История одного сна

Из двух блюд, что мне предложили на завтрак, я выбрал второе – омлет из трех яиц с помидорами и холодную рыбу под лимонным соком. Утро в тот день было на редкость хмурое и унылое. Прачки тащили волоком громадные корзины по мокрой мостовой, на грязное бельё стекал дождь, студенты прятались от воды под раскисшими бумагами и старыми плащами, помои смешивались с ручьями и собирались с верхней части города на площади, чтобы потом перелиться через край брусчатого канала и низвергнуться через бедняцкие кварталы, через уснувших нищих, вниз, по глинистым спускам и залатанным крышам к широкому тёмному потоку, именуемому рекой. Гостиница, в которой я остановился, оказалась настолько мала, что трудно сейчас вспомнить её название. Деревянная кровать и конторка – вот всё, что прилагалось к четырем стенам и окну, выходящему на внутренний двор. Хозяина у этого заведения, кажется, не было. Была хозяйка, тихая и молчаливая. Чистый фартук и чистый голубой платок. Когда она поднималась ко мне наверх, я всегда знал об этом заранее, так громко стучали деревянные подошвы её туфель по деревянным половицам лестницы. Обычно она останавливалась перед дверью, поправляла на подносе кувшин с водой и только тогда стучала. Эта церемония продолжалась каждое утро, все десять дней, что я провел там. Она держала кувшин в левой руке, на правую вешала полотенце, на подоконник ставила фарфоровую тарелку с синей волнистой полосой, бегущей по краю. Интересно, сколько разных людей также, как и я тогда, наклонялись над этой тарелкой и ждали, когда холодная вода обожжет шею и голову? Посуда была явно не предназначена для утреннего умывания, и вода всегда проливалась на подоконник и пол. Тёмные пятна расползались, перебирались в щели и, подражая ручьям на улице, текли по комнате. Отнимая полотенце от лица, я часто следил за ними, а они всегда устремлялись к изголовью моей кровати.

Днём я старался не покидать пределов гостиницы, но вечерами выходил на улицу. Город принимал мои шаги и хлопающим эхом сопровождал каждое движение. Прохожих в это время было мало, и я гулял по берегу, слушая приближение ночи и всматриваясь в головокружительную бесконечность висящих над головой паутинок: порождения луны и деревьев. Иногда, то по одиночке, то стаями проявлялись вечерние собаки, пробовали на прочность тень и, решив, что ещё недостаточно поздно, снова исчезали. А я шел и размышлял о глупости и странности жизни, о том, чем занимался, вот уже столько лет, до последних десяти дней и о том, сколько ещё раз смогу вот так, свободно выйти из дома, будучи уверенным, что туда вернусь.

