Крошка Пти

Богатый купец, грубиян и самодур, в муках наживавший добро и к своим сорока годам облысевший, оказался как-то раз на бедняцком рынке. Пробирается он сквозь толпу, через шум и гам, расталкивает людишек, наступает им на ноги тяжелыми сапожищами, сбивает с них шапки, срывает резкими движениями пуговицы... В руке  у него кнут, с которым никогда не расстается...
И молоденький, неопытный, избалованный няньками, принц, забрел зачем-то на этот рынок... Узкоплечий, сутулый, в зеленом берете, с длинными белыми пальцами, он ступает осторожно, несмело: а что, если толпа вдруг поднимется, да нахлынет на него со всех сторон, и заглотит его. Принц вздрагивает и сжимается, когда к нему прикасается чужое плечо, будто хочет исчезнуть... Очень скоро в толкучке сгинула бутафорская шпага принца и его карманные часики с вензелем...
А вокруг такая нищета, такое убожество! За прилавками худые смуглые торгаши выкрикивают лужеными глотками смехотворные цены на прошлогодние овощи.  Наглые бабки в грязных передниках, пытаются всучить битую посуду и надкусанные пряники!..
Над облезлыми бочками стоит стопудовый запах солений. Купец хватает сморщенный, малохольный огурец, откусывает от него половину, презрительно бросает наземь вытирая руку о манишку... Принц тянется за соленой капустой, робко берет несколько «прядей», осторожно подносит ко их рту, недоверчиво пробует языком, морщится... Пальцы остаются мокрыми, липкими, кислыми... Он проходит мимо прилавка с шарфами, незаметно вытирает кончики пальцев о грубую, колючую ткань...
Энергично работая локтями, купец продирается по узкому проходу между рядами. Широченным плечам мешают платки и платья, развешанные под крышами навесов; он гневно смахивает тряпье и прет дальше... Людишки покорно расступаются, возникает немного свободного места. Принц с солеными пальцами и отдавленными боками следует теперь за ним...
Прилавки остаются позади. Вонь сгущается: здесь торгуют домашними животными. Куры тощие, грязные, чуть живые; овцы, мелкие, жалкие, дремлют под броней свалявшейся шерсти... Престарелые лошади с ободранными боками покачиваются, еле держатся на ногах... Ото всюду раздается какой-то мерзкий хрип...
Ну и убожество – смотреть страшно!
И вдруг, они замечают золотой отблеск, – где-то там, над бесчисленными ушанками, колпаками и кепками, пространство немного желтее, чем в прочих местах...
А он, выясняется, идет с земли. У самых ног прохожих стоит здоровая клетка и рядом с ней топчется низенький тип в драном ватнике... Рожа у него красная, небритая, ноги кривые, глаза раскосые...
«Тебя бы, обезьяну, в клетку посадить...» – думает купец...
А в клетке – не нагнувшись не разглядишь, как следует! – сидит на жердочке золотая птица. Головка втянута в блестящие перышки, длинные крылья почти касаются пола. Немного оттопырены, немного повернуты, словно они не прикреплены, а прислонены к туловищу... Словно птица разобрана на части!
– Что это такое? Откуда, – презрительно спрашивает купец.
– Да, так просто... В окно залетела... – отвечает краснолицый тип, заискивающе улыбаясь...
– Залетела? В окно? В твое окно, что ли?..
– Ну, может и не в мое... Может в чужое... – говорит кривоногий неуверенно... – В окно моего родственника... Деверя моего, например...
И вдруг из-за широкой спины купца раздается пискливый голосок принца: «Покупаю!..». Купец оборачивается, удивленно разглядывает это хрупкое создание в зеленом берете.
– Куда лезешь? – говорит он беззлобно. – Не видишь, – я тут подробности выясняю?..
– Вы выясняете, а я уже покупаю! Я уже все решил!
– Ничего ты не покупаешь!
– Почему?
– Потому, что я это беру! – купец тянется за кошельком.
– Я первым решил! – произнес принц плаксиво.
– Не зли меня, парень... Ступай!..
Принц отворачиваются; его душат слезы...
Обиженный, понурый он пробирается к выходу, но толпа относит его назад, к тому месту, где нет уже золотого отблеска – только вонь и мерзкий хрип...
