Ждать летнего дождя. Слушать крик бабочки

Пролог

Медленно тянулась ночь…
Прошли часы, а Я все сидел, спрятавшись между цветными карандашами, стоявшими в длинной консервной банке на твоем рабочем столе. Находившись на расстоянии чуть больше метра от твоих глаз, Я имел возможность разглядеть каждую ресничку, каждый волосок на твоей голове. Я старался дышать в такт тебе, как бы боясь потревожить. В итоге тебя разбудило утро и звон надоевшего будильника. Я читаю твои мысли:
"Разнести эту тикающую дребедень…"
"Почему надо вставать?"
"Куда надо идти?"
Это всего лишь отрывки фраз в еще не пробудившемся сознании.
ВСЕГО ЛИШЬ БЫТЬ…
Ты встаешь с кровати… Тебе не до смеха…
"Впереди понедельник…"
"Опять понедельник…"
"Зачем понедельник?"
Ты, погруженная в неизвестное, умываешься.
Тем временем Я, распахнув тонкие белые крылья, оттолкнулся от карандашей, сделал круг над потолком и вылетел на балкон, открывающий путь в воздушные глубины. РАНО ТУДА…
Ты пьешь чай, моешь посуду, одеваешься и идешь за знаниями…
Я жду…
Потом улетаю с балкона.
Найдя тебя в безумной толпе Других, Я следую за тобой. Ты идешь вперед, равномерно дыша, иногда ускоряясь. Тебе становится лучше, легче…
Другие, пробегая взглядом по твоему лицу, испытывают мгновенное увлечение. Им это простительно, Они ведь не видят Меня, поэтому имеют полное право посмотреть тебе вслед и подумать о твоем нижнем белье. А в твоей голове:
"Смотрите, смотрите все…"
"Мне нужен ПОНЕДЕЛЬНИК…"
Вот, наконец, знания… Архитектурный объект…
Стоит туман, но все-таки Я смог найти тебя в огромном количестве рам и стекла.
Теперь нас разделяет лишь Окно.
Я боюсь помешать тебе… Не влетаю в Комнату Знаний…
СТАРАЯ ПРИВЫЧКА…
 Стекло блестит Чистотой, и какой-то Ученик, непоседа и Ищущий, замечает Меня и произносит: "Смотрите, опять сидит! Вон, там, на Окне!". Но через секунду он уже рисует что-то или слушает лекцию про четкость линий вместе с тобой и Другими…
ЧЕТКОСТЬ ЛИНИЙ…
Я вижу ее… Прямоугольная доска, треугольные парты и стулья, квадратные лица…
ЧЕТКОСТЬ ЛИНИЙ…
Учеба закончилась… Ты Меня не видишь…
ВСЕГО ЛИШЬ БЫТЬ…
От знаний - к отдыху.
 Тебя провожают. Подруги и друзья. Вопросы:
"А Он позвонил, написал, подарил?"
Чаще молчание, реже ответ: "Не знаю…"
"А ты позвонила, написала, подарила?"
Чаще ответ – "Нет", реже молчание.
"Надо хотя бы позвонить", - говорили Они.
Это тебя бесит…
Ты поднимаешься на свой этаж…
Мама с твоей сестрой в гостях, а ты… почти одна…
После скромного ужина включаешь телевизор, смотришь программы, где блестят искусственными зубами твои кумиры; новости, где дешевые события потрясли мир…
Но там нет ответа на вопрос: "Где Он?".
Он - это Я.
Телефон молчит…
Ты не веришь этому: "Он обязательно позвонит… Это всего лишь игра…".
ЭТО ПРОЙДЕТ…
Я читаю твои мысли: "Да может быть нет не знаю всё потолок хватит отпусти ВСЁ ВСЁ ВСЁ ВСЁ ВСЁ…".
Заснула…
Для тебя это СКАЗКА…
Для тебя существует одна правда – завтра Вторник.
МЕДЛЕННО ТЯНУЛАСЬ НОЧЬ…




















Глава 1
Медленно тянулась ночь. Ты закрыл книгу со словами: «Детский лепет…». Посмотрел название – «Любовь». Посмотрел последнее предложение – «Господь открыл детям то, что скрыл от мудрых».
Ладно.
Черт возьми, надо же было кому-то придумать такую фигню…
Я хожу по комнате написал эту строчку романтики меня убьют…
Спишь.
Утро.
Встаешь.
Мам, я проснулся.
Размечтался!
Продолжаешь спать.
Окончательный подъем.
Чистишь зубы две минуты.
Одеваешься.
Завтракаешь.
Телевизор.
Вкл.
Бомбёжки.
Хаос.
Выкл.
Открываешь дверь.
Закрываешь.
Выходишь из дома.
Вкл.
Повторяешь формулы.
Наука.
Тебе – 20 лет.
Ты - ничто.
Сегодня вторник.
Это - правда.
Переход через улицу.
Собьет его машина или нет?
Ладно, пусть существует!
Мимо проезжает машина.
Дом.
Окно.
Смотришь в него.
Что видишь?!
Ха-ха-ха…
Пустота.
Формулы.
Выкл.
Взгляд на балкон.
Там Он.
Он стоит на балконе.
Тишина.
И была тишина.
В его руке – блокнот и карандаш.
Он верит Сократу: «Мысль записанная грубеет».
Он хочет написать роман.
Но не написал.
Почему?
Потому, что верил Сократу, сколько можно повторять!
Разве слова убивают?
