Девушки поют о грустном

Через минуту поезда уже не было видно. Замёрзшие провожающие утирали прозрачные слёзы, и старались двигаться в сторону тоннеля, ведущего в город. Прошло ещё 5 минут и на снежном перроне остались только следы от тёплой зимней обуви и смятые окурки. Снег заметал любые углубления в почве, и земля казалась бескрайней и однородной. Воздух перемешался с крупными снежинками и тяжёлым ароматом невосполнимой потери, которая, хоть и была запрятана в самоё тёмное прошлое, вырывалась наружу кривой улыбкой и чёткими царапинами.
Удивляться было нечему. Я сама когда-то радовалась тому, что не позволила себе влюбиться в пустоту. Я не знала, что она настолько больна. Ум собирался по кусочкам, глаза не выражали абсолютного безразличия, но и не были окончательно мокрыми. Сверху и снизу века виднелся тёмно-синий ободок. Это невыплаканная кровь... Я мечтала о том, что внедрит в меня безразличие. Пусть эгоистичное, пусть твёрдое, пусть даже вечное, но... только моё. Моё, как и то, что оставило мне столько глобальных душевных катастроф. Я по-прежнему считаю, что у меня не было возможности в иной раз дотронуться до раскалённых воспоминаний. Собирательный образ только рассеивался, а восстановить его во всех подробностях у меня уже не получалось. Я постепенно забывала. С каждым днем я все больше отдалялась от оригинала и все сильнее боялась, что уже не смогу воспроизвести увиденное.
По вагону двигались полные сил проводники и особо нетерпеливые пассажиры, меняющиеся местами громоздкие сумки. На улице по-прежнему шёл снег – его было видно только из сумрачного тамбура, наполненного густым табачным дымом.
– Ты что же так много? – обратился ко мне пожилой человек, стоящий, вот уже 20 минут, рядом. – Неужели совсем себя не жалко?
– Совсем... - оборвала я и вернулась в своё купе.
Чувство предельной неприкаянности  усиливалось. Я до сих пор не могла понять, кто и с какой целью хотел помочь мне своим присутствием. Многие вещи казались мне знакомыми и, присмотревшись, я понимала, что не ошибаюсь. Граница между сном и пробуждением была ничтожно мала. Именно в этом промежутке блокировались обрывки памяти. И я снова погрузилась в них. Прозрачные края бокала, наполненного минорными сновидениями, были не слишком высоки и целостны. Единственный объект, имеющий более живой и настоящий белый цвет представлял из себя огромное здание с единственной стеклянной дверью и несколькими окнами, выходящими на восток. Я медленно шла в сторону этого архитектурного сооружения, наступая на слишком мягкую землю, почему-то не оставляющую следов на ботинках. Не было ни холода, ни тепла. Температура отсутствовала напрочь. Воздух был похож на серый неоднородный вакуум. Внезапно, передо мной появились люди... Много людей, занятых своими делами. Среди них я увидела ту, что казалась близкой и родной. Это была она. Вся одного цвета – полностью серая – такая же, как и все остальные. Ни контуров бровей, ни линий губ, ничего выделяющегося из общей серой массы. Даже прежде красные бинтики на измученных запястьях были насыщенно-серыми. Глаза абсолютно пустые – без желаний, без эмоций... В глубине этих притягательных глаз я видела смутный силуэт осени, окутывающий собой всё окружающее. Через несколько секунд закрапал мелкий дождик. Люди отвлеклись от своих дел и замерли в ожидании. В одно мгновение все они превратились в густой туман, а потом исчезли вовсе. Испарилась и моя ненаглядная, и только ветер разнёс по земле жёлто-грязные листья.
Когда подошло время первой остановки, на улице была глубокая ночь. На пару минут поезд застыл, принимая нескольких пассажиров. Со стороны вокзала доносились глухие голоса дикторов и далёкая грустная музыка. Приглушённый свет не позволял читать тяжёлые письма, и приходилось молча лежать под толстым одеялом. А снег так и сыпал до самого утра.
Проснулась я оттого, что мои руки приняли температуру зимы. Утро не хотело рождаться – было по-прежнему темно. Сонные люди старались открыть глаза  при отсутствии сил и настроения. А ведь было только 5 декабря. Наверное, все протекало тихо и размеренно. И я почти вернулась в привычный режим существования. Возможно, теперь все мои страхи коллективно покинут меня, лишая слез и бессонных ночей. Я панически боялась осени. Еще летом во мне родилось предчувствие надвигающейся безысходности. Идеальной, отточенной со всех сторон и непобедимой, как само время. И она снизошла ко мне. Ранним утром, по замерзшей земле, ветер раздувал тяжёлый туман. Деревья торчали из почвы, реанимированной холодом, и напоминали веники дворников, сжигающих в парках целые охапки трупов крон усыплённых деревьев. Дым от такой кремации был похож на газовую атаку, подтверждающую обострённую жестокость людей...
