выцветшую шаль; читала дамские журналы, раскладывала пасьянс, вела подробные записи в своем дневнике... Иногда она подходила к зеркалу, рассматривала в нем свое необычайно красивое, слишком бледное и слишком строгое – я бы  даже сказал: слишком суровое – лицо, на котором застыло какое-то страшное недоумение... У нее были высокие скулы аристократки; густые, черные волосы, аккуратно разложенные по плечам, взгляд – немного осуждающий, немного обиженный, губы в ярко-красной помаде, всегда презрительно поджаты... Тонкие пальцы скользили по еле заметным морщинам на лице, оттягивали кожу вниз, чтобы разгладить их хотя бы на мгновение; сердце переполнялось тревогой: она так одинока, так безутешна, а ей ведь уже за тридцать...  Когда ж ее, наконец, позовут? Когда перед ней извинятся?! Наступит ли тот день, когда она, стареющая принцесса, сможет простить легкомысленным принцам их былые прегрешения...
Мне не охота рассказывать, что стряслось с этой несчастной женщиной: история длинная и малоинтересная!..
Она сидела вечерами дома...
Она ждала...

Однажды, отправившись выносить мусор, хозяйка столкнулась в дверях с незнакомцем в клетчатом пиджаке, – он внимательно изучал табличку с ее именем... Хотя и небритый, но, в общем-то, довольно смазливый, молодой человек: лицо у него – веселое, приветливое, немного усталое; над верхней губой нависают маленькие модные усики; в руке он сжимает потертый портфель...
– Вас зовут Анна? – спрашивает он с поддельной приветливостью. – Наверняка – Анна... Тут ведь написано: Анна... Другие имена не указаны... Людей без имен не бывает; стало быть Анна – это именно вы!..
– Какой догадливый, –отвечает хозяйка язвительно. – А, может быть, я просто служанка... Просто пришла тут убираться...
– Вы служанка?! Это вы-то – с такими белыми, ухоженными руками?! С таким высоким лбом?
– Руки как руки; лоб как лоб... – она захлопнула дверь и пошла выносить мусор. Медленно спустилась по лестнице, заглянула в почтовый ящик, вышла на улицу, где моросил осенний дождь, съежившись добежала до мусорного бака и вытряхнула туда помойное ведро.
Все это время Анна чувствовала, что за нею пристально наблюдают...
Она вернулась в подъезд; стряхивая с черных волос холодные капли поднялась к своей двери.
Молодой человек по-прежнему ошивался на лестничной клетке.
– Так, стало быть, Анна – это вы и живете в квартире одна... Да не бойтесь вы! Я сейчас объясню, к чему все эти расспросы....
– Я и не боюсь... – произнесла Анна раздраженно, возясь с замком, который давно уже следовало смазать. –  Можете и не объяснять.
– Родственники у вас есть?
– Есть...
– Какие? Где?
– Сестра... В Париже...
– Превосходно! – воскликнул молодой человек и радостно хлопнул ладонью по перилам. – Пора вам ее навестить!..
– Вот еще!..
– Пора, пора! И я именно тот, кто вам с этим поможет. Я торговый агент, распространяю железнодорожные билеты, – он отогнул лацкан пиджака и показал ей значок с эмблемой министерства путей сообщения. – Поедете у меня в Париж по самым низким ценам!..
– Не поеду! – Анне, наконец, удалось отпереть дверь. – Сестру терпеть не могу, не перевариваю!.. Чего пристали?
– Тогда не к сестре! Тогда езжайте просто так, отдохнуть – в Париж или куда-нибудь еще...
– Не поеду, – упрямо повторила Анна и собиралась захлопнуть дверь у него перед носом, но торговый агент вдруг жалобно выкрикнул:
– Обождите, не закрывайте!.. Будьте любезны, принесите мне стакан воды... А еще лучше – чай... На улице – такая мерзкая погода. Меня зовут Вилли, между прочим!..
Тут Анна заметила, что на нем было ни плаща ни пальто: один только клетчатый пиджак, что он весь дрожит от холода а в голосе звучит такое отчаяние, словно перед ним закрывались ворота в рай...
Я уж не знаю, почему хозяйка впустила торгового агента в дом: наверно, (хотя нам трудно в это поверить!) из сострадания... 

