Кружка

Вчера я разбила кружку. Уронила в металлическую раковину, и у неё отлетела ручка.
Когда он вышел из ванной, я спросила, можно ли склеить? Он приложил ручку, и оказалось, что не хватает куска.
- А где еще кусочек?
- Нет.
- Ну… Можно склеить, но…
- Держаться не будет.
- Будет.
- Но ненадежно.
Мне хотелось швырнуть эту ни в чем не повинную кружку о стену, чтобы она разлетелась на куски. Ничто её не спасет, чем ни клей. Она не будет целой. Как и я никогда не стану частью его жизни. Не хватает маленького куска. И надежного клея.
«Если бы я была мальчиком Славой, ты бы никогда не посмела мне так нагрубить!» - сказала как-то обиженная мною подруга. «Ты не знаешь, как я могу обидеть его…» - ответила я. То и другое – правда. Никогда между нами не было истерик и битья посуды. Но спокойный голос может быть убийственным. Особенно голос любимого.
Как жестоко меня вчера поставили на место! Место отколотой ручки. Кружка без неё остается кружкой, так, с небольшим дефектом. Но ручка без кружки теряет всякий смысл.
Вчера я впервые за 27 лет испытала острую черную зависть. И мне почти не стыдно за это чувство. Оно никому не повредит и умрет вместе со мной. Зависть к положению замужней женщины. К женщине, которая за мужем, как за каменной стеной. Которая уверена в своем будущем. Которая знает, что муж вернется домой и ляжет в её постель. Она думает о будущем, рассчитывая на него. Она вправе представлять, как они вместе состарятся. И они будут вместе несмотря ни на что. Даже если их связывает, как он однажды сказал «взаимная неприязнь». Хотя это он мне так сказал. На самом деле их связывают миллионы нитей, крепкое полотно, которое никому не под силу разорвать. И уж тем более не мне это делать.
А того куска, которого теперь не хватает ручке, может, и не было никогда. Может, я его придумала. Услышала в его словах то, что хотела слышать.
- Можно приклеить. Не расстраивайся!
- Хорошо.
Я забрала у него кружку и унесла на кухню. Видимо, выражения моего лица было достаточно, чтобы со мной не связываться и ничего не выяснять. Он засобирался домой. И хорошо. Иначе я сказала бы то, о чем потом бы жалела.
Вчера он рассказал, что затеет наконец дома ремонт. Ну и что? Я и раньше это знала. Но вчера стало особо ясно: практически все, что он делает в этой жизни, он делает для семьи. Одна работа, другая работа. И днем и вечером, и ночью… И даже я в этом замешана. По доброй воле, он не просил. Вчера, в очередной раз, как собака, которая приносит тапки и преданно смотрит в глаза, предложила: «да, я это сделаю, если тебе надо».
Я знаю, как это будет. Я потащу эти чертовы архитектурные журналы из другого города. В собственных руках, сначала в поезде, потом в переполненном автобусе, огромные и тяжеленные. Я буду материться про себя последними словами: «Дура, ну зачем тебе это надо?!». А потом увижу улыбку и отвечу на «спасибо тебе» своей вялой улыбкой. Потому что снова станет очень ясно, что так я обеспечиваю её благополучие. И стисну зубы, чтобы не зареветь прямо при нем.
Потом еще долго буду спрашивать себя, как и сейчас, почему же я не умею манипулировать мужчинами? Почему все решаю сама? И терпения нет, и гордости много кого-то просить? Почему дохожу до последней степени унижения и хватаюсь за воздух вместо соломинки. Почему, когда понимаю, что уже ничего не склеить, все равно отвечаю ему:
- Хорошо. Склеим.