Они же находились в состоянии безразличной тревоги – сознание было перекрыто сверхгениальным разумом извне, как будто все они оказались под крылом огромной мутно-серой птицы, занимающей собой половину неба и закрывающей солнце свободным крылом. Выбравшиеся из под гнетущего влияния пернатых навсегда превращались в дым, не поступающий в чужие лёгкие – сплошные антиэдемовские порядки. К вечеру на небе собиралось ещё больше тяжёлых грозовых туч. Они сливались одна с другой, напоминая пышную сахарную вату. Глубокое серое небо постепенно превращалось в фиолетово-грязную мешанину. Ветер проверял деревья на прочность, срывая с них последнюю, безжизненно-жёлтую листву. Влажная земля не могла больше впитывать прозрачные слёзы умирающего неба и оставляла на своей поверхности большие мутные лужи.
Конечно, сам октябрь был не при чём. И осень я обвиняла напрасно. Моя любовь умерла. Как раз в середине этой страшной осени. Её потухающий взгляд, угасающие мысли и мечты буквально впивались в меня. Я всегда чувствовала её присутствие. Даже когда его не могло быть с чисто технической точки зрения. Да и причина пугала немногих. Теперь немногих, отрицающих Смерть как окончание жизни. Ей было так больно... я точно знаю, что она умерла в муках, забрав с собой неприподъёмное бремя. Лети, лети... ясная и лёгкая прежде. Мёртвая и немая сейчас. Лучистая, нежная, воздушная... Звёздная, далёкая, мерцающая, разбитая вдребезги и собранная тысячу раз. Любимая. Немного печальная, немного замкнутая. Свободная. Вечная... Высокая, как бескрайнее небо и горькая, как хороший коньяк. Слабая для любимых и властная для чужих. Возьми с собой стойкий аромат жасмина и запах воды горных водопадов, лёгкий ветерок южных степей и свежий морской бриз, раскрой свои ладони и подними к небесам осыпавшиеся звёзды, нарисуй на горизонте алую полосу, дополняющую ванильный закат. Прошу тебя, оставь свои слёзы в мокрой земле, прости ту, что хочешь простить, иди туда, где уже была счастлива. Забудь снег, лежащий уже над тобой, холод, убивший тебя, и хрустальные, живые розы, смотрящие с высоты в глубину. Молчи. Не открывай глаза. Вернись в свою Разрушающую пустоту...

День тянулся, скользил и падал. Глаза болели от холодного белого цвета, заполнившего всё пространство, руки искали чужое тепло, спустившаяся тишина прерывалась стуком колёс, хлопаньем дверей и звонкими детскими голосами. Кто-то остановил свой взгляд на книжных страницах, кто-то продолжал играть в карты, обеспечивая, тем самым, позитивный настрой. Многие согревались крепким чаем, от которого поднимались потоки белого пара.
Совсем другая тишина окутывала меня этим равнодушным днём. Я была в том состоянии, характеристика которого давала полное право на то, чтобы написать письмо всему миру. Большое. Очень большое, очень грустное. Миллионы исписанных вдоль страниц. Тёмной пастой, неровным почерком. Великим удовольствием было бы увидеть лица людей, чье время позволяло им читать. Читать и замыкаться, следить за ходом мысли и думать о своих дистанциях и километрах, о своей чёткой боли и надежде на малозаметный позитив. Листать страницы и резать пальцы об их остроту, оставляя броскую алую кровь на клетчатой бумаге. Самое главное – удачное начало и загадочный открытый финал. Финал, от которого закладывает уши и бросает в жар, финал, тяжёлый до истерики и обширный, как географическая карта мира, читающего это письмо. Ощущение завершённой незавершённости и силовой кульминации, безвозмездно подаренного счастья и эффективно-ироничной мистики, параллельного разоблачения второстепенного героя и на редкость своевременной смерти главного. Идеальная гармония чувств и солидно-традиционных завершений бумажного фильма, снятого по мотиву ненаписанной книги. Книги той, что никогда не являлась гением, хотя имела к этому максимальную предрасположенность. Появление открытого финала мотивировалось только тем, что человек и книга – слишком похожие, родственные творения. Надо полагать, что окончательный финал жизни утверждается лишь по ее завершении. Поэтому книги с открытым финалом по-своему бессмертны. Автор никогда не сможет завершить начатую книгу до собственной смерти, тем более, что после неё это естественно невозможно. Природа авторства заключена в сознании человека, доминирующего и над продуктами вдохновения, и над деструкцией в собранном материале, поэтому, любые материальные мысли, незавершённые по причине невозможности их завершения, сворачивают на перекрёстки нескольких сотен несвязанных друг с другом дорог, ведущих в совершенно равновесные глубины человеческого сознания и мышления, составляя, тем самым, невозможную концовку произведения. По началу, создателю новых сюжетов кажется, что текст идеален и отформатирован до возможного предела. Автор ослеплен счастьем  рождения на свет нового произведения и склонен к совершению непростительных ошибок. Лишь по прошествии всех этапов оценки, становятся видны незапланированные особенности, что позволяет не акцентировать внимание на чем-либо менее значимом.