Вся моя прежняя жизнь была размерена разворотами циркуля, цифрами, бумагами. Прекрасный телескоп, совершенно новая схема зеркал! Он позволял мне заглядывать в ночь, в живой мрак, открывать новые звезды, думать о них… Каждый раз с замиранием сердца я ждал приближения темноты. Иногда казалось, что день длится вечно специально, чтобы скрыть от меня тайное дыхание вселенной. Чтобы отвлечься от ожидания, я читал у окна книги, доставал и просматривал исписанные за десятилетия тетради. Чем старее и тоньше были листы, тем смелее и прекраснее казались в них мысли. В них виделись восторженность и задор, ум и открытость – всё то, что так легко уживается в молодом человеке и что с такой грустью вспоминается им же спустя многие, многие годы. И как странно теперь должно оказаться бегущим от всех и вся. Неужели это и есть плата за труд? Награда, о которой я мечтал в юности, проводя ночи за громадными томами в кожаных переплетах? «Да», - ответил мне когда-то худой маленький человечек в зеленом сюртуке. Он представился тогда поверенным адвокатской конторы, хотя должен был просто сказать: «Здравствуйте. Это я, первый посланец ваших будущих несчастий и вашего конца». Сказав, что он приехал в город издалека, человечек попросил разрешения иногда у меня бывать («Ах, как ведь это важно – иметь друга! Нет, что вы! Я понимаю, мы с вами едва знакомы, и о близкой дружбе говорить еще так рано, но позвольте мне надеяться, что когда-нибудь, в один прекрасный день…»). Этого «прекрасного дня» так и не настало. Вместо него вечером вошли люди и передали мне бумагу с требованием немедленно приехать к епископу для «приватного разговора». Не надо быть провидцем, чтобы догадаться, что значат подобные приглашения. Однако я решил, что прятаться нет смысла и, кроме того, не сомневался в своей незапятнанности и чистоте. Боже мой, как я ошибался! Первый же приезд туда сразу убедил меня в обратном. Вооруженная охрана у ворот, во внутреннем дворике, перед входом и в коридорах. Прячущиеся под капюшонами сумрачные и торопливые тени, шорохи за стенами, узкие окна… Разговор с епископом вышел коротким. Он даже не был похож на разговор, скорее, это было вежливое приветствие: «Мы выражаем вам своё искреннее признание. Воистину, это прекрасно, что умы, подобные вашему, работают в согласии с церковью. Мы читали ваши труды и, должен заметить, они превосходные. Новое слово в науке, уж поверьте мне. Как-нибудь мы поговорим с вами об этом. На следующей неделе состоится прием по поводу приезда герцога. Приходите. Уверен, у нас найдется много интереснейших тем для разговора».

Что оставалось делать? На следующей неделе я приехал во дворец. И с этого момента, под разными предлогами меня начали приглашать то в летнюю резиденцию епископа, то на прогулку каких-нибудь «высочайших особ», в чьей свите непременно присутствовали высшие чины духовенства. Я стал их заложником и «непременным гостем». Разговоры становились все жестче, а намёки очевиднее. Не прошло и года, как меня поставили перед прямым выбором: или я прекращаю научную деятельность и уезжаю из города или… «печально, печально… Но он был так упрям в своих заблуждениях». Как ни странно, но долго думать мне не пришлось. Я понимал со всей ясностью, что оставить то, чем я занимался всю жизнь - значит самому себе вынести приговор медленной и мучительной смерти. Тем более, что у меня вряд ли это получится, пусть даже они увезут мой телескоп, а бумаги сожгут в печи, растопленной щепами из чертежной доски. Это бессмысленно. Но почти сразу перед глазами появлялась центральная площадь с её булыжными камнями, низкий деревянный помост и толпы нищих зевак, не оставляющих надежду обокрасть глазеющего дворянина в тот момент, когда факел приблизится к соломе у ног приговоренного. «Сумасшедший, оставь подвиги молодым! Зачем тебе ввязываться в заранее проигрышный для тебя спор? Подумай, этот противник слишком силён. Да и, строго говоря, что такого необыкновенного ты открыл, чтобы так за это бороться? Кому нужны твои звезды? Тем более, если уж на то пошло, ночное небо у тебя никто не отнимет. Это карта, которая будет с тобой до конца, а записывать её совсем не обязательно, она в твоей голове». Так, размышляя о своей судьбе, споря с собой, я провел ночь. А на утро меня уже не было в городе.

Налегке, захватив с собой только деньги, я отправился в путь, в долгую дорогу в никуда. Думаю, это был порыв страха. Меньше чем за неделю я добрался до другой провинции, но задержаться там мне не пришлось. Слишком много маленьких неприметных людей со знакомым выражением глаз смотрело из углов и подворотней. Это было не мое место. Поменяв лошадь, я отправился дальше. Каменистые дороги превращались в поля, исчезали и появлялись деревни, проплывали вдалеке крыши и башни чужих городов. Не могу сказать точно, сколько я был в пути. Несколько раз менял направление, несколько раз пересекал вброд реки. Нигде не останавливался надолго. И только ко второму рождению Луны добрался, наконец, до города, чьи тенистые, спрятанные в плюще улочки внушили мне ощущение спокойствия и тишины. Здесь я снял комнату в гостинице, здесь и прожил эти последние десять дней.

