Призрак моего лета

June 12
11 30 a.m.
Наверняка это будет самое скучное лето из всех, что я провел в загородном доме своей матери. Хотя погоду предвещают самую наилучшую, да и компания соберется достаточно шумная, в целом обстановка не предвещает ничего нового. Скорее всего я сбегу отсюда в город не выдержав в обществе матери и этих провинциалов и двух недель. Нужно будет заранее позаботиться о транспорте. Летом, а тем более таким жарким всегда трудно перебраться обратно в город.
Люди здесь становятся в каком-то смысле ленивыми. Они перестают интересоваться новостями из большого города, абсолютно и полностью погружаются в свои сельские заботы, в прогулки на лодках по местной речушке, и в споры, у кого же все-таки урожай тыквы выдастся завиднее. Случая перемыть кости всем не соизволившим присоединиться к их массовому развлечению в деревушке не упускают лишь старые леди, которые повидали уже столько одинаковых летних шизофрений, что им это надоело даже чуть более моего.
12 36 p.m.
Конечно же мне удастся извлечь даже из этих двух недель некоторую пользу. Например молоденькие сестрички Гросмэн без сомнения захотят навестить свою старенькую бабушку, что проживает на соседней улице. И уж хотя бы одна западет на мои синие глаза и, как говорит мой двоюродный дядя, французский рот.
Нет, я не в коем случае не являюсь французом, коим и не является мой помешанный дядюшка. Впрочем, он помешан, как и все мы нынче, лишь на многочисленных своих увлечениях, различия в которых составляют лишь как к ним обращаться: сэр или мисс.
04 07 p.m.
Так вот, что о сестричках Гросмэн, так к их компании присоединится еще несколько молодых горожанок, думаю более испорченных, а значит и более интересных чем все те местные телочки, что приносят молоко по утрам к моему крыльцу. Нет, они конечно исполнены некоторым природным очарованием, но меня совсем не прельщает потом получать тумаки от их отцов мясников или булочников.
А в моем доме сейчас подают мусс на десерт, и мой отец увлеченный сегодняшней газетой, возмущается по поводу нерешительности нашего правительства и сетует на отсутствие матери, без которой он совсем беспомощен перед толпой обывателей, что заполняют его рабочий кабинет ежедневно.
Для меня сегодняшний день не предвещает ничего особенно веселого. Пара прогулок на лошадях, а вечером праздник возле реки в честь начала каникул, где соберутся мои друзья из университета. Думаю сегодня нам будет, что обсудить... и прелести сестер Гросмэн не останутся в стороне.

02 49 a.m.
 -Уоу! Мерси, плесни-ка мне еще Мартини! - кучерявый Артур Кинси протягивает мне бокал, из которого только что расплескалось шампанское. Он лежит на небольшом деревянном плоту, собранным нами пару дней назад, и цепляется свободной рукой за канат, которым мы привязали этот самый плот к огромной иве, что растет здесь на берегу реки.
- Ты главное не уплыви от нас, Кинси, - тощая Кара с хохотом падает задницей на песок и скатывается по пологому берегу прямо в воду, венок из мальвы косо сидит на ее пышных каштановых волосах, и она выглядит как пьяная русалка, повеселившаяся на празднике разбитого корабля. Кстати она младшая из сестер Гросмэн. Старшая - Маргарет - сидит в компании очередного претендента на ее уже зашарпанную невинность и нервно курит, поглядывая на Кару, которая цепляется за канат, уже оказавшись в реке по самую шею.
Я резко хватаю русалку за плечи и подтаскиваю на наш непрочный плот. Она свешивает с него ноги и уютно располагается между спиной Артура и мной. Я протягиваю ей почти пустую бутылку Мартини, она опустошает ее несколькими глотками и с хохотом роняет в воду. Я вижу как свет от ночных огней еще пляшет меж толстых стеклянных стенок, и вскоре бутылка исчезает в темном омуте, возможно она станет чьим-то домом...