Наконец бедняге удается выбраться из этого кромешного ада. У рыночных ворот он присаживается на прогнившую лавку... Сидит худенький, сутулый, на самом краешке; а пальцы у него по-прежнему липкие, соленые. Отвратительный вкус во рту...  Вдруг видит: из ворот выходит купец, в одной руке клетка, в другой – кнут, и направляется к своему экипажу... Шагает размашисто, уверенно. С каждым его шагом вздрагивает птица в клетке...
И тут происходит нечто странное: мы неожиданно теряем из вида всю эту картину – площадь перед рынком, покосившиеся ворота, ряды прогнивших скамеек. Последнее, что мы увидели – это был принц. Он подается вперед, словно хочет кинуться купцу наперерез. А какое-то время мы не видим ничего...
А потом:
Мы видим купца... Он вылезает из экипажа перед своим роскошным особняком: спрыгивает в мутную лужу, берет кнут с сидения, а с пола поднимает клетку с золотой  птицей. Привратник уже отворил железную калику. Купец проходит через сад, где стоят коренастые дубы; ударом сапога распахивает входную дверь...
Уже темнеет.
Мы видим: принц ставит клетку с (той самой!) золотой птицей на окно своей спальни. «В стране, где орудует парламент, нет никакого уважения к принцам, – устало говорит он. – Ах, нынче в почете эти... с кнутом вместо скипетра!»
«Выходит, что птица досталась и купцу и принцу одновременно, – думаем мы. – Похоже, произошло недоразумение...»
И птица, видать, тоже так решила. Когда купец поставил клетку на паркетный пол своего кабинета, птица сказала ему: «Меня здесь быть не должно...».
Купец услышал ее голосок, несколько резковатый, пронзительный, с колкими металлическими нотками; присел на корточки, наклонился к клетке. Птица, застывшая на жердочке, показалась  ему совсем плоской, словно за металлическими не живое создание, а золотой барельеф, – только изумрудный глаз беспокойно двигался: вверх-вниз, вверх-вниз... Разглядывал его хмурое бородатое лицо, изрезанное глубокими, как шрамы, морщинами...
Купец решил, что ему все послышалось, – хотел уж было распрямиться, но птица заговорила снова...
– Это ошибка, – произнесла она отчетливо, – которую необходимо исправить, причем немедленно. И если вы не поторопитесь...
– Ты что, угрожаешь мне? – спросил купец грубо.
– ...то я могу исчезнуть.
– Сбежишь?
– Исчезну, пропаду...
– Из клетки?
– Ото всюду. Это может случиться в любую минуту!..
– Чего ты мелешь, дура!.. – сказал купец, вставая с корточек.
– Я правду говорю!
– Молчи!
А потом:
Принц просыпается рано утром от птичьего крика... Золотая птица, весело подскакивая на жердочке, выкрикивает что-то рифмованное, ритмичное... Приподнявшись на локте, принц заворожено наблюдает за ее прыжками... Она на удивление подвижна и легка. Шея – длинная, стройная, лапки – гибкие, глаза искрятся...
– О чем ты поешь? – спрашивает ее принц тихим голосом.
– Да так, не о чем... Утренняя песня, – отвечает она игриво.
– Ах, слова не совсем разборчивы... Не могла бы ты...
– Слова не важны! Про радость рассвета...
– Ну, пожалуйста, пой помедленней... – просит он вкрадчиво.
– Ой, ладно! Слушай, коли охота:
День наступает –
Ночь отступает...
Свечки погасли,
Птички проснулись,
                а также:               
                Былинки-пылинки,
                Личинки-травинки,
                Травки-козявки,
Букашки-какашки...
Волки не прытки,
Вилки не колки,
Мрачные башни
Птичкам не страшны,
                а также:
                Былинки-пылинки,
                Личинки-травинки,
                Травки-козявки,
                Букашки-какашки...            
– Нравится? – спрашивает птица, склонив голову набок.
– Нравится... – говорит принц неуверенно.
– А мне – нет, – в ее голосе зазвучали металлические нотки. –  Песню эту написал для меня один парнишка; ему было тогда всего лишь  шестнадцать, а мне – и того меньше (давно это было). Он восхищался мной, малюткой-птенцом, и называл меня Крошка Пти. Лишь ему одному позволяла я себя так величать. Говорил, что я его муза, что вдохновляю его писать... А я? Что я, право же, понимала тогда в стихах. Парнишка настаивал: слова для утреней песни должны быть наивно-детскими...
