Беседы в Русской бане

Баня для русского человека- место особое. Это все равно, что клуб для англи-чанина, и даже больше - тут еще и помыться можно. Анатолий и Владимир баню посещали регулярно, по утрам в пятницу. В своей повседневной жизни  люди  это были абсолютно разные, и по возрасту -  Анатолий, без малого, на двенадцать лет старше, -- и по вкусам своим, и по взглядам. Ну, разве что работали  на одной фабрике. Но вот уж лет шесть, как в конце каждой рабочей недели собирались они бане, что стоит на улице Интернациональной, главным образом для душевных бесед и общений. А в качестве приятного дополнения - получали еще и чистоту плоти.
В эту пятницу все  было, как обычно. Анатолий и Владимир зашли в парилку и кивнули  двум пожилым мужичкам, уже восседавшим на черных скамьях:
-- Как сегодня парок, отцы?
Анатолий потянул воздух, вбирая в себя всю эту влажную, преющую смесь запа-хов древесины и человеческого  пота, одобрительно прищурился на угрюмую лампочку, лениво горящую под толстой кожурой стеклянного плафона, и, уже за-ползая на полку, обратился к Владимиру:
-- Ану, Володь, подбрось пару ковшиков.
Владимир одев рукавицы, подходит к шайке, что стоит подле тена. Бросив с пяток ковшей на камни, он весело обращается к сидящим на лавках:
-- Ну как?
   Можно еще парочку,- хрипит круглолицый пенсионер с красным, картофелепо-добным носом.
Владимир подбрасывает еще. Вторая волна жара окатывает всех , обжигая плечи и кончики ушей. Ух, хорош!
--Ну, как дела твои, Толя?- спрашивает  блаженно Владимир, усевшись рядом и растирая по своему молодому брюшку выступивший пот. Краем уха он ловит разговор пенсионеров - вроде что-то про политику - Лукашенко, Лукашенко, Лукашен-ко-Путин..
--Да дел не в поворот, Вова. Пошел уже огород вовсю, будь он неладен. Вчера вон, всем семейством картошку садили. А тут и Пасха на носу, тоже хлопоты. И в Осовцы, к родителям, надо бы съездить, - ограду на могилке починить, покрасить, а то совсем уже облупилась. И не охота, а надо. Я, знаешь, кладбища эти еще с детства не переношу, все эти кресты, могилы. А не ехать нельзя.
--Почему нельзя?- на левой щеке Владимира  рыбкой  выныривает лукавая  ямочка.
-- Что значит почему? Все-таки родители, должна  же память какая то быть.
--Так ведь память, она в голове,- Владимир стучит пальцем по своему мокрому лбу,- должна быть.  И нужна она живым, а не мертвым. А на кладбище что - одни останки. Какой толк от них живым? Они ведь, если подумать, к памяти о человеке умершем никакого отношения и не имеет. Нет, все-таки правильно на Западе делают, что сжигают трупы; закопали прах - и все. И кладбища у них не то что наши, нет этих оград-заборов, все простенько и аккуратно.
-- Так уж повелось у нас, Володя. Ведь как в народе считается, ты ухаживаешь здесь за могилкой, значит там, на небе, покойному легче живется.
Владимир разводит  плечи, и похрустывая позвонками, разминает мышцы шеи.
-- А я вот Толя,- говорит он,- не верю в жизнь вечную. Пожилые мужички прерывают бормотание своей беседы и мутно глядят на Владимира.
--Ну это, потому что ты еще молодой. Вот перевалит тебе за сороковник…,- говорит Анатолий.