Столько грязи из-за этих слов…
А он просто говорит: «К черту! Я не верю в слова! Они ничего не значат!».
Жест!
Жест!
Жест!
Мир.
Ходит по комнате.
Садится на диван.
Скоро придут и исчезнет покой.
Курить нельзя!
Можно!
Курить…
Меня не утопили в ванне.
Не потеряли на улице.
Не отдали первому встречному прохожему…
Не сломали и не выкинули…
Меня зажгли…
Я – сигарета.
Опять он.
Теперь – в туалет.
Наверху звонит телефон. 3 раза.
Кто-то его оставил.
Кого-то нет дома.
«Ау-ау, есть здесь кто-нибудь?!», - повторяет он про себя. Пока что про себя…
Пш-ш-ш-ш!
Я – сигарета, и меня смывают в Канализацию.
Ладно.
Какое-то счастье…
В комнату…
Теперь звонит его телефон.
Поднимает трубку.
Голос Дядька: «Ты готов».
И гудки, гудки, гудки…
Тут же в комнату влетает голубь.
Он отправляется на кухню.
Надо выпить кофе, покурить и открыть форточку.
40 чашек кофе и 40 сигарет – что-то, похожее на время.
День похож на сигарету.
Ночь похожа на кофе.
Или всё наоборот…
Какая разница…
Эй!
Это уже не сам себе…
Эй!
Он – не шизофреник, если вы так подумали.
А может быть, и шизофреник.
Зачем это вам знать?
Эй! Я здесь!
Я!
В зеркале.
Не просто отражение.
Это – не психоз.
Это – не реализм.
Жалко, правда?
Но это – не фантастика!
Это Я!
Для него – всего лишь отражение.
Но оно говорит: «Привет».
Я говорю: «Привет».
«Привет», - говорит он.


































Глава 2.
Я выхожу из зеркала.
Он замирает.
Потом открывает рот.
Я не слышу слов, лишь какое-то бульканье.
- Без вопросов. Может быть, сядем на кухне?
- Хорошо.
Наконец-то заговорил.
Идем на кухню.
Мы берем по сигарете и прикуриваем от одной спички.
Одна спичка на двоих.
Он молчит.
Не улыбается, как дурак.
И то хорошо.
Он сидит на табурете, который вот-вот развалится и судорожно сжимает сигарету в пальцах.
- Кто ты? Ты что-то новое?
- Разумеется, нет! А ты?
- Не знаю…
- Ты поможешь мне написать роман.
- Я?! Почему?
- Ты знаешь, Достоевский обозначил этот вопрос таким названием как «причинность» – основное свойство Мира.
И тут он захохотал.
Когда стало тихо, я сказал: «Это очень романтично и смешно… до слез… до смерти».
Улыбка исчезла.
- Как насчет романа?
Ещё одна сигарета.
- Что происходит?
- Ты куришь, я говорю, там и здесь – наш Мир.
- Где там и здесь?
- За зеркалом. И тут, конечно.
- Я сошёл с ума?
- Если тебе от этого легче...
- Нет!
- Есть хочешь?
- Нет!
- Пить?
- Нет!
- А существовать здесь?
- Нет!!!
Лишние эмоции…
- Тебе нужно запомнить следующее: моргнёшь – вспомнишь, побежишь – значит боишься…
- Людям некуда бежать…
- Но ты справишься…
Я… Он… Какая разница?
Я ухожу.
А он сидит на кухне и кричит: «Есть здесь кто-нибудь?!».
Есть здесь кто-нибудь?!
Моргает.
Глава 3.
Детство?
Где оно?
Где начинается?
Где заканчивается?
Какая разница?
Плавных переходов не будет…
Это я так… о своём.
Моргнул.
Помой посуду!
Стол.
Наполеон.
Народничество.
Социально-экономические права.
Опять стол.
Диван.
Декабристы.
Крещение Руси.
Не помоешь, я тебе голову об стену разобью!
Диктатура.
Тебе же передавали.
Да, конечно, кризис в стране.
Куликовская битва 8 сентября 1380 года.
Где она была?
Течет вода.
Ты помешал чай?
Летают птицы.
Кто-то орет за стенкой благим матом.
Отмена крепостного права 19 февраля 1861 года.
Даты, восстания, смерти…
Его мысли…
1000 убитых, 1 000 000 раненных, несколько миллиардов живых мертвецов… для нас это всего лишь цифры, правда? Чему учит история? Запоминать, но не помнить…
Звонок в дверь.
«Опять твои друзья», – кричит бабушка. Она – человек, воспитанный по законам тоталитарного общества.
Какие друзья?
Владимир Мономах.
Дмитрий Донской.
Ярослав Мудрый.
Еще один звонок.
«Ты откроешь или нет?! Сволочь! Скотина!», – орет бабушка.
Звонки кончились.
Открываю дверь.
Там стоит Друг.
- Ну что, учим?
- Ага. Ну как сходил на собрание?
- Угу. Пришли мы в эту школу. Жара, духота, жуть, одним словом. А учителям все равно. Об экзамене три часа болтали. Потом говорят: «Задавайте вопросы». Было три вопроса: «В какой школе будет проходить экзамен? Какого хрена придумали экзамен? А где этот чертов туалет?». Без комментариев.
- А если серьезно?
И тут Друг захохотал: «Ха-ха-ха! Все боги Олимпа! Сжальтесь над этим рабом науки! Да, кстати, ты не пробовал вывесить на своей входной двери табличку со следующим содержанием: «Не курить! Я мою посуду и готовлюсь к экзамену».