Возвращаться домой с подобных праздников всегда приятнее, чем ночевать на холодном берегу реки оказавшись не в состоянии добраться до постели. Пусть Артур спит на плоту и обнимает уже притихшую Кару, стоны которой еще совсем недавно тонули в ночном прозрачном воздухе, приобщая его к городским правилам. И покидать ее теплое тело было так обидно, ведь ночь могла бы еще продолжиться, если бы конечно наша русалочка не отправила на дно еще одну бутылку будоражить ил.
Моя старая комната все еще называется детской. Она всегда была такой. Такой ее оставили нам старые хозяева этого редкого дома, который в этой деревне один из немногих пережил все события последних трех веков. Когда мои родители сдирали старые обои, то находили дырочки в стенах, в которые раньше вбивали маленькие золоченые гвоздики, державшие настенную обивку из какого-нибудь зеленоватого атласа. Так к ним пришла идея отделать эту крохотную комнату в стиле тех давно минувших лет. И вот стены обтянуты полосатым песочного цвета материалом с бронзовыми бордюрами, на потолке металлическая изысканная люстра в обрамлении белой лепнины, а пол устлан ковром ручной работы с длинным ворсом. Массивный стол освещается высоким торшером, абажур которого выполнен из разноцветной ткани. Вместо стула высокий пуф. А возле двери овальное зеркало на подставке в детский рост, украшенное старой шляпой с пером и кружевной шалью. Жаль, что мою старую кроватку из черного дерева, которую смастерил мой отец, пришлось спрятать в подвале. Ее заменил триумф творчества от шведской фирмы с весьма известным именем. Впрочем моя комната - это некий экскурс в прошлое, в отличие от всего остального дома, выполненного в обычном сельском стиле. Хотя что лукавить, разве много изменилось с тех пор как построили этот милый коттедж?
На столе лежит перьевая ручка и тетрадка в толстом переплете. Говорят, мужчины ведут журналы, а не дневники. Называйте как хотите, я зову это летописью своей жизни. Эта тетрадь всегда со мной. Прочитав ее, вы можете смело выдвигать мне приговор на том свете, точнее даже сам Господь Бог не расскажет. Правда, вся правда и ничего кроме правды...
А теперь я падаю на свою кровать, едва успев раздеться и закрываю дневник, в котором только что описал последние события... и только краем глаза я замечаю на обложке чернильное пятно синего цвета...

June 13
01 38 p.m.
Сегодня я проснулся только после полудня, так что не застал даже остывший завтрак. К обеду меня тоже не пригласили. Матушка все еще сердится на меня за вчерашнее, поэтому обедать она отправилась к соседке напротив. Ее конечно уже давно не трогают мои поздние прогулки, но вот тот шум, что мы подняли вчера ее сильно раздосадовал. Сама она равнодушна ко всякого рода неудобствам. Шум - постоянный неприятный спутник городских улиц; грохот поездов, гул кораблей в порту, треск трамвайчиков по рельсам, надрывные выдохи фабричных труб... мы давно научились их не замечать. В отличие от наших деревенских соседей, которые наверняка посетили наш дом уже ранним утром. Я давно создал себе в этом месте репутацию шалопая и бездельника, так что все знают, в чей дом нужно зайти, чтобы пожаловаться на ночные безобразия.
Но что волнует меня гораздо сильнее неприготовленного обеда, так это маленькое синее чернильное пятно на обложке моей тетради. И что куда удивительнее так это, что никаких синих чернил в моей комнате нет да и никогда и не было. Насколько я помню, мы уже давно не пишем перьями и тушью. Да к тому же, кто мог поставить его? Моя мать ни разу не притрагивалась к моей тетради. Помнится она протирала мой стол, не смея поднять мои рукописи. Было смешно видеть на столе строгий прямоугольник из маленьких пылинок. А в детстве я даже склеивал страницы, чтобы никто не прочел без моего ведома. Вот и до сих пор они склеены, никто даже не пытался прочесть ту ерунду, что я писал тогда.
Кроме матери никто не мог войти в мою комнату, а в ней я уверен, как в себе... Тогда пятно появилось само по себе? Или я поставил его вчера на хмельную голову? Тогда откуда эти синие чернила?
Обедать я отправился к Артуру. Его мать, Миссис Кинси, всегда рада меня видеть. Она очень редко покидает город из-за своей тяги к постоянному потоку информации, который каждый день проходит через ее дом, стекаясь со всех улиц нашего шумного городка.
Миссис Кинси, а для меня просто Ада, прекрасная женщина. Причем притягательной ее делают не только от рождения медные кудри, собранные в высокий пучок, из которого пряди небрежно ложатся на впадинку затылка, не только бирюзового цвета глаза, слегка обрамленные мелкими морщинками, и даже не молочного цвета кожа с ярким румянцем, а та удивительная черта, которую я ценю в женщинах больше всего. Она интереснейшая собеседница. С ней я могу говорить о чем угодно. С ее сыном Артуром, моим верным другом и почти братом, которого у меня никогда не было, я проговорил меньше чем с ней. Ада выслушивала весь тот юношеский бред, что я твердил, пытаясь за ней ухаживать, она учила нас с Арчи общаться с прекрасным полом, разделяя своих женщин на увлечения и влюбленность, все тайны женского ума мы постигли благодаря ей. Короче говоря, после такого института проблем с поклонницами у нас не возникало. Иногда Ада тяжело вздыхает и твердит все одни и те же слова: «Зря я научила вас так многому. Вы никогда не научитесь добиваться женщины... а ведь это смысл всей вашей нелепой мужской жизни».
Возможно она и права. Но пока что я ни разу не сожалел об этом. Сколько бы времени мы тратили только на цветы, конфеты и скромные поцелуи у крыльца каждой красавицы. «Жизнь слишком коротка, а женщин так много» - как говорит мой друг...
После обеда мы с Артуром отправились к дому миссис Гросмэн. Эта пожилая дама никогда не любила принимать в своем доме гостей, а тем более таких недостойных джентльменов как я и Кинси. Поэтому Кару мы ждали у коттеджа противоположного ее маленькому белому домику с полуразрушенным сарайчиком.
Сегодня мне показалось, что я впервые увидел свою подругу. В тонком ситцевом сарафане в мелкий цветочек и с кружевом по строгому в ее мерках вырезу она предстала передо мной будто садовая фея. Эх... вчера русалка, сегодня фея... когда женщина начинает будить во мне поэта, я начинаю ее опасаться. Так вот, волосы ее, вчера спутанные кудри под венком мальвы, сегодня волна медных стружек под белой шляпкой с прозрачными полями. Она улыбается будто спала всю ночь на кроватке с дюжиной перин, вместо холодного намокшего деревянного плота. Хотя что там, кто она, чтобы почувствовать под собой горошину?
Естественно Кара вышла в сопровождении своей мрачной сестры. Даже сегодня Маргарет обличена в бордовое платье, а ее кривые губы сжимают тонкую сигару.
- Слушай сюда, красавчик! - она медленно выдувает сизый дым и не сводит с меня своих черных как смородина глаз. - Если снова впутаешь ее в какую-нибудь историю...
Она не договаривает, а только грозно вскидывает брови и скрывается за дверью дома.
Ну, конечно, сегодня я не был в настроении сочинять для нас дикие выходки. В планы входила лишь самая обыденная прогулка на двух лодках. Артур пригласил свою кузину, очень напоминающую лицом и повадками его мать. Как-то я пытался за ней приударить, но девочка оказалась очень строгих нравов. Если честно, это единственная женщина, которая смогла мне отказать. Но я умерил свой пыл к ней, получив женщину куда более ценную, нежели фригидная девица.
Да, я был близок с Адой. До сих пор не могу понять, то ли она уступила мне из вежливости, то ли я действительно ее очаровал. Но что точно, так это то, что она никогда не была обделена мужским вниманием, даже при жизни мистера Кинси.
Наш роман на одну ночь стал причиной размолвки с Артуром. Это был самый трудный момент в моей радостной и беспечной жизни. Не смотря на то, что продолжать наши отношения с Адой мы не намеревались, Артур был оскорблен до глубины души и воспринял это как двойное предательство и измену. Большая вина, по его мнению, конечно же лежала на мне. Да я и не отрицаю, что поступил опрометчиво. Не знаю, что бы сделал я, перегуляй он с моей матерью... Конфликт тогда был разрешен самой Адой. Не перестаю удивляться и восхищаться ею. Она отправилась в путешествие, оставив Артура на попечение моих родителей. Заперев нас в одном доме, она вынудила нас примириться. Помню мы тогда не могли разомкнуть объятия около часа. Тогда я понял, что брат важнее даже самой привлекательной женщины.