Вилли уселся в кресло, закинул ногу на ногу; из-под штанины тут же вывалились белые тесемки от кальсон. Он сложил полы пиджака так, чтобы Анна не заметила рваную подкладку; одной рукой прикрыл дырку на коленке, другую поднес ко рту, дохнул на озябшие пальцы и произнес:
– Холодно... Совсем продрог... Ваш чай будет очень кстати.
Хозяйка с неодобрением наблюдала, как этот оборванец неторопливо отхлебывает кипяток из стакана... Она презрительно молчала; редкий гость мог бы выдержать такое молчание...
Вилли поставил пустой стакан на подлокотник, откинулся на спинку кресла и огляделся вокруг.
– Нет, вам все-таки необходимо куда-нибудь съездить, – вдумчиво произнес он. – Немедленно уехать... Прочь из дома!.. Я буквально чувствую, что жизнь здесь застоялась, а то и вовсе остановилась... И не жалко вам губить свою молодость в этом полумраке?
– Не нравится – ступайте! – сказала Анна строго. – Осторожно, не опрокиньте стакан!
– Но мне и вправду искренне жаль вас: такая симпатичная женщина пропадает в монашеской кельи!.. Сама себя заточила – и пропадает! Да вы взгляните на билетики-то!.. Просто взгляните: ведь на них же смотреть – одно удовольствие!..
Он достал из портфеля фотоальбом, где вместо фотографий были вложены железнодорожные билеты; каждый – с цветной картинкой: на парижском были изображены куртизанки в корсетах и черных чулках, на лондонском – гренадер с роскошными усами, на мадридском – почему-то крокодил...
– Вы смотрите, смотрите... – говорил Вилли, перегибаясь через плечо хозяйки, почти касаясь носом ее щеки. – Смотрите, какая красота.
Он глубоко вдохнул, – хотел почувствовать запах ее волос... Странно: никакого запаха!..
– Брысь! – скомандовала Анна.
Немного обиженный агент отошел от нее; подошел к окну, хотел было заглянуть за гардину...
– Нет! – строго сказала хозяйка. – Ведите себя прилично в чужом доме...
Он подошел к зеркалу, рассмотрел свое отражение, провел ладонью по волосам, разгладил усики.
Анна продолжала молча листать альбом...
Агенту не понравилась эта тишина; он откашлялся начал декламировать заранее приготовленный текст о прелестях  железнодорожных странствий:
– Вот едете вы на поезде... Колеса стучат, стучат, и вас покачивает... и убаюкивает... и вам так спокойно, так легко... Ехали бы и ехали...
– Цыц! – сказала хозяйка. – Мешаете!..
– Давайте я вам свет зажгу, – предложил он.
– Не смейте!..
– А то ведь не видите ничего...
– Не смейте!
Вилли присел на оттоманку, взял со столика колоду карт, перетасовал их и положил на место...
Взял с подушки дамский роман, открыл посередине, прочел пару строк, усмехнулся и захлопнул книгу...
– А это что за билет? Куда? – спросила хозяйка.
Билет был нежно-зеленого цвета, на нем красовалась ночная бабочка Павлиний Глаз; великолепие крыльев было передано с ошеломительной точностью.
Вилли достал билет из альбома поднес к настольной лампе и некоторое время удивленно его разглядывал...
– Чего-то я не пойму... Поезд № 116... Дата отправления: 17 ноября, то есть завтра, в 21:00... Центральный вокзал, одиннадцатая платформа... Четвертый вагон, седьмое купе, койка снизу (гораздо удобней, чем сверху)... Цена: 400 долларов... (Для вас – 350... Считайте, что задаром!) Место следования... Гм, место следования не указано... Ладно, забудьте про этот билет... Я даже и не знаю, как он ко мне попал...
– А все-таки интересно, куда идет 116-й поезд... Не могли бы вы выяснить для меня?
– Хотите на нем прокатиться?
– Я хочу знать!.. Мне интересно... Возможно, я куплю у вас этот билет...
– Когда купите? Поезд отправляется завтра, в девять вечера...
– Приходите к полудню...
Вилли колебался.
             – Вы правы: я действительно засиделась в этом захолустье... – вдруг произнесла Анна вкрадчиво, почти нежно.

Анна подумала: «Может быть, этот поезд послали именно за мной! Может быть, я вовсе и не должна знать, куда он идет – просто сесть и приехать...»

«Старая дева... Синий чулок... – бормотал Вилли стоя в подъезде, готовясь выйти под дождь. – Скучно ей, одиноко – вот и морочит голову: «Приходите завтра к полудню!» А ведь придется! – не дай Бог пожалуется в министерство... Не купит ведь билет, жадюга... Даже к чаю ничего не подала! И вообще, не нравится мне эта особа: такая бледная, худая, похожа на колдунью... А этот приторно-сладкий запах у нее в квартире?.. Никак, стерва, яды всякие варит!..»
Он поднял воротник пиджака и шагнул в темноту...