И снова: «Ха – ха – ха!».
Бабушка из соседней комнаты кричит: «Пожалуйста, не шуми! Я отдохнуть хочу!».
Извинения – рекой.
Это Друг умеет делать.
Потом мы пошли курить.
Я все пытался «выбить» из него что – то серьезное об экзамене.
Друг сказал: «Экзамены. Хуже ничего нет. По всему телу – дрожь. Все путается в голове. И – тоска. Жить хочется, а делать – нечего. Ты должен, ты обязан… учиться и сказать «нет» природе. Хотя, конечно, у каждого – свое мнение. Учиться – «совершенствоваться». Это ваша цель? Известна ли она кому-то? Может быть, про нее расскажете, как можно подробнее?».
Сдавай экзамены или в нотариальную контору!
Друг ушел.
***
Последний Звонок.
Друг наклоняется к моему уху и спрашивает: «Сколько можно стоять?!».
Учителя говорили: «Вперед! Чтоб двоек не ставили! Пей, гуляй, друзей не забывай!».
Да, не забывай, а продавай за деньги.
Ученики шептали: «Мило! Чудно! Смешно! Грустно!».
Лишние эмоции…
«Зато домовой всем подарил конфеты, никого не обидел!» – громко говорю я.
Друг умолкает.
Это не только мой Последний Звонок.
Это – Последний Звонок Друга.
Прощание с частицей Себя.
Смотри на директора, у него счастье даже из ушей лезет!
Я почти понимаю Друга.
Слушаю…
Обаятельные, восхитительные.
Слова благодарности, куда вы удалились?
Мои настоящие слезы.
Учителя истошно вопят: «Нельзя оставаться в сырой земле… мы всегда ждем вас в кабинетах!!!».
Окинешь эту толпу небрежным взглядом и понимаешь, что никто не придет.
Никого не примут.
Рядом орут: «А меня бы сняли… на камеру…»
Ей голову уж точно не заморочат…
Она уж точно знает, чего хочет.
Идиотские пародии на спасителей мира…
Подобие «свиньи в ермолке» на весь зал вещает в микрофон бессмысленную кашу.
Разобрать можно с трудом: «Правой ножкой! Левой ножкой! Раз-два!».
«Бедные платья…», – подумал я.
«Учитель математики, зубы вставь! Помойся, певица!», – орет Друг.
Я натянуто улыбаюсь.
Моргнул.
Площадь.
Парад выпускников.
Я пью «Спрайт» и курю одну сигарету за другой.
Друг подошел и сказал на ушко: «Начинается самое интересное! Поход баранов и овец в парадных костюмах и платьях! Баран – это я, а овца – девчонка рядом».
Эта девчонка как-то кричала в школе: «Я представляю себя в платье от итальянской фирмы и на меня все смотрят!».
Ага, смотрят и слюнки пускают…
Слюнки медленно превращаются в дождь.
Тоска уже царапает меня своими бесцветными когтями.
«Нас выбросили на улицу в парадных костюмах!», – орет Друг.
Ну и где твое праздничное настроение, овца?
Моргнул.
Герои учебы под зонтиками их трудолюбивых и ласковых мам кладут цветы на «Вечный огонь».
Я кладу самый большой букет!
А Друг тем временем шепчет мне: «Молодец! Ну что, полегчало?».
Все пропало…
Мгла…
Огонь вдалеке…
Я же представлял этот праздник совсем по-другому: умные лица без наигранного счастья и трезвые родители.
Возвращение.
«Спиртного мне!», – кричит Друг.
Спиртное.
Ненавижу.
Сам-то хорош!
Сигарета.
Покой.
Моргнул.
Представление.
Я готовил сценарий.
Наверное, не опозорил класс.
Но спектакль дурацкий.
Высокие нравственные чувства.
Плевок в душу.
Зачем?
Зачем?
Друг шепчет…
Шепчет…
Шепчет…
Моргнул.
Друг кричит: «Я не собираюсь поливать грязью весь мир! И безумными вас делать не собираюсь! Тут говорят, там говорят, мир – плохой, мир канет в Никуда! Где мы живем?! У черта на куличках! Это так… приблизительно… и никаких других выводов!».
Моргнул.
Много хожу.
Много слушаю.
Бегу.
Сажусь в троллейбус.
Я помню все кондукторов.
Весь их юмор заключен в двух словах: «Поехали! Темнеет!».
Еще они требовали денег и отдавали взамен билеты.
Есть билет – тебя приняли, а куда…это неважно…
Вот придавят дверью, тогда узнаешь!
Кондуктор попросил закрыть дверь, чтобы не идти по головам…
Ой, какой ты добрый сегодня!
Выходишь из троллейбуса.
Идешь к девушке.
Здравствуй, моя теория 3-х дней, т. е. 1-й день – за ручку, 2-й – поцелуи, 3-й день… А потом разрыв или сразу ругаемся на 2-й день.
Гуляем, как в детском саду: «Нет, что ты, мне нравиться держаться за руку!».
Я иду и говорю: «А у Сэлинджера там… а Воннегут такое пишет… а наша Вселенная существует для следующей цели…».
И ее вопрос: «Можно, я в магазин зайду – новые туфли посмотреть?».
Обвинить ее нельзя…
А вот Вселенную можно – купили ее и наплевать…
Все, с ней ясно.
Закончилось.
Опять теория 3-х дней.
Не совсем так…
Ким…
Но еще рано…
Где мой Судья?
Я – Судья?
Кому?
Моргнул.
Его единственная книга.
Единственный путь.