У Артура руки сильнее моих, хотя в беге мне нет равных. И вот они, с Лизой плывут впереди нас, их одинаково рыжие волосы переливаются металлическим блеском в свете солнца, отраженном от речной воды. Мне они вдруг представились Аполлоном и Дианой плывущими по реке в царской лодке. Она, в коротком льняном белом платье, подвязанным под грудью, с волосами собранными в пучок костяным гребнем, он в белой шелковой рубашке распахнутой на груди. А еще Артур дивно поет, правда он всегда стеснялся этого своего таланта, которым так гордится Ада.
- Кинси, спой нам что-нибудь, - кричу я, с усилием работая веслом.
- Не буду я петь, - недовольно отвечает он, начиная грести еще сильнее.
- Спой, Артур!!! - просит Кара.
- Да, спой! - к нам присоединяется и Лиза. Она трясет его за рукав и добавляет. - Я подпою тебе.
И голос Артура летит над всей долиной, прорываясь сквозь густые кроны ив, склонившихся над рекой, растекается на рябой воде под нами и улетает далеко, к крошечным домам в нашей деревеньке. Тонкий голосок Лизы звучит будто плач русалок, зовущих моряков к себе на дно.
Я смотрю на Кару, а на ее глазах слезы светятся словно маленькие прозрачные жемчужинки. Даже странно, что такую особу как мисс Гросмэн, могут пронять старинные романсы.
До берега мы плыли в полной тишине. То ли песня овеяла нас какой-то странной грустью, после которой не хотелось возвращаться к реальности, то ли голову каждого из нас заняли свои мысли.