Ничто не предвещало беды. Сырость и яростный ливень накануне прогнали с улиц последних любителей прогулок на свежем воздухе, поэтому за весь мой путь, такой отработанный и продуманный, я не встретил ни одного человека. Возможно, это и ослабило бдительность. Хотя, наверное, я просто устал. Сколько можно прятаться и бояться собственной тени? День, два? Или месяц, год? Я знал, что не сделал ничего дурного, что мне не за что отвечать, кроме как за собственные мысли. Временами я даже желал, чтобы меня разыскали. «Пусть уж это закончится сразу, и чем быстрее, тем лучше. Либо отпустят, либо…» но об этом я старался не думать. Совершенно отчетливо помню тот вечер. Даже то, что было на мне надето: коричневая хламида из тяжелой шерстяной ткани, узкие манжеты и выглядывающий белоснежный ворот рубахи. Я совершил последний круг мимо старой кленовой аллеи и хотел подниматься в город, как вдруг дорогу загородили две фигуры и две руки крепко схватили меня за локти. «Ну, вот и всё», - единственное, что мелькнуло тогда в моей голове. Ничего не говоря, меня посадили в экипаж. Я слышал, как ударили по спинам лошадей и как те, задевая подковами мокрые камни, тряско повезли нас по улицам. Мне не хотелось ни разговаривать с этими людьми, ни смотреть на их лица. Необыкновенное, никогда дотоле не испытываемое спокойствие растеклось по телу. Это было похоже на ощущение, когда долго пытаешься найти нужную книгу – ищешь на полках, перебираешь все возможные места, и вдруг она у тебя в руках, теперь можно устроиться в кресле и спокойно дочитать её до конца, зная, что не спутал её ни с какой другой. Я отвернулся и стал смотреть на ночное небо, которое просвечивало над домами то черными обрывками, то звездными лентами. Ехали долго. Почти перед самым рассветом карета остановилась, и меня вывели перед окнами какого-то незнакомого дома. Подошли еще двое стражников. Один встал впереди, второй подтолкнул меня сзади. Открылась тяжелая кованая дверь, я и не разглядел её сразу. За ней оказалась винтовая лестница, необыкновенно крутая и узкая. Боясь оступиться, одной рукой я придерживал подол платья, другой держался за стены, огромные шлифованные камни, влажные от глубины спуска. Иногда пальцы нащупывали мягкость мха, иногда скользили по сырым впадинам. Наших шагов почти не было слышно: только позвякивание оружия у конвоя. Когда спуск закончился, открылась еще одна дверь, хорошо смазанные петли не скрипнули ни разу. В этой промозглой и абсолютно темной камере не было окон, только вентиляционная отдушина, которую я нашел по особенно холодному потоку воздуха, дувшего сверху. Не найдя никаких предметов, я сел на полу, прислонившись к единственной не ледяной поверхности – деревянной двери. Было ясно, что ни о каком помиловании не может быть и речи. Что будет дальше? Допрос, очень много допросов. А потом? «Печально, печально… Но он был так упрям в своих заблуждениях…» Буду ли я упрям? Не знаю. Страха больше не осталось, только спокойствие. Теперь уже ничего ни от них, ни от меня не зависит. Мы пришли к тому моменту, когда наши жизни должны были пересечься. Они будут выполнять свою работу, я – свою. Необходимо только одно – делать её добросовестно. Это было единственное, что мне хотелось.

Странно, но в камере я просидел намного дольше, чем предполагал: то ли меня нашли и привезли раньше, чем рассчитывали, то ли у них и без меня было много дел. Комната для допроса оказалась почти смежной с моей камерой. Здесь мне впервые надели наручники, которые также оказались намного тяжелее, чем думалось. Пять строгих, скучающих лиц смотрели на меня. Некоторые только скользнули взглядом и снова уставились в бумаги, но были и такие, которые смотрели с нескрываемым любопытством. Единственное, что их всех объединяло – ни тени жалости. Свечи были расставлены так, что их фигуры приобретали нечто вроде светлого нимба, у меня же освещалось только лицо. Начались вопросы. Ни один из них не был неожиданным – я много раз представлял себе эту сцену, а они не стали отклоняться от текста. В каком возрасте и почему я решил заняться астрономией, какие свои труды считаю основными, кто были мои учителя, каким образом совершаю открытия, на каком языке веду записи, и тому подобное. Удивительные, сумасшедшие нелепости!