Никакой сюжетной линии.
Говорит и слушает.
Слушает и говорит.
Кто-то верит, кто-то не верит.
А!!!
А!!!
А!!!
Написано немного…
Мало, мало, мало…
Детский треп.
Бытовуха.
Хожу и смотрю на людей.
Явное осуждение – явное заблуждение.
Это мои мысли или Друга?
Нет, я устал от этого абсурда!
Домой!
Моргнул.
Рывок из детства…
Услышу ли я Его?
Кое-что еще…
Моргнул.
Друг садиться в Поезд.
Моя грусть…
«Когда увидимся?», – звучит мой напряженный голос.
Молчание.
Прощание.
Я никогда больше не посмотрю в твои глаза.
Поезд уже отъезжает, но Друг успевает крикнуть мне: «Эй! Это же мы!».
Я долго смотрю вслед пустому Поезду…
Сажусь в белый троллейбус и отправляюсь в Город.
Моя кровь пролилась на лист в первый раз.
Мой Подростковый Дух.
Я.
Пишу.
Воспоминания.
Пишут.
Меня.

Глава 4.
Летний дождь
Утро.
Я и Она в постели.
В ее постели.
Выбравшись из-под пухового одеяла, я подошел к окну и немного приоткрыл шторы.
Потом вернулся обратно в постель.
Она открыла глаза.
Посмотрела на меня и спросила:
- Ты открыл шторы?
- Да.
- Ты их чуть-чуть открыл?
- Да.
Мы заснули.
Нам приснился вчерашний вечер, когда мы познакомились.
Снова познакомились.
Потом мы проснулись.
И расстались.
Навсегда.
Это будущее или я просто забыл?
***
 
Я звоню в дверь.
В дверь квартиры моего друга.
Друга зовут Юджин.
Юджин открывает дверь.
Юджин говорит "Привет".
Слово "привет" звучит из его уст так, как будто я ему надоел.
Хотя, черт возьми, сколько раз я его уже видел, он все время говорит "Привет" именно так.
Юджин – не лучший друг.
Лучших нет…
Я захожу в его комнату.
Юджин живет в двухкомнатной квартире с родителями.
Здесь недавно был сделан евроремонт.
Прекрасная мебель.
Я сажусь на диван с шелковым покрытием.
Юджин на кресло из красного дерева с черной обивкой.
Мебель "Ikea".
Черт возьми, как в "Бойцовском клубе".
Мысли.
Чьи мысли?
Мои?
А кто я?
Я в чем-то выступаю за "компьютеризацию".
Это касается имен и данных о человеке.
К примеру, подходишь на улице к человеку.
Знакомишься.
Прикасаешься к любой открытой части его (ее) тела.
И у тебя в мозгу данные о нем.
Конечно, все это не поможет уголовному розыску.
База данных может лопнуть от напряжения.
Твоя жизнь будет под прицелом.
Ты сможешь убивать так же, как и раньше.
Убивать словами.
Безнаказанно.
Превратиться в зомби.
Превратить в зомби всех остальных.
В компьютеры.
На них может влиять любой человек.
Компьютеры не имеют желаний, совести.
Он знает лишь правду: "Выполняй".
Когда компьютер постоянно зависает без всяких причин, мы обычно говорим: "Сломался!"
Нужен ремонт или новый компьютер.
Новая модель.
Компьютеру не нужно знать причины.
Зачем он работает…
За это я не люблю компьютер.
Отсутствие цели.
Всегда есть новая модель.
Нажми кнопку, и он все вспоминает.
Люди становятся все больше похожими на компьютеры.
Прогресс относителен.
Я лишь хочу облегчить знакомство.
Сразу узнать род занятий.
Любимая книга.
Любимый вид спорта.
Любимый фильм.
Любит ли он "Белый альбом" Битлз?
Мелочи.
Но если их не учитывать, можно сделать массу ошибок.
Расстаться с человеком.
Расстаться навсегда.
Может быть, это лучше, чем уподобляться товарам в супермаркете.
Иметь свой штрих-код.
Мир будет супермаркетом.
Сходил, купил.
Захотел с кем-нибудь переспать – достань свою кредитную карточку из штанов и сунь подальше.
Используй покупку в свое удовольствие.
Произносишь следующий набор слов: "О, этот мне подходит, у него красивая кожа. Остальные внешние данные тоже подходят".
Или: "А этот – нет, у него другие интересы.
Он вреден моему здоровью. Он отравит мне жизнь".
"А" подключаешь к "Б".
Устарело что-нибудь?
Сходил.
Купил.
Заменил.
Принцип такой: "Кто срезает углы, мешает уличному движению".
Подумаешь об этом, и все кажется уже не таким идеальным.
Парадокс.
Амбивалентность.
Это первое, что приходит на ум, но это не совсем верно.
Максимальная простота знакомства.
Людей это устроит.
Они примут это, как должное.
Как обязанность.
Как судьбу.
Черт возьми, а что я могу сказать о себе?
Загрузка.
Поиск данных.
В мозгу появляется имя – Михалас.
Фамилия – нет.
Родители – не знаю.
Или нет.
Пауза.
Поиск прерван.
Примечание: когда я говорю "нет", я не имею в виду отрицание.
Я вообще ничего в виду не имею.
Я не говорю, улыбаясь "да" (как это делают японцы).
Поиск завершен.
Выход.
Мне надоело.
Приятно рушить свою систему.
Свои песочные замки.
Жалко рушить другие.
Иллюзии других людей.
Я смотрю на навесной потолок комнаты Юджина.