На берегу мы устроили пикник. Ада вручила сыну полную корзину фруктов и бутербродов с домашним сыром. А сам Кинси не забыл прихватить пару бутылок с белым вином и одну отличнейшего рома. С ромом была отдельная история. Кинси любит утверждать, особенно на хмельную голову, что ром ему достает один моряк, давненько нашедший целый склад рома, спрятанный когда-то пиратами. Я уж не знаю зачем пиратам взбрело в голову его прятать, но ром был действительно приятный на вкус, но имел опасные последствия, будто его и впрямь перемешали с порохом.
Так вот, разобравшись только с половиной содержимого корзинки миссис Кинси, мы принялись опустошать бутылки. Причем моя легкомысленная подруга так полюбила ром, что белое вино шло под закуску. То, что нам устроили наши дорожайшие подруги повергло нас днем в бурный восторг, а сейчас все больше меня шокирует. Девицы, оказавшись слабыми перед алкоголем, захмелели через пол часа здорового веселья на природе. Мы были готовы к буйному их поведению, но вот к их раздеванию до полной наготы мы готовы не были. И когда наши смелые нимфы прыгнули в воду в чем мать родила, мы естественно не могли не последовать за ними.
Конечно от сумасбродной Кары можно было ожидать вещей и пострашнее купания голышом, но от скромной и сдержанной Лиз я никак не смел даже в самых откровенных фантазиях желать такого поведения.
Так я согласился с мнением, что в каждой женщине живет ведьма. Причем наши ведьмы оказались очень страстными. Если у Артура с сестрой все закончилось поцелуями в обществе мутной речной воды, то Кара оседлала меня прям на зеленой травке пологого склона.
И все бы ничего, совершали мы с ней и более безумные поступки. Но лежа под своей подружкой, я бросил взгляд на Артура, который уже вылез из воды и разводил костер. Мокрый, загорелый, с тысячью золотых пятнышек-веснушек по всему телу он заворожил меня на несколько секунд. А когда он обернулся и поймал мой взгляд на себе, он даже не подумал его отпускать. Вот так, пока Кара скакала на мне как ковбой на родео, я пялился на Артура, вернее сказать в его зеленющие глаза, а он в свою очередь пялился на меня. Кончил я в сопровождении тех же зеленых глаз... причем Кара была явно рассержена моей выходкой, окатив меня бурной руганью. Я и сам осознал, что натворил, правда секунд двадцать спустя, когда Лиз уже успокоила испуганную Кару. Да уж, не приведи господь мне оказаться причиной прибавления в семействе Гросмэн.
Мы так и сели перед костром, мокрые и неодетые. Только слегка протрезвевшая Лиз накинула на себя рубашку брата.
День клонился к вечеру и солнце озолотило редкие пушистые облака, разливаясь по нежно-голубому небу розовым сиропом. В воздухе повеяло прохладой, и от костра осталось только несколько слабеньких язычков, пляшущих на почерневших ветках.
Тогда Артур предложил мне набрать еще дров, так как покидать это уютное местечко и возвращаться назад нам совсем не хотелось. Мы оделись и поднялись наверх по склону. Затерявшись среди густых деревьев, мы остановились и оборвав никчемный разговор взглянули друг другу в глаза. Что мы искали в глазах друг друга я не знаю. Знаю только, что не нашли. Вот и пришлось нам снова замолчать. Назад мы вернулись быстро, наверняка потому что не хотели проводить в обществе друг друга ни одной лишней минуты. Да и вообще зря мы уходили. Девушки нам заявили, что очень устали и хотят домой. Так что мы затушили костер, собрали бутылки и рассевшись по лодкам отправились обратно в деревню.
Грести стало жутко трудно. Вода стала как засахарившийся мед, в котором ты с тяжестью ковыряешься алюминиевой ложкой. То ли от количества выпитого, то ли от общей усталости, но Артуру тоже было тяжело. Он конечно и плыл впереди меня, но движения его становились все более медленными. Он уже и не думал о пении. О чем он вообще тогда думал и о чем думает сейчас? Знаю, что мне стало тяжело не от рома, а от того непонимания, которое впервые возникло между нами. Потому что мы оба не сможем ничего сказать по поводу того, что произошло на том берегу.
Кара, будто чувствуя мое настроение, не издала ни звука за всю дорогу. Только обняла на прощанье уже возле порога своего домика.
Я проводил Артура и Лизу до их коттеджа, в надежде увидеть Аду, чтобы пооткровенничать с ней. Но миссис Кинси не оказалось дома. Так что обменявшись поцелуями с Лиз и слабыми рукопожатиями с Артуром я медленно поплелся домой.
Мама встретила меня густым куриным бульоном и крепким чаем на травах, а потом заставила принять горячую ванну, прежде чем отпустить в постель.
А синее пятно все еще на обложке моей тетради. И я забываю спросить матушку об его странном появлении. Думаю, стоит поговорить с ней об этом с утра.

продолжение следут...