Птица подпрыгнула на жердочке, сделала полуоборот в воздухе, приземлилась и зсюсюкала, передразнивая саму себя: «...Травки-козявки, пташки-какашки...»
– А потом великие поэты сочиняли для меня роскошные стихи... Но написать утреннюю –никто так и не соизволил.
– Я напишу!! – воскликнул молоденький принц.
– Только учти: нынче я птаха опытная! Мне теперь всякие «травки-козявки» не подсунешь!
Купец, кажется, совсем позабыл про золотую птицу... Человек он занятой: целый день колесит по городу в поисках удачной сделки. Под вечер в его кабинете собираются солидные люди. Он усаживает их  в мягкие кресла; служанка  подает кофе... Рядом с почтенными торговцами хозяин в своих увесистых сапогах выглядит обыкновенным ремесленником.
Иногда посетители наклоняются к клетке, с завистью разглядывают золотую птицу... Птица замирает на жердочке, отворачивается.
– Цып-цып-цып... – произносит один гость противным голосом.
– Она тебе что, курица что ли!?. – сердится купец.
– Самец или самка? – деловито спрашивает другой.
–  Сам ты самка!..
Сделка все рано состоялась...
А потом:
 – Я купил тебе качельки, Пти! – говорит принц восторженно.
– Чего, чего ты купил? – переспрашивает птица. Соскакивает с жердочки на пол.
– Качельки... Подвешу их к потолку, – будешь качаться!
– Какие качельки? Ты чего? – подхватывает с пола семечко и запрыгивает обратно.
– Я не волнистый попугай! – раздраженно произносит она, разжевывая семечко.
Пти чистит перышки... Шейка грациозно выгибается назад, клюв неторопливо оправляет перья хвоста, разглаживает перья спины; потом она почти полностью исчезает за своим правым крылом... Принц смотрит и не может оторваться: каждое ее движение вызывает в нем прилив восторга – такая гибкость, такая грация...
– Слушай, принц, – вдруг говорит она, выглядывая из-за крыла. – А еще куда-нибудь смотреть можешь, а?
– Ты ведь так прекрасна! – восклицает он.
– Может быть и прекрасна, но зачем же пялиться? Я тут чего, на сцене выступаю? Обычные туалетные процедуры, чтоб чистой быть... Не мешал бы ты, а?..
А потом:
– Птица, птица, – произносит принц виновато. – Я не мгу написать для тебя утреннюю пеню. Днем и ночью придумываю, да все не выходит!..
– Поторапливайся!
Она ухватывается клювом за прутья потолка и повисает.
– Зачем же спешить? Разве нас может кто-то разлучить?
Птица висит на клюве, не отвечает...
А потом:   
– Слушай, птица, почему ты все время молчишь? – спрашивает купец, присаживаясь на пол рядом с ее клеткой.
– Я уже все сказала! Меня тут быть не должно! Считайте, что меня тут нет!  – птица отворачивает головку к стене.
– Ну-ка, спой!  – приказывает он.
– Вот еще!.. В этой клетке?! На этом полу?!
– Да я ведь слышал: ты щебетала в пустом кабинете.
– Не щебетала я... Это воробушки щебечут!..
– Слушай, ты!.. – говорит купец грубо. – Зачем я тебя кормлю? Ночью носишься, по клетке, как бешеная; только я ступаю на порог, – застываешь, нахохливаешься, отворачиваешься... Некоторые гости не верят, что ты живая... 
– Я дикая птица... – произносит она печально.
– Дикая – тогда пой! А то кормить перестану!
– Ах, так... – птица задиристо выгибает шею. – Вы меня вынуждаете?.. Грозитесь лишить куска хлеба?.. Голодом хотите морить, а? – внезапно она втягивает головку в плечи. – Что ж, придется покориться ... Петь я вам, конечно, не стану! Нам после ужина петь категорически воспрещается! Прочту стихотворение...
Птица потопталась на жердочке, нашла походящее положение для своих ножек...
«Стихотворение это написал один бедный поэт... Он жил в мансарде. Я свила гнездышко на скате крыши... На черепице, над его головой... Поэт выкладывал на подоконник свой последний хлеб, чтобы я иногда навещала его... Совсем неплохой был поэт, но с одним существенным ограничением: он не умел писать стихи в рифму... Сколько не просила я сочинить мне рифмованный стишок (чтоб можно было его нормально спеть) – он отнекивался: якобы, не умеет... А, если без рифмы, то не поймешь, чего этот стишок стоит, на самом деле: меня уже не раз надували, подсовывали всякую белиберду... »
Птица приподняла крылья; ее тоненькое тельце оказалось таким пушистым, таким упругим!..