Юджин спрашивает: "Зачем ты пришел?"
- Не знаю.
Молчим.
- Кофе будешь?
- Неплохо бы.
- У меня только растворимый.
- У тебя "Арабик", так что не извиняйся.
Юджин идет на кухню.
Я кричу из комнаты: "Послушай, мне надо написать Роман".
Юджин кричит из кухни: "Ну, надо, так надо! Главное – если делаешь дело, его надо делать хорошо или вообще не делать!".
Мы пьем с Юджином кофе.
Попробуй обычному человеку сказать, что хочешь написать Роман.
Он может тебя отправить в "психушку" или пройдет мимо.
Почему?
Да потому, что такими вещами, как Роман, не шутят.
О замысле написать Роман можно сказать только некоторым людям.
Почему?
Представьте себе, вы хотите пройти на лыжах по старому мосту над пропастью.
Мост завален снегом и хламом, еле-еле держится.
Вот-вот свалится в пропасть.
Кто вам поможет с той стороны моста убрать лишний хлам?
Кто пожертвует своей безопасностью?
Ведь мало того, что он может рухнуть в пропасть…
Ему же еще неизвестно, кто я такой, и с какой целью хочу переехать на его сторону.
Он счастлив и без меня.
Ну и кто мне поможет?
Кто меня выслушает?
Уже потом, когда я почти дойду до конца, незнакомец вытащит какой-нибудь ящик из-под моих ног…
Почему?
Не знаю, черт возьми! Будь проклята эта причинность!
Юджин спрашивает, почему я все время чертыхаюсь?
Кстати, могу выразиться и покруче.
Скажу одно – это необычные ругательства.
Он так не говорил, знаю.
Я – это Он.
Но мои ругательства – это слова, которые используются для полного уничтожения и нового рождения.
Это не голое отрицание, не чистый цинизм, не оскорбление.
Я говорю "иди ты в зад", но произношу это так, чтобы ты не только отправился в абсолютный топографический низ, но и возродился.
Юджин изумленно смотрит на меня.
А я продолжаю:
- Обычные люди своим "трехэтажным" только хоронят нас заживо. Может быть, я хуже остальных людей?
  - Откуда все это?
  - Про ругательства – от Бахтина. Его не отправили в ссылку, отправили лишь в Саранский университет. А меня, наверно, отправят на тот свет.
Я вижу это, как сейчас.
Меня приводят беспомощного.
Надевают нестиранную смирительную рубашку.
Главный ангел спрашивает мое имя, и я с ухмылкой отвечаю ему: "Михалас, черт тебя дери!"
Он бьет меня по лицу.
Кровь льется из моего носа на грязные тряпки, об которые все ангелы вытирают ноги.
Грязные тряпки на белоснежном полу.
Я кричу: "Мое имя – Михалас!!!"
Еще один укол.
Я просыпаюсь в белой комнате.
Меня ведут к Богу.
Он спрашивает меня: "Что ты хочешь сделать?"
Я отвечаю: "Роман написать, мать твою!"
Меня ведут обратно…
Хотя, черт тебя дери, Юджин! Прочитай "Бойцовский клуб" и все сам поймешь…
- Обязательно прочитаю.
- Правда?
- Ей-богу!
Ей-богу – это у нас что-то вроде клятвы.
Глупцы мы, одно слово…
Не только мы с Юджином, а вообще все.
Хотя я и Юджин, конечно, глупее…
Для меня все равны.
Это Юджин хочет быть для меня лучшим другом.
Но я никого не выделяю.
Все – друзья.
Именно поэтому мы друг друга предаем и убиваем.
Врагу нужен соперник.
Иначе, черт возьми, какой он "враг"?
Другу соратник не нужен.
Игра – "один на один"…
- Юджин, давай посмотрим телевизор?
- Давай!
В квартире – три телевизора.
На кухне установлен кинопроектор.
Богатая семья.
Папа – менеджер, мама – юрист.
Уходят в 8 утра, приходят в 7 вечера.
Обожаю их.
Никогда не мешают нам с Юджином разговаривать.
Юджин включил телевизор.
Там идет клип с красивыми девушками.
Смотрим.
Мы же не геи!
Я даже считаю, что любовь к женскому полу – главная моя составляющая.
Может быть, это весь я.
Но тут начинается реклама.
"Фейри", жвачка "Орбит белоснежный", зубная паста, кофе…
"Вон отсюда!!!", – кричу я и выбрасываю телевизор из окна.
Он летит с 8-го этажа и разбивается вдребезги.
Юджин смеется.
Он может себе это позволить.
Мы одеваемся и идем на улицу.
Я отправляюсь к Юле, Юджин – в магазин за продуктами.
Около магазина лежит человек.
Я подхожу к нему и говорю: "Встань и иди!".
Он посылает меня с голым отрицанием в топографический низ, но потом встает и идет к мусорным бакам.
Вдруг он падает.
Я подхожу к нему и, не обращая внимания на ужасную вонь, проверяю его пульс.
Пульса нет.
Я смотрю на Юджина и говорю:
- Наверно, разрыв сердца.
- Ты проливаешь кровь и прольешь, может быть, еще несколько раз…
Ведь тебе нужно написать Роман.
- Ты хочешь сказать, что я убил этого человека?!
- Я не об этом человеке. Он встал и умер…
А я о Романе…
Юджин смеется.
Просто хохочет.
Потом говорит: "Хотя и о человеке не следует забывать. Ведь ты – это Он."
- Да, я – это он. Какая разница, с большой или с маленькой буквы пишутся наши имена.