-- Дело не в молодости. Я вообще не врубаюсь в понятие то  это- ВЕЧНОСТЬ. И ты этого не понимаешь. Никто не понимает.  Потому как этого понять нельзя. Ну скажи мне, что это такое? Что? Оглянись вокруг- где  ты видел что вечное.  Веч-ность мы сами выдумали, потому как боимся смерти. А если подумать, так и не нужна она человеку, жизнь эта вечная. Что он делать с ней станет? Вот, что для тебя, для меня, для всех нас , людей, счастьем будет? Чтоб жить безбедно можно было, чтоб работа была интересная, по душе, чтоб дом был свой, жену красивую, работящую, чтоб она тебе детишек нарожала и чтоб они росли, не болели; на мир посмотреть интересно, где как живут; и, под старость чтоб внуков можно было по-нянчить. А потом- умереть спокойно, без напрягов, в ясном уме, в своей постели. Вот что такое счастье. Разве я не прав? Больше ничего не надо, никакой там вечности. Ста лет человеку вот как хватит. А жить вечно - это даже безобразие какое-то. Что скажешь, Анатолий?
Анатолий ничего не ответил. Все это время он разглядывал свои пальцы на своих худощавых, густо обросших ногах и, слушая Владимира, о чем-то задумался.
-- Тут и говорить нечего,- вставляет красноносый пенсионер,- сопляк ты еще. Это же срам- за могилкой родителей не следить.  В Бога, поди, не веришь.
-- Такого я не говорил. Владимир поднес к носу указательный палец и добавил:
–А на счет вечности, вот что: я вот как-то прочел в Библии одну историю, про Иова. Был такой праведник. Так вот, Бог решил испытать его праведность,- нагнал на него напастей разных, разорил в пух и прах, что бы проверить, будет ли  он , после всего этого, любить своего Бога, или нет. Иов чуть было не обломался, но, в конце концов, испытание выдержал. Ну да суть сейчас не в этом. Бог этого Иова решил, за его мужество и преданность, наградить. И дал он ему жизни 140 лет. И умер Иов «насыщенный днями», понимаешь, насыщенный!  Вечность ему и не уперлась. А вы говорите, я в Бога не верю.
-- Да как же,- удивляется красноносый, -- можно в Бога верить, а  в   вечность нет?
Тут в разговор вступает второй пенсионер:
--Да, скользкая тема. Мы вот раньше, при коммунистах, жили без всего этого, и нормально. Хорошо жили. И на улицу не страшно было выйти и все было у людей. И уверенность была в завтрашнем дне. А тут, нате, бросились все в религию, церквей понастроили, страну развалили, про покаяние какое-то  звездят. А кругом - бардак, да бандюки озверевшие. Не понимаю я такого.
--Вот от того и бардак, Тимофеевич, что эти твои коммунисты семьдесят лет с Богом боролись. Вот плоды пожинаем.
Второй старик только рукой отмахнулся, мол да ну тебя. На его желтом, испещренном  глубокими морщинами лице появилась раздражительная улыбочка.
-- А кто вообще этого Бога в глаза видел?- раздраженно спросил он сидящих мужиков. – Я вот, у одного попа спросил, он говорит, де нельзя его увидеть, не вы-держим мы такого явления. А я говорю, ну и что? Раз уж Бог этот есть любовь, то это и не плохо, от любви от такой умереть. Уж получше будет, чем от инфаркта или рака. Ну, покажите мне этого Бога.
Анатолий грустно взглянут на говорившего пенсионера, затем на Владимира и сказал так:
--Мне кажется, что дело тут не в том, умрешь ты или нет. Бога нельзя увидеть в принципе. Но он есть.
--Ну, начинается.
-- Погоди. Как тебе объяснить это? Бог ведь, он кто? Творец. А мы- его творения. Вот, скажем, есть художник и есть его картина. Художник рисует картину по сво-ему замыслу и воле. И воля эта, а значит и сам художник перманентно присутствует в ней.
--Чего?
--Ну, постоянно. Постоянно присутствует в картине. Понимаешь? Все в этой картине будет так, как ее творец написал, до последнего мазочка. Это с одной стороны. А  с другой получается так, что во времени картина как бы живет и своей, са-мостоятельной жизнью. И творец всегда сможет в своем творении найти что-то новое, интересное. То бишь , Творец любуется своим творением. И вербально он, Творец то есть, не может влезть в свою картину. По природе своей не может—он ведь объемный, трехмерный, а картина, она плоская, двухмерная.