Вот птица мысли.
Она неповоротлива, слонова –
Индюк на курьих ножках

Вот птица чувства.
Она ползет меж сочных трав
Удавом ненасытным покаяний.

Вот птица боли.
Она живет в суставах воспаленных,
Гнездится в знойных ранах.

Купец, вдруг вспомнив о каком-то неотложном деле, вскакивает и задевает ладонью верх клетки. (Птица вскрикнула – издала не совсем благозвучный звук.)  Купец бросается прочь из кабинета. Двери остаются нараспашку...
А потом:
Оказывается, что мы все еще сидим в кабинете купца, перед самой клеткой.
Придя в себя, птица заканчивает стихотворение бедного поэта:

Вот золотая птица.
Мне дела нет для прочих птиц –
Она одна такая у меня!

«Я так не хотела быть золотой, – продолжает говорить нам Пти, опустив золотые крылья.  – Я так этому сопротивлялась... Я сопротивлялась этому изо всех сил. Зачатая и рожденная насильно (вопреки-вопреки моему тайному желанию, – оттого я так редко плачу) я скиталась и искала свой стих... От окна – к окну... Из клетки – в клетку... Всегда у ног прохожих, всегда под их вожделеющими взглядами, на скатах крыш... Грудь моя постепенно становится красной: я слишком долго лежала на черепице и ждала. (Тут мы пятимся к порогу.) Что делать? Тщетно искать по чердакам и крышам?.. Я обречена... Исчезнуть навсегда? Сгинуть? Пропасть из всех клеток? Пусть обо мне позабудут: я согласна!..»
Мы выходим на цыпочках из кабинета и тихонько затворяем за собою распахнутые двери...
Занавес!!!
В доме темно и тихо... И пахнет псиной.
Усевшись на жесткой кушетке, купец стягивает на ночь свои увесистые сапоги... Покряхтывает: нога застряла в голенище – ни туда и ни сюда!..
Лежа на боку, принц смотрит на дремлющую птицу... Она нахохлилась, втянула головку в плечи, сбилась в комочек, – такая неподвижная, такая круглая... Вдруг в темноте вспыхивает изумрудный глаз. Принц испуганно поворачивается лицом к стене.
Ранним утром, после бессонной ночи, купец (сапоги на босу ногу, плащ на исподнем, в руке – пустая клетка) быстро шагает через дубовый сад к воротам особняка; бормочет себе под нос:
«Ты, может, вовсе и не была певчей птицей... С чего я решил, что ты умеешь  петь? Все прыгала, чирикала, но так и не запела... Вчера наговорила кучу всяких глупостей. (Что же там было? «Удавом ненасытным подаяний...» Это надо ж выдумать такое!!) Все рано не запела...
Зачем я вообще тебя купил? Потому что продавали по дешевке? Мне денег-то не жалко, – я просто хочу знать...
Потому что ты безумно хороша собой?
Нет, не припомню...»
Выходит за ворота особняка, воровато оглядывается по сторонам и ставит пустую клетку на тротуар...
Принц просыпается поздно: никто не разбудил его с утра пораньше... В комнате тихо; клетка пуста... В смятении он бросается к окну...
На улице пасмурно. Воздух холодный, тяжелый; свинцовые тучи ползут грозно, низко...
Недалеко от дома – высоченное дерево.
Дерево-то высоченное, а веточки тоненькие, изящные, я бы даже сказал: вычурные. И, несмотря на слабый свет, мы видим каждый листик, каждую почку: картинка то плоская, – то объемная, необычайно глубокая, словно таится в ней множество неведомых миров...  Нам бы туда, а мы все стоим у окна.

                Февраль 2001