Главное, как я к нему отношусь.
- Может быть, ты к нему не относишься?
- Не знаю… мне надо написать Роман…
- И это светлый выход?
- Прощай!
Я ухожу от Юджина.
Надоела эта игра: один начинает, а другой ему поддакивает.
Всякую дурь…
Хотя…
Потом…
Черт с ним!
Я иду к Юле.
Какая-то тетка орет из окна: "Вы что, все тут с ума посходили!!!".
Моргнул.
Мне кажется, я нахожусь здесь.
Мне кажется, что это не мой дом.
Все на месте, но это похоже на тюрьму.
Тюрьма.
У меня спрашивают, когда и куда я пойду.
Я запираюсь в комнате или в туалете, но и здесь…
Родственники спрашивают, когда я выйду, и почему я курю каждые полчаса.
Я не скажу, кто они.
Их имена вам ничего не скажут.
Вы не знаете этих людей…
Так, как я их знаю.
Я думаю, что это мое единственное отличие от других заключенных.
Думаю ли я вообще?
"Разогрей макароны!".
Это не ко мне.
Это обращаются к Дядьку.
Сколько ненужных фраз, подобно пиявкам, останется в моем мозгу…
Сколько вылетает из моих уст…
Роман – пиявка?
Ответь!
Ответь!
Ответь!
Я, он…
Только вы – другие.
Вы здесь, благодаря ему и мне…
Может быть, мы – глупцы…
Но мы говорим: "Если так думать, это все равно ничего не меняет…".
И это наш оптимизм.
Перегнать самого себя…
Написать Роман.
Его используют в качестве исторического источника?
Вот мой единственный вопрос.
Ситуация в данном пространстве получила возможность быть представленной в устном или письменном виде.
Отредактируй, конечно, если очень хочется.
Но…
Это ничего не меняет.
Я всегда один и тот же.
Я, он…
Глупцы или гении?
***
Я иду к Юле.
Вхожу в ее дом, поднимаюсь на лифте, звоню в дверь…
Ее веселый голос: "Сейчас открою!".
Дверь открывается.
"Привет" – радостным голосом, "Заходи" – заискивающим голоском.
Пока я снимаю ботинки и верхнюю одежду, я не слушаю Юлю.
Я слушаю 5-ю сонату Бетховена.
Она звучит у соседей внизу.
Я прохожу в комнату.
Юля включает радио.
О, конечно, "Шоколадный заяц" Нарцисса…
Уже заканчивается.
Но потирать ладоши от радости не нужно.
Начинаются "Часики" Валерии.
Юля идет на кухню.
- Чай будешь?
- Давай…
Черт побери, эти "Часики"…
Можно было поставить "Звуки чувственности" или "Come on, baby, light my fire" группы "Дорз"…
Но она знает, что эти композиции мне нравятся, поэтому не будет их ставить.
Есть одна причина…
В Юлиной комнате на стене висят 13 фотографий.
13 улыбающихся парней ждут своего звездного часа.
Хотят переспать с девушкой.
С Юлей.
Юля не спала ни с кем вообще.
Из-за этого она переругалась со всеми 13-тью парнями.
И один из этих парней – я…
У Юли на стене висит 13-я по счету фотография – я с псевдо-соблазнительной улыбкой.
Стою под яблоней.
Фотография была сделана, когда я был на Юлиной даче.
Я и она, и больше никого.
Когда она меня сфотографировала, с дерева упало яблоко.
Мне на голову.
Моргаю.
Лежу на спине, надо мной небо, загороженное ветвями… и ее лицо.
"Ну, что, Исаак Ньютон, придумал новый закон?".
Я улыбнулся и поцеловал ее.
Мы ночевали на ее даче.
На разных кроватях.
Проснулись, позавтракали, поехали домой.
Ее друзья как-то насиловать вздумали, а она – газовым баллончиком…
Говорят, он у нее всегда в трусах…
Пошляки…
Не понимаю, что в этом смешного…
Наверно, газовый баллончик лучше таблеток от беременности.
Я так и не спал с девушкой.
Может быть, просто забыл.
Но мы с Юлей расстались…
В тот день я послушал альбом Битлз "Rubber soul" в 50-й раз.
Моргнул.
11 часов вечера.
Я заваливаюсь к Юле пьяный.
В стельку.
В стеклышко.
Абсолютно пьяный.
Совершенно другой человек.
Как только вижу ее, начиню медленно трезветь.
Медленно…
Медленно начинаю становиться самим собой…
Юля стоит с бутылкой пива в руке.
Она говорит: "От меня ушел 14- й парень".
Меня это мало волнует.
Меня волнует только один вопрос.
Я спрашиваю: "Мы знакомы?".
Юля отвечает: "Не знаю, вроде бы… Тебя зовут Михалас, не так ли?".
Я отвечаю: "Да. Угадала. Но это ничего не меняет".
Она меня не знает.
Я еще не стал самим собой.
Я еще не протрезвел.
И, наверно, не протрезвею.
Потом была ночь.
Мы расстались.
Я ушел и унес кое-что с собой.
Моргнул.
Юля повесилась.
Ее тело нашли в лесу на одном из деревьев.
Самоубийство.
Родители Юли долго плакали.
Они думают, что у каждого самоубийства есть свой мотив.
13 фотографий улыбающихся парней.
Действия одного из этих парней – мотив.
Из-за него осуществилась данная деятельность.
Как бы сказал Чак Паланик: "Это не совсем верно, но это первое, что приходит на ум.
Люди часто доверяют первым мыслям».
Доверяют новинке.