--Красивая мысль,- замечает Владимир и, подавшись вперед, опирается локтями о колени.
--И выходит так, что Художник одновременно  и в своей картине, и вне нее. Понятно, что это он, Творец, должен картиной любоваться, а не она на него. Не для того она рисовалась. Вот так и мы не можем своего Творца видеть, и не наше это дело. Это Бог должен на нас смотреть. Для того он и всю нашу вселенную сотво-рил. Мы - его любимая картина.
-- И все-таки  в бессмертие, в вечность я не верю.
-- Вот чудак. Стало быть ты атеист, парень.
-- Вовсе не обязательно.
-- Да как же можно признать в человеке душу и не верить в ее бессмертие? Как в Бога верить и не признать его вечность, его абсолют.
-- Абсолют Бога я не отрицал. Хотя, в принципе, почему мы решили, что вечность и абсолют- одно и тоже? Ну да я не об этом. Вот ты сам, Толя, сейчас здорово сказал про Художника и картину. Я не верю в вечность творений. Творению, что бы как-то себя проявлять- необходимо быть. А бытие- конечно.
--Ну вы и развели тут дебаты! Прям философы.
--Погоди, отец. Бог бесконечен и ему уже нет необходимости быть для проявле-ния. Бог есть, даже если его нет.
Красноносый хлопает себя по ляжкам , мол ну и ну.
—Но я вам про душу то что сказать хотел. Тут  что-то похожее на компьютер. У вас же в отделе компьютер стоит? Ну вот, машина, она ведь и чего сложена,— микросхемы, проводочки, винтики , одним словом, из железа. Это-- тело. Тело, то есть железо, оно само по себе мертво. Что бы его расшевелить-- надо электриче-ство. Это-- дух. Но даже если мы и врубим машину в розетку, толку от этого мало. Что бы она думать, работать смогла- в нее надо систему поставить, операцион-ную. И вот это  - душа. Вот так и с нами, на мой взгляд. Только у человека эта операционка будет своя, уникальная и неповторимая.  Бог ее каждому при рожде-нии инсталлирует. Вот через нее мы и мир окружающий воспринимаем, и друг друга.
-- Но это, даже если принять твою метафору,- сомневается Анатолий,- не душа,  а скорее мозги, разум.
-- Нет. Разум, менталитет- это те программы, которые ты в компьютер загружа-ешь, то есть то, что нам  грузят в течении жизни семья, школа, и тд. А операцион-ка, это именно душа. И вот, умирает человек- железо его ломается, и- тухнет все внутри его, и мысли- программы, и душа, то есть его система операционная, тоже тухнет. И если понимать вечность души, то только так- душа то твоя умерла. Но у Бога всегда есть ее инстолянт.
-- Да я , признаюсь, в компьютерах не силен. Трудновато мысль улавливаю.
-- Да противно слушать вас!- восклицает второй пенсионер. По всему видно, что он раздражен.
-- Компьютеры, Бог, черт знает что. Эх, нету советской власти, она бы вам показа-ла эти компьютеры. Работать никто не хочет!
Старик гневно  махает рукой, встает и неуклюже спускается к выходу. Владимир, усмехнувшись, тоже встает, растирает свои подкаченные плечи и шею, и тоже по-кидает парилку.
-- Молодой ,- роняет красноносый старик. Он тяжело вздыхает и, подумав говорит:
-- Я вот, вроде и верю в Бога, и в церковь хожу почти что каждое воскресение, да; старуха моя, так та вообще… А вот бывает, проснешься утром, в потолок гля-дишь, и вдруг как прошибет тебя-- чувствуешь обман все это, байки поповские. И нету ничего. А потом - опять веришь. Но что интересно, только в такие вот минуты помирать и не страшно.
Дед  идет к двери. За ним  встает и Анатолий. Выйдя в помывочную, он берет свой оцинкованный тазик и, наполнив его холодной водой, выливает себе на го-лову. Миллиарда крошечных иголочек пронизывают его тело, дух захватывает:
-- Господи, как хорошо !