Я перешел на новый календарь. Теперь дни отмечались вызовами, недели – мозолями от кандалов на запястьях. Прошел месяц.

Когда-то давно, услышав новости об очередном процессе, я мысленно представлял, что подобное может случиться и со мной, но мне всегда казалось, что это должно происходить быстрее. Каждый новый день приносил с собой только сырость, мрак и глухоту. Глаза начинали болеть даже при свете нескольких свечей, слова утрачивали смысл, и я уже не всегда понимал, что нужно этим людям, которые всё говорили, говорили, говорили… Немыслимые для обычного человека усталость и безразличие сковывали меня. Я перестал различать время суток, и возможно, видел перед собой звездное небо тогда, когда в зените находилось солнце. Сначала меня заботила судьба моих открытий. Что с ними станет? Превратятся ли они в пепел, или окажутся навеки потерянными в бумагах судебного следствия? Может быть, их растащили до появления «поверенных» и они гниют в канавах нижнего города, или их собрал какой-нибудь историк-любитель, надежно спрятав в сундуке под стопкой заношенного белья? Правда, у последнего варианта были самые ничтожные шансы. Временами думалось, что, наверное, всё происходит так, как должно быть. Вдруг я сделал открытие раньше, чем его запланировал кто-то другой? Если следовать тому, что во всём есть смысл, то объясняется многое. Значит, есть своя, непонятная логика в постоянных гонениях, преследованиях и казнях. Логика неведомой силы, удерживающей от чего-то мир. И кто знает, от чего? Человек всегда стремится изменить привычное: ищет новые земли, открывает законы природы, даже пытается подняться в небо. Но когда мера дозволенного переполняется, его останавливают. Горят Помпеи, затапливаются города, вспыхивают болезни и войны, или еще проще – появляется инквизиция. В этом случае я становился частью единого плана мироздания, а моя жизнь выходила на предназначенную для неё орбиту.

И однажды настал этот день. Меня в последний раз вывели в зал суда. Уже давно приготовившись к приговору, я только ждал, когда его произнесут вслух. Приговор зачитали голосом ни на полтона ниже, ни выше обычного. Ровно и четко, но я тогда его уже не слышал, вернее – не разобрал смысла слов. Догадался об этом только по серьёзности лиц и по тому, как поднялись судьи. «Вероятно, завтра».

Оставшееся время превратилось в полузабытье. Свернувшись на полу у двери, я то впадал в сон, то возвращался в сознание. Мир вокруг меня растворялся. Люди, воспоминания, предметы исчезали, и когда открылась дверь, я уже был один.

***

Вздохни и посмотри вокруг, далеко-далеко. Как ветер раздвигает ветки деревьев и подбирается к самой воде, поднимая к лицу руку и поднося палец к губам: «Тише, не бойся». Как успокаивается и разглаживается от середины пруда к берегам серая осенняя рябь. Ступай по тропинке. Она появилась здесь очень давно, никто не помнит, когда это было и как произошло: ведь здесь никогда не ходили люди. Осторожно! Не потревожь глинистую землю, не мешай ручью переливаться из русла в русло, не допусти, чтобы твоё отражение осталось в прозрачных поднебесных лунках.
Не бери с собой ничего: ни воды, ни хлеба, ни памяти, ни одежды. Не думай о том, что было и забудь то, что будет. Здесь нет ни прошлого, ни будущего. Здесь нет настоящего.
Не пугайся, если роса соскользнет с листьев. Тепло твоего тела согреет её, и не будет холодно. Не прячься от солнца. Холод твоего сердца не даст ему обжечь тебя.
Не оборачивайся и не смотри вперед. Не ропщи и не веруй. Здесь нечего бояться и негде найти спокойствия.