Парней разыскивают.
Если их найдут, то… не пожалеют.
Меня среди них нет.
Я унес с собой свою фотографию.
Но остался 13-м.
Я просто не хотел, чтобы у кого-то оставалась моя фотография.
Пусть меня заменит другой.
Но только на фотографии.
Произошел сдвиг мотива на цель.
Моя полимотивированная деятельность.
Главное – написать Роман.
Кто скажет, что я кривлю душой?
Это был Юлин выбор.
Ее свобода.
Я не смог дать Юле свободу.
Я – лишь мое самоубийство.
Я, он…
Сидя в своей новой 1-комнатной квартире, я слушаю альбом Битлз "Rubber soul" в 51-й раз.
***

Попытка забыть чашу с цикурой, хождение босиком, сбитые вместе деревянные палки, мысли, слова.
Все забыть и написать что-то новое…
Но почти ничего не получается…
Получается какой-то соляной столб.
Он ждет моего выхода…
С той стороны зеркала.
Он – по ту сторону.
А он – там.
Я – здесь.
Никакого лицемерия.
Была ли у него семья?
Да, конечно, как и у меня.
Моргнул.
Я иду по улице.
Я – подросток.
Подростком был и подростком остался.
И подростком останусь.
Дело не в смерти.
Просто саморефлексия.
Самоидентичность.
Самосознание.
Хотя иногда я чувствую себя 100-летним, иногда младенцем.
Сейчас мне 32 года.
Мне неизвестно, какой у меня возраст на самом деле.
Сейчас я иду по улице с взрослой женщиной.
Она ощущает себя моей матерью.
Хотя моя мама сидит дома с собакой.
А у этой женщины никогда не было детей.
Никогда не было мужа.
У нее умерли все родственники.
Теперь у нее есть я.
Ненадолго.
Каждый день с 5 до 10 вечера.
Мы гуляем по улицам и разговариваем о жизни, о любви, о политике, о книгах…
Обо всем.
Иногда заходим в кафе.
Иногда ходим в кино.
Она платит мне за прогулки.
Уже два года.
На 31-й день рождения она подарила мне золотые часы.
На 32-й – золотую зажигалку.
Ей исполнилось 53 года, а я ей ничего не подарил.
Кроме еще одной прогулки, цветов и банки растворимого кофе.
Ей ничего не нужно.
Кроме прогулок и культурных мероприятий.
Мы ходим в музей.
На самом деле мне не 32 года, но ей плевать.
А мне тем более.
Золотые часы и зажигалку я заложил в ломбард.
Добавил денег и купил себе однокомнатную квартиру Друга.
Друг умер.
Его родители уехали из города.
У них еще одна квартира в Москве, а эту отдали мне за бесценок.
Моя настоящая мама ничего не знает, не знает ни Дядек, ни бабушка.
Отца у меня нет.
Вообще, он есть, я его видел.
Но это было так давно, что я уже забыл.
Если бы моя мама предложила: "Может быть, возьмем папу обратно?", я бы ответил: "Как хочешь".
Мне все равно.
У меня две матери и мне хватает.
Мне даже иногда кажется, что я был зачат святым духом…
Моргнул.
Моя вторая мама спрашивает у меня: "Какую последнюю книжку ты прочитал?".
- "Удушье" Чака Паланика.
- Дай прочитать, потом обсудим.
- Пожалуйста, завтра принесу…
Мы прощаемся.
Я прихожу к своей настоящей маме.
Только мамы нет.
Она работает.
Бабушка орет на меня.
Я запираюсь в ванной, курю, принимаю душ.
Потом ложусь спать.
Моргнул.
У меня почти нет друзей.
В университете я – одиночка.
Когда-то я познакомился с одной девушкой.
Еще в школе.
Она была красивая.
Я ей тоже нравился.
Над нами все смеялись.
Я был тихоней, она была из бедной семьи.
Мы просто разговаривали.
Я говорил о книгах, которые прочитал, которые хочу прочесть.
Она мне рассказывала свою бесконечную сказку, в которой все люди живут счастливо.
Мы прекрасно ладили друг с другом.
Если ссорились, то быстро мирились.
Но над нами постоянно смеялись.
Много людей.
Ее подруги, мои друзья.
Бывшие друзья и подруги.
Спасибо Джеку Керуаку: "…Что они о себе мнили, смеясь над девушкой, доведенной до нищеты, и над парнем, который хочет любить и быть любимым? Они просто видели, что девушка – нищая дикарка, а парень ее – еще хуже…".
Моргнул.
Она уехала.
Окончила школу и уехала.
Ничего не говоря.
Может быть, не выдержала…
Вероятно, она считала меня слишком умным.
Если так, то она ошиблась.
Кто-то одержал победу.
Стал самым умным.
Но это был не я.
Я остался практически один.
Моргнул.
Я попросил купить пса.
Мама купила.
Я однажды вывел его гулять, и он попал в кусты репейника.
Репьи прилипли к шерсти.
Еле-еле вытащили.
Бабушка устроила скандал.
Мама сказала, что я не буду больше гулять с собакой.
 Хотя, черт возьми, я выносил его во двор.
Он сидел на моих руках, как раджа на слоне, и справлял маленькую нужду прямо на мои ноги.
Моргнул.
Мои родственники считают, что у меня девушка.
Я им так сказал.
Деньги, полученные от 2-й мамы, я им не отдаю.
Ужинаю в кафе или в пиццерии.
Семинары не делаю.
Я учусь на 3-м курсе исторического факультета.
Меня хотят выгнать из университета.