Неожиданно, я почувствовала себя плохо – всё произошло как обычно. Закружилась голова, потемнело в глазах. За несколько секунд я успела возненавидеть и этот поезд, и всех проводников, машиниста, пассажиров… Мелькающие лица стали мне противны; глаза ребёнка, сидящего напротив, напомнили мне Её глаза. Я помнила все дни рождения, когда ей исполнялось 16, 17, 18, а потом 20 и 21. Тогда мне было только 16. И каждый год исполнялось 16, 16, 16… Отличное было время. Мы просыпались раньше солнца и раньше мрачных соседей, не знающих о том, что Солнце восходит и заходит, выходили на балкон, и, ощущая на себе, свежую прохладу зарождавшегося дня, смотрели на холодную речку, мерцающую под лучами молодого солнышка. Эти рассветы доказывали гипотезу о существовании волшебства.
– День будет очень жарким, – констатировала она своим необыкновенно-манящим голосом. И я вслушивалась в неё. Врастала в её дыхание, ощущала повороты её головы, движения рук, прикосновения теплых губ… Однако, рядом с ней мне всегда было страшно. Я боялась. И, как оказалось позже, правильно делала.
Это произошло в октябре. Тогда, мне пришлось уехать на несколько дней и завершить одно очень важное дело. Она проводила меня молчаливостью и ни разу не посмотрела в глаза. Очевидно, она просто устала – пролетело у меня в голове. Через секунду входная дверь захлопнулась. Меня поглотила кабина лифта с прожженными кнопками и странным запахом внутри. Выходя из подъезда, я бросила взгляд на желтые двери такси.
Прошло три дня, и я вернулась домой. Погода резко испортилась – до моего отъезда господствовала золотая осень. За пять минут до дома я почувствовала что-то неладное. Может, погода подсказывала мне о произошедших переменах, а может, дело было в банальной усталости. Я медленно вышла из лифта, отперла входную дверь и проникла в квартиру. Тут  меня и  окутала стихийная тишина; мне даже показалось, что я слышала стуки собственного сердца. Они были очень глухими и  редкими.  Почему-то, я сразу поняла, что в квартире её Нет. Нет и больше Не будет… Я сняла обувь и прошлась по комнатам. Аура была удивительно нейтральна, как будто эту квартиру никогда не посещали живые люди со своими мечтами, мыслями и видениями. Было пусто. Ни записок, ни разговоров на автоответчике телефона; сухая земля в цветах и шторы, закрытые ещё в день моего отъезда. Прямо в одежде я повалилась на кровать и проплакала полтора часа. Когда стало жарко, я сняла пальто, выпила успокоительное и заснула. Меня разбудил резкий звонок в дверь.
Звон разлетался по квартире и, ударяясь о твердые стены, рассыпался на мелкие осколки. Я с трудом поднялась с кровати и открыла дверь. Почтальон попросил расписаться и вручил мне конверт. Обычное заказное письмо непонятного авторства: «…Ваша девушка умерла от заражения крови. Похороны в четверг на этой неделе». Естественно, миф о заражении крови был придуман для отвода глаз, чтобы частично скрыть очевидность самоубийства. И я не удивилась. Не удивилась тому, что она мертва. Я всегда это знала.
 В день похорон случилась самая тяжелая, в моей жизни, погода. Дождь заливал лобовые стекла машин и автобусов, колеса скользили по мокрому асфальту, а пассажиры выражали массовое недовольство. Люди в черных одеждах и мокрыми букетами в руках садились рядом со мной и пытались успокоить. А ближе к двенадцати подошел человек с черными, как ночь глазами, и рассказал мне о том, она была беременна.
