Немец

Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер , но он русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец.

М.Ю. Лермонтов


Приметили мы его сразу, как только прошли регистрацию и уже ждали, когда подадут автобус для посадки в самолет. Что бы не мается  впустую в терминале, мы всей  компанией вышли на свежий воздух. Погода стояла великолепная, морозец, градуса на три, без ветра, и ослепительное январское солнце.   Было здорово стоять вот так,  курить и смотреть  на эту  чарующую белизну взлетного поля, на строгие ряды грациозных, крылатых и таких же белых, как все кругом, машин с яркими, огромными надписями на бортах, внушающих каждому, какое то безотчетное уважение сразу ко всей авиации; вдыхать в себя этот зимний московский воздух и думать что все самое интересное  у тебя еще впереди. И вот Юрка, мой старый приятель,  лукаво улыбаясь, указал мне в сторону: «Смотри, даже немец с нами летит». Я обернулся. Метров в пяти от нас  стоял рослый, широко-плечий мужик, с пышной рыжей шевелюрой и такими же шикарными усами, а ля Эдгар По. Не знаю почему, но я  тоже сразу поверил в то, что этот тип- немец. Уж как-то сильно несло от него ухожен-ностью и надменностью, и от этих усов и холеных розовых щек, от рыжих щегольских ботинок и новенькой  спортивной курточки, от самой его манеры курить… Немец. «Да, видно, что не на наших щах репа выросла. Но я посмотрю на этого Ганса, когда мы в Ноябрьск сядем. Там, поди, сейчас под тридцатник, а то и ниже». Я понимающе кивнул своему другу. Действительно, одет рыжий господин был явно не для севера. «Будет на что посмотреть: гибель немца в снегах Сибири!», -подтолкнул меня плечом Юрка, и мы рассмеялись. Немец видимо понял, что на него обращают внимание. Он приосанился, окинул нас  тяжелым, надменным взглядом, выпустил тонкую струйку дыма, и как-то небрежно отвернулся. Подали автобус.
Мы летели в разных салонах. Он - в бизнес классе, мы, естественно - в эконом. Весь полет я думал о немце. Я представлял себе, как этот господин сидит в кресле, как он глядит в алюминатор на белую, бесконечную армаду облаков и думает о чем-то своем, может о Германии, как заказывает себе напитки, улыбается молоденькой стюардессе. Что он забыл в Сибири? Скорее всего, бизнесмен. Я ясно ощущал в себе парадоксальную смесь  симпатии и неприязни к этому   человеку.  Мне было не по нутру наше, в общем то подленькое, желание потешится над тем, как  этот бедолага станет мерзнуть, в своей легкой курточке, на лютом морозе, но… От чего же мы так немцев недолюбливаем? В отношениях между Россией и Германией мне всегда виделась  некая зависть первой ко второй. Отсюда наша тяга и нелюбовь к немецкому, и вся эта наша бравада своей разухабистостью, мол, что русскому хорошо, то немцу смерть. Отсюда же и наш комплекс неполноценности.  Ведь что интересно, обломовщина  нам в тягость,  а и Штольц противен. Сам Гончаров его недолюбливал.  И Набоков к немцам – не без брезгливости. А вот Хармс любил, просто боготворил.  У меня есть друг, большой поборник либеральных ценностей, европейского образа мысли т.д. Он и сына своего, Андреем назвал, как Штольца, (хотя, может  совпадение). Так вот, я ему как-то пересказал прочитанные мною воспоминания Марины Дурново, жены Хармса, про то, как в начале войны Хармс упорно симулировал невменяемость, что бы избежать мобилизации в армию. Про то, как сама Дурново, вы-рвавшись из блокадного Ленинграда, и  затем, попав к немцам, поразилась их благодушию и обхо-дительности. После, когда фашисты отступали, она решилась уйти с ними. «Мне надоело, - писала она, - русское хамьё. Попрание человека». Мой друг сказал просто: «Сволочи». Назвать Хармса сволочью у меня не повернется язык. Но я знаю – мой друг прав.
Война. Война повлияла сильно на наше восприятие немцев. Оба моих деда воевали. Один был в плену. И бабка моя, перенесла оккупацию и работы в Германии. Помню, как она рассказывала про первое впечатление от немецких солдат: «Когда немцы пришли, мы уж думали, что все, проиграли войну. Наши то уходили - побитые, голодные. А эти – на мотоциклах, морды откормленные. И все то у них есть, и консервы, и галеты». Дед про свой плен ничего не рассказывал. Даже не знаю, чего ему там хлебнуть довелось. Но помню, что были у него трофейные часы. Он их, уже после войны, у одного пленного немца, на хлеб поменял. Дед их очень ценил. Говорил: «У нас такое не сделают». Часы, действительно, были знатными. Шли безотказно. Все по ним сверялись.
И еще мне вспомнилась одна история. Из детства. Было мне лет пять-шесть. Брат моего отца угостил меня как-то жевательной резинкой, немецкой. В те времена это было диковинкой. Я отлично помню эти пластинки, в ярко-зеленой упаковке с черным профилем бегущей лошади. Это была первая жвачка в моей жизни! Тут отец мой возьми, да и пошути: « Смотри сын, съешь ее - станешь немцем». Я обомлел: « Навсегда?». «Навсегда». С жутким страхом я положил резинку на стол. О том, чтобы попробовать ее, не могло быть и речи. Чуть позже пришла мать. Она повертела в руках подарок моего дядьки, вскрыла упаковку и уже хотела попробовать,… Что тут началось! Я бросился к ногам моей матери с криком: «Мама, мама! Не ешь ее! Ты же станешь немцем!!!». Мать потрепала меня за волосы: «Глупенький. Они же шутят». И стала жевать. У меня началась истерика.
В Ноябрьск мы сели уже вечером. За бортом – темень, минус тридцать один, по цельсию. Спускаясь по трапу, мы с приятелем стали, икали  нашего рыжего немца. «Да, видать бизнесс-класс  раньше высадили»,- с досадою сказал Юрка. Немца было не видно.
Мы стояли у ангара и ждали, когда нам выдадут багаж. Мороз пощипывал еще непривыкшие нос и щеки, снег приятно поскрипывал под ногами и блестел от плафонов фонарей. Я, пожалуй, с некоторой досадой, все еще смотрел по сторонам, почти уже не надеясь вновь увидеть этого господина в джинсовой куртке и шикарными  усами. Он как в воду канул. Каково ему сейчас, на морозе? Случайно я обратил внимание на стоящую рядом маститую BMW. На переднем сиденье сидел он, о чем-то приятельски беседуя с водителем. Вот как развязка!  У него все было схвачено. И тут наши взгляды встретились. Он глядел на меня открыто и улыбался. « Может и не немец он вовсе»,- молнией пронеслось у меня в голове. И я тоже, улыбнулся ему в ответ.