Длинные, тонкие пальцы осторожно скользили по раме зеркала и, как будто, перепахивали пыль... Легко коснулись крыльев дремлющего мотыля, миновали его, двинулись дальше; нащупали под пылью проржавленный ключ, хранящийся там с незапамятных времен...
Проснувшийся мотыль подполз к краю рамы и увидел, как хозяйка отперла ключом сундук, откинула крышку, достала оттуда коробку из-под сигар...
Она вынула из коробки зеленые купюры, пересчитала их; разложила, как пасьянс, на журнальном столике и долго разглядывала... По комнате пополз еле ощутимый запах табака...
Хозяйка пересчитала деньги, аккуратно сложила их стопкой, перегнула пополам и засунула в свой несессер, (там хранились все ее маникюрные принадлежности)... Вернула пустую коробку обратно в сундук; хотела было захлопнуть крышку, но вдруг остановилась, заметив внутри что-то особенное,... Уселась на край сундука, посидела в нерешительности; потом боязливо извлекла оттуда малюсенькую шкатулку.
В шкатулке оказался золотой медальон с переплетенными знаками: A&B на тонюсенькой цепочкой... Взяв цепочку кончиками пальцев, (словно опасаясь чем-то заразиться от украшения) хозяйка опустила его в распухший несессер...
Потом, немного осмелев, она достала из сундука бумажный пакет и вытряхнула оттуда всякие ненужные вещи: кисточку для бритья с ручкой из слоновой кости, пепельницу в виде ракушки, покусанный мундштук, все еще пахнущий табачным угаром, облысевшую зубную щетку и коричневой лоскуток с серебряной пуговицей... Это все, что осталось ей от... – ах да, я ведь решил эту печальную историю не рассказывать!..
Потом она совсем осмелела и достала из сундука пачку писем...
Всю ночь читала их; лила над ними слезы до самого утра...
Под утро она задремала рядом с открытым сундуком... Ей снилось, будто торговый агент отказался продавать железнодорожный билет с бабочкой; пришлось подсыпать снотворное ему в чай...

К полудню Анна сожгла все письма, выбросила содержимое бумажного пакета в помойное ведро и надела свое любимое платье из красного шелка. Много лет пролежало оно в сундуке, но сохранилось почто идеально, и (хоть и не совсем подходило к нынешнему сезону) так здорово сидело на ней, будто Анна вовсе с тех пор не изменилась – ну просто нисколечко!.. Будто она все та же молоденькая, стройная девушка с таинственным взглядом, которая... Ладно, не будем о грустном!
Стоя перед зеркалом и примеряя платье, она вдруг запела тонким и чистым голосом пеню тех давних лет:
     Куда ушел мой друг?
     Куда он делся вдруг?

  Он был еще вчера!..
     Он мне кричал: «Ура!»

     Наверно, это – сон...
     Как будто спятил он...

     Ушел он без плаща!
     Ушел не трепеща!

    
     А я, его жена,
    Проснулась я одна...

И опять разбудила мотыля...

В полдень, когда торговый агент явился снова, мотыль все еще сидел на краю рамы и с удивлением наблюдал за хозяйкой: она носилась по квартире и паковала чемоданы – то пела, то вздыхала, то всхлипывала... Комната была наполнена непонятными звуками и неведомыми запахами; повсюду валялись таинственные предметы...
Вилли снова сильно вымок под дождем... На сей раз, он был изрядно простужен...
– Мне не удалось выяснить, куда следует 116-й... – просипел агент. – В министерстве никто не знает, на вокзале – тоже...
– Ничего, так даже лучше... – произнесла Анна задумчиво. – Приеду – узнаю, куда!..
– Так вы покупаете этот билет! (Она кивнула) Неужели? Не может быть!..
– Может, может! Вот, берите... – Анна достала из несессера купюры и протянула их Вилли; тот подошел к окну (занавеска была откинута) и принялся пересчитывать деньги дрожащими руками... Поднял на Анну глаза и пробубнил:
– На вас великолепное платье! Просто грандиозное...
Снова стал пересчитывать...
– 350 долларов, как и договорились... Ну, ладно... Спасибо вам огромное... От чая, на сей раз, пожалуй, откажусь...
– Билет! – воскликнула Анна испуганно. – Вы не отдали мне билет...
– Ах, билет... Извините, у меня температура... Жру таблетки – совсем ничего не соображаю...
Он начал рыться в карманах, вытряхнул на пол целую горсть таблеток и оберток от конфет; выложил на подоконник ворох помятых бумаг: квитанции, записочки,  календарики, открытки; среди них оказался и железнодорожный билет, сложенный вчетверо.
– Вот он! – Вилли развернул бумажку нежно-зеленого цвета; в тусклом осеннем свете появилась ночная бабочка Павлиний Глаз...

