Сторжж

 В этом году зима выдалась какой-то особенно мёртвой. Не хватало силы, которая заставляла засохшие трупы деревьев гнуть свои спины. Безветренно.
Сергей стоял как вкопанный перед сидящей Алисой. Морозная тихая ночь содержала его в себе, как ингредиент. Ингредиент открыл рот:
- Смотри-ка, а трамваи ночью не ходят.
Алиса сидела, вылупившись на него, глуповато приоткрыв кривящийся рот.
- Конечно, они ведь сейчас стоят. Не двигаются. Потому что люди, которые их водят устали.
- А тебе не кажется, что они не ходят вовсе не от этого?
- А от чего же?
- Иногда, люди, которые управляют трамваями, даже ночью чувствуют себя вполне бодрыми, но трамваи всё равно стоят.
- Ты хочешь сказать, что люди тут не причём?
- Именно.
- Возможно, если бы сейчас ездили трамваи, всё было бы абсолютно другим? Возможно, они просто не должны этого делать?
Сергей сдвинул брови и поцарапал языком нёбо. Казалось, будто он над чем-то усиленно раздумывает. Наконец он выбросил:
- Мне пора.
- Что ж, тогда до свидания, - сказала Алиса, пожав плечами.
Тишину нарушило топанье ног по холодному асфальту. Перед Сергеем поплыли чёткие картины домов, деревьев, стоящих машин. Все они скрючились, оттого, что были утоплены в реке зимы, и сейчас, белые и холодные, они лежат на столе патологоанатома. Художник малевал белым, тёмно-синим и чёрным. Малевал хаотично, размазав едкую краску по ладоням. Свежая, она текла по бокам траектории движения тела Сергея. Но вскоре она съёжилась и протекла в фигурные выемки. Теперь всё было очень чётко, но, тем не менее, призрачно. Это остановило ноги. Глаза впились в скудный пейзаж. Почва покрыта тонким слоем кокаина, который контрастировал с уродливыми, парализованными чёрными ветвями. Захотелось потрогать то, что видишь. И он трогал. «Это как сон. Тот сон. Помнишь?», - звучал голос Сергея внутри. Теперь всё понималось по-другому – это снег и деревья трогали Сергея за ладонь. Ощущения сжигали его, препарировали его сознание. Мерзкий снег лизал, похрипывая. Ветви елозили. Сергей почувствовал, как в его брюшной полости что-то пошевелилось…

***
Поле не кому было не нужно, но посередине его, почему-то стояла сторожка. Никто не знал, ест ли Сторож, пьёт ли он. Все лишь знали, что он есть, но никто его не видел. Он был такой же частью пейзажа, как сторожка – вместилище его тела, в изголовье которого входила массивная папироса.
 Очередное утро в поле. Нет ничего, кроме поля. Нет городов. Нет выхода из бесконечного поля. Рассвет схватил Сторожа за остатки его ресниц, и потащил веки вверх. Горизонт делил зрачки пополам. Стенки сторожки пахли перьями и крысиным молоком. Горящая спичка передала папиросе огонь, вместе со знанием о том, что Сторожу осталось ещё недолго. Ах, его мозг! Как подушечки нежных пальцев после продолжительной стирки! Его волосы – дубы. Его спирали шипят и сверкают, заботливо подпирая шапку. Ароматные мысли доставляли удовольствие среде его обитания. Небесные сливки напыжились, как античные бороды, показывая своё величие. Сторож спросил у поля:
- Скажи, поле, почему я живу?
В ушах сторожа эхом зазвучал чистый и мягкий, громкий гул. Сторож понял, что ответило ему поле. Ответ был примерно таков:
- Потому что ты - Сторож, а я - поле. У меня должен быть Сторож.
Сторож понял, что поле сегодня в хорошем настроении, и решил продолжить разговор:
- Ты имеешь спирали, поле?
- Нет. Спираль – это я.
- Почему ты спираль, поле? Почему?
- Я не могу тебе ответить. Я вообще не могу разговаривать, ведь я поле.
Умный сторож всё понял. Сторож стар. И опять неторопливо потекли мысли.
 Сторож жил долго. Ловил рыбу в поле, играл в неё сам с собой. Когда его бесполезное ружьё увядало, для вида, он смазывал его рыбьими потрохами. Ночью, Сторож выходил из сторожки, и делал «колесо», пять раз. Потом ловил насекомых (в основном сороконожек), используя фосфор, и высыпал их себе за шиворот. От этого он начинал кататься по полю так, что небо и земля очень быстро менялись местами. Кричал: «Звёзды, как песок! Травы все черны!» Его голоса расчленялись, наплывая друг на друга. Они звучали так громко, что эфир перегружался и создавал сильные помехи.
 Когда наступала холодная зима, сторож надевал тулуп, и лепил снежные гаечные ключи, с помощью которых удерживал откопанных грызунов. Летом он отпускал усы. Они получались очень сильными и жёсткими. Сразу бросались в глаза, и пытались их выцарапать.
 Сторож был ни чем иным, как последствием раздражения нервной системы. Натёртые нервы прекрасны – их обнажённая откровенность это – любовь. Многие люди не знают, что их «Сторож» вялый и чахлый, лежит без движения, сморщившись. Он мёртв. Другие люди знают это, и их головной мозг вибрирует, купаясь в откровенном мучении.

***
Ниже глаз Сергея ничего не видно. Совсем. Видно гравюрное небо, жидкое как ртуть. Контуры дёргающихся волосков, растущих прямо из головы, обтекаемы ветром. В голове появился Крепак – учитель обществоведения. Когда-то давно, когда Сергей учился в школе, Крепак промышлял своей ничтожностью прямо на уроках. Указательные пальцы счастливых детей были направлены в его морщинистое, искажённое гримасой боли лицо. Тяжёлые, моральные ботинки топтали его плоть. Дети упоённо плевали в разбитый, сизый нос. В такие моменты, Сергей знал, что Крепаку помогают. Ему помогают, а он плавает в этом мокром, как камни под дождём, розовом киселе из брома, осушая ноздрями сосуд жизни. Глупец.
Крепак ушёл. Верхняя половина головы Сергея осталась одна. Лапша очень хорошо помещалась в его лёгких, чьи стенки плотно облегали её. Размер как раз подходил. Старые мгновенные царапины, потрескивания мира. Гул. Моргание. Колики.

***
 Сторож стоял на голове, засунув ноги в карманы. Йогурт тёк по венам вниз, чернея, становясь очень густым, когда притекал к мозгу. В такие минуты, куницы упирались носами друг в друга, а полевые мыши генерировали высокочастотный тон с прямоугольной формой волны. Теперь Сторож исходил пеной сквозь окна. Буравя землю шапкой, он проходил сквозь перемены жизни, истощался. Дряблые плечи вошли в густую, как ночной чай почву. Ноги сошлись спиралью, тело скрутилось дрелью. Ночи и дни сморщились, рвутся резиной, теснятся в тоннель за Сторожем. Поле съежилось, идёт по кругу, тянется вниз. Резкий, мокрый, как руки под водой звук.

***
Сторожевое отверстие Сергея дышало. Из твёрдой головы текло тёмное пиво. Круглый, набухший живот был готов сдаться. Сперва показалась склизкая шапка-ушанка, затем морщинистый лоб и большой, пульсирующий нос. Вскоре Сергей, с длительным выкриком вытолкнул крупные ноги в валенках. Прижимая к себе мокрое, слепое и небритое лицо Сторожа, Сергей, наконец, обрёл себя. В луче света заколосилось ослепительное поле, покрытое белой пеной резких чётких облаков.