С тех пор я ни разу не появилась в той квартире. Очевидно, её любимые цветы на подоконниках завяли также быстро, как и она сама. Часто приходили друзья, звали меня к ней, но и этого я не хотела. Да, я просто не могла стоять на той земле, в которую закапывали мою… а впрочем, это уже не имеет значение. Я сама её отпустила.
Вместе с новостью о её беременности, я получила письмо – белый конверт без марок и надписей лежал в почтовом ящике моей старой квартиры. Странно, бумага сохранила её манящий парфюм.
"… Жестоко всё это, – писала моя любовь. – Ты перестала мне сниться. Интересно, а я всё ещё снюсь тебе??? Я уже давно хотела поговорить с тобой, да вот только времени всё не хватало. И силы уже были на исходе. Ладно, перейду прямо к делу. Не обвиняй меня, прошу; Это я организовала твою поездку. И я же освободила от страшных картин. На самом деле всё было спланировано … Богом.
Недавно, я слышала о неких образах минорной любви. Они увлекли меня за собой. Но почему? Это ведь только образы. Часть нашей с тобой фантазии, итог воображения. Ты тоже думала о многом. Говорила и смеялась…Я видела всех вас. Бледные, почти убитые горем. Промокшие под дождем. В забытье и беспамятстве… Как жаль, что сейчас я не слышу твоего радостного смеха… Как жаль, что мы никогда больше не сможем броситься в объятья друг друга, как жаль, что теперь твои глаза наполнены не блеском, а густыми слезами…"
К великому счастью, ничто не помешало мне пойти за ней. Но у меня ничего не вышло. Мы оказались в разных измерениях и смотрели друг на друга через толстое звуконепроницаемое стекло. Как оказалось позже, она не видела меня, а лишь чувствовала мои взгляды и впивалась в них, словно ждала, что стекло, таким образом, даст трещину, а потом и расколется вовсе. Обидно было то, что это стекло, разделившее нас, являлось продуктом нашей же деятельности. Мы сами построили его, заблокировавшись друг от друга; мы сами разлюбили нас самих, а потом полюбили вновь; и последнее. Мы испугались. Нам просто было страшно, как бывает страшно каждому из нас …
  
Однажды она мне всё-таки приснилась... Грустная, безнадёжно одинокая, она стояла возле огромного дерева в мокром осеннем парке. Как же сильно она изменилась… Глаза моей девочки, ранее излучающие свет и вселенское счастье, превратились в стекло – заглядываешь в них и видишь только своё отражение; да и что поделать – она и я – один и тот же человек. Моя милая протягивала ко мне свои ручки; бинты на запястьях слушали приказы ветра. Ветра, который можно поймать... Я медленно пошла в её сторону. Под ногами шуршали опавшие листья и сухая трава. Там не бывает лета. За пять шагов до нее, я остановилась и уже не смогла идти дальше. Сон развеялся.  В моей голове звучали только её слова:
У меня в запасе были сотни вариантов того, что я сделаю с собой, если навсегда потеряю связь с этим миром. И незнакомые люди уже никогда не сведут меня с тобой. Осмотрись вокруг себя... Загляни в глаза идущего рядом. Вспомни, что, опережая время, забывая о самом важном, он всё равно ступает на один и тот же асфальт, лежащий под вашими ногами. Ты не узнаешь ничего нового, потому что этот мир носит слишком простое название. "Ты" его имя...
А бездушный зимний поезд уносил меня всё дальше от бесчувственного серого города. Со временем, за окнами исчезли снег и фонари, прежде ослепляющие созидателя. Чуть позже пропали времена года, и стало легче дышать. Наверное, всё уже закончилось. На ледяном небе осталась только сонная луна, больше размытая и рассеянная. – Единственный источник света и ложного тепла. После очередной порции сна, растворённого в своём новом, порошкообразном состоянии, боль перестала одолевать меня. Вокруг расслаивалась необъятная, бесцветная пустота. Звуки и запахи были убиты всё тем же сном. Прошла ещё минута, и мы соединились. Наши ладони соприкоснулись, и кровавые бинты на запястьях ослабли и оказались на полу. Нам показалось, что под нашими ногами был только бестемпературный воздух; я ощущала себя частичкой этого воздуха, а она – создателем этой пустоты. Ещё мгновение, и наши сердца стали одним сердцем, наши лёгкие принимали только один кислород, а наша кровь смешалась и наполовину испарилась. Остались только слёзы. У каждого свои. Её – прозрачно-голубые, мои – запредельно-красные…



Посвящено тому, что не может быть завершено никем из ныне живущих и уже не родиться заново, дабы прошлое, настоящее и будущее  являются не создателями, а лишь хранителями того, что уже было создано.