Как этот мотыль умудрился разглядеть бабочку на таком расстоянии? Откуда он вообще знал, что такое бабочка?..
Может быть, и не знал – просто следовал какому-то удивительному инстинкту: перелетел с зеркала на занавеску... Уцепился за нее, но как-то неудачно... Сорвался, перевернулся в воздухе, перепутал все направления... Спикировал Анне на грудь и распластался на красном шелку... 
– Не двигайтесь!.. Ай, не двигайтесь! –  вскрикнул агент севшим голосом.
– Что стряслось?
– Не двигайтесь... Не говорите... Укусит!
– Кто укусит? Этот...
– Да замолчите же! Я его узнал... Смотрите: на голове узор, вроде якоря... (Нет, не смотрите! Не вертите головой!) Такой мотыль называется Боцман... Я эту породу знаю: страшно ядовиты... Страшно прожорливы – вон как он с ковром обошелся!..
– Какая порода? Какой Боцман?
– Я вас спасу... Вы хороший человек – я вас спасу!
Он изо всех сил шлепнул хозяйку ладонью по груди и боязливо отдернул руку... Серая пыльца рассыпалась по красному шелку...
– Странно, – пробормотал Вилли. – Где же кишки... Извините, я, кажется, не рассчитал: все таблетки жру...

«...А надо было все-таки дать по роже  этому похотливому животному... – подумала Анна, когда дверь за ним захлопнулась. – Ишь, руки распустил...»

В восемь вечера под окном просигналило такси. Анна была уже полностью упакована и готова к отъезду: два чемодана и дорожная сумка стояли в прихожей, у двери... Она даже не присела на дорогу, даже не обернулась – быстро накинула на себя осеннее пальто, сняла с вешалки зонтик и сунула его под мышку; перекинула сумку через плечо, с трудом подняла чемоданы и вышла вон, сгибаясь под тяжелой ношей...
Платье из красного шелка с серым пятном на груди так осталось разложенным на кресле...

Город утонул в густом осеннем тумане;  улицы были неузнаваемы. Всю дорогу Анне чудилось, будто водитель поехал не туда: заблудился, а не сознается; она нервничала, металась от окна к окну...
Случайно рассыпала всю свою мелочь на пол; подбирая ее, обломила ноготь...
На вокзал они приехали за четверть часа до отбытия поезда...
Путнице показалось, что вокруг творится что-то неладное: откуда-то доносится топот конских копыт и истерический смех... Какие-то оборванцы лезут на перрон через железную изгородь: их силуэты мелькают над медными пиками ограды, в тусклом свете вокзальных фонарей... По платформе носятся пьяные грузчики с увесистыми мешками...
Продвигаясь почти что на ощупь, Анна добиралась до одиннадцатой платформы рядом с которой все еще дремал в тумане 116-й поезд... Нашла свой вагон... Внутри – совсем пусто... Узкий коридор освещает лампа, замазанная белой краской; пахнет чаем и несвежим бельем...
Путница позвала проводника; тот  мелькнул где-то, на другом конце вагона, но, не проявив к ней никакого интереса, тут же снова скрылся из вида...
Волоча тяжелые чемоданы по полу, Анна дошла до своего купе... Там тоже было пусто, но на одной из верхних коек покоилось четыре здровенных тюка и корзина со съестными припасами; продукты издавали резкий запах чеснока... На столе валялись заплесневевшие корки хлеба и почерневшие огрызки от яблок; по полу размусолена заварка от чая...
  Анна закинула один чемодан на багажную полку; на второй – не хватило сил... Она присела, чтобы перевести дух; почувствовала себя обиженной, уставшей – совсем-совсем обессилившей... Посмотрела на часы: отправление поезда почему-то задерживалось...
 «...Так вот и буду ехать в тумане!.. – подумала она. – Трястись в этом вонючем вагоне!.. Бог знает, сколько времени!.. Неизвестно – куда, зачем... Судьба испытывает меня? А по какому такому праву?..»
Она ощутила прилив злости, вместе с ней почувствовала прилив сил... Встала с койки, пихнула чемодан ногой и вышла из купе...

Анна отправилась на поиски проводника: хотела выяснить, наконец, куда направляется «этот вонючий поезд»...
Не найдя его в вагоне, путница выбралась на платформу, в туман... Постояла несколько мгновений в растерянности и вдруг ее осенило: на поездах ведь пишут место назначения!..
Она двинулась вдоль платформы, разыскивая табличку; прошла шагов сто, всматриваясь в пелену тумана...
Неожиданно, безо всякого предупреждения, состав заскрипел, завизжал, заухал и – тронулся...
Анна хотела впрыгнуть в ближайший вагон, но вагон оказался  закупореным...
Бросилась вперед, догнала следующий – и изо всех сил навалилась на двери тамбура... Безрезультатно!..
Пробежала несколько шагов вслед за составом, ухватившись за поручень,  и отпустила...
Из окна предпоследнего вагона высунулся гнусный старикан в железнодорожной форме и крикнул: «Не безобразничай... Тоже мне, Анна Каренина нашлась!»
Поезд ушел без нее...

Что ж, бывает и хуже: вспомните историю Орфея; вспомните, какая участь постигла жену Лота... Анна, можно сказать, легко отделалась...