Мама считает, что моя девушка оказывает плохое влияние на меня.
А у меня даже девушки нет.
Мама говорит: "Ты слишком много тратишь времени, удовлетворяя ее сексуальные потребности!".
А я даже сексом ни разу не занимался.
Мама говорит: "Она, конечно, нимфоманка".
Дядек ушел в запой.
Уже год я не звоню Юле.
Она меня отшила, поэтому тоже не звонит.
Мне не с кем поговорить.
Моргнул.
Моя 2-я мама умерла.
Умерла и оставила мне приличную сумму денег.
Очень приличную.
Как бы в наследство.
У нее был рак.
Ее квартиру и имущество конфисковали.
Не знаю, почему.
Деньги она мне отправила по почте.
Бабушка получила заказное письмо.
Посмотрела на адрес и спросила: "А почему твоя свистунья подписывается, используя имя и отчество?".
Я ответил: "Она считает это хорошим тоном".
Бабушка опять накричала на меня.
Даже перестала со мной разговаривать.
Моргнул.
Я уронил вилку на собаку.
Поранил ей лапу.
Бабушка ударила меня по лицу.
Мама ударила меня по лицу.
Дядек был в запое.
Я ушел из дома.
Забрал письмо, деньги, свои книги, некоторые вещи, и ушел.
Пришел в свою квартиру и лег спать на полу.
Моргнул.
Я забрал часть денег 2-й мамы из камеры хранения.
Ключ был в письме.
Там была еще короткая записка: "Кажется, я тебя любила как мать".
Трогательно.
Я забрал часть денег и напился.
Потом куда-то пошел.
Встретил Джона.
Сказал ему про квартиру.
Потом, уже утром, вернулся в свою квартиру.
Моргнул.
Моя однокурсница сказала как-то мне: "Таким, как ты, квартира только для одного нужна. Девок на ночь снимать!"
Может, в чем-то она и была права.
Зачем мне тогда нужна была квартира?
Моя однокурсница спала с 10-ю ребятами.
По очереди.
Постоянно.
1-ю неделю – один парень, и так далее…
Со мной она только разговаривала.
С 10-тью – спать, с одним – разговаривать…
Нормальный расклад в наши дни.
Когда я очутился один в собственной квартире, мне расхотелось кого-нибудь сюда приглашать.
Я сразу отправился к Максу.
Макс с мамой живут в однокомнатной квартире.
Квартира находиться в 5-этажном доме.
Неважно, где этот дом.
Все эти дома – одинаковы.
Везде стены, окна и двери с кодовым замком.
Как будто там осталось что-то такое, что можно украсть.
На самом деле, там нет ничего ценного.
Кроме людей.
Хотя это тоже не ахти что.
Просто живая труха.
Не все, конечно.
Например, Макс – не такой.
Может, он скажет мне за это "спасибо", а может, пошлет меня куда подальше.
Мне наплевать.
Но он – один из моих друзей…
И это действительно важно.
Мы познакомились, когда я был в 11-м классе, а он учился в 10-м.
Мы и другие ребята поехали на научную конференцию.
Нас расселили по комнатам и я попал к 3-м ребятам.
Один из них был Макс.
Помню, он немного храпел ночью.
И я над ним смеялся.
Был глупым.
Вообще, Макс – отличный малый.
Я считаю, что он "свой в доску".
В струю.
Не знаю, что он думает обо мне.
Вероятно, я ему понравился за то, что умел играть на гитаре.
Мы собирались вечером в комнате у девчонок и пели песни.
Было здорово.
Потом вернулись домой.
Обменялись телефонами.
Помню, я ему звоню и говорю: "Пойдешь пиво пить?".
А он говорит: "Пошли".
Встретились, купили по пиву, сели на лавку в парке.
Потом купили еще одну бутылку, потом еще одну…
Я тогда еще курил сигареты "City".
Скурил целую пачку.
Ну, правда, и Макс курил тоже.
Он на конференции закурил "по полной".
Я говорю ему: "Смотри, пристрастишься!"
А он: "Ничего, переживу!"
И, правда, пережил…
Like a Rolling Stone.
И теперь Макс открывает мне дверь.
***
Открывается дверь, и на меня уставилось дуло пистолета.
Я смотрю в эту небольшую черную дыру.
Потом поднимаю глаза и вижу Макса.
Я говорю: «Прочитал «Философы с большой дороги»? Денег нужно, а потом поговорим о вечных проблемах?»
- Я даже не читал. Дашь почитать?
- Ага! А пушка зачем? Хочешь сыграть в римейке фильма «Большой куш»? «А у меня Пустынный Орел», да?
Макс отрицательно покачал головой.
- А что это за пушка?
- Газовый пистолет.
- Так и будем стоять?
- Да, нет, заходи.
- А где собака?
- С мамой на прогулке.
Такое бывает очень редко, поэтому я прощаю Максу даже шутку с пистолетом.
Мы слушаем «Зоопарк» и пьем пиво.
- Сдается, здесь пролили бензин.
- Да, я все здесь им облил.
Макс зажигает спичку и, глядя мне в глаза, спрашивает: «Куда ее бросить?»
Я молча протягиваю ему сигарету.
Макс прикуривает, говорит «Спасибо» и тушит спичку.
- Я купил литр бензина для своей машины.
- Так у тебя ее нет.
- Что ж, это верно! Будет…
«Точно!», – говорю я, и мы слушаем «Если будет дождь».
Макс спрашивает: «Как Юля?»
- Не знаю. Нормально, наверное. Думаю, ей хорошо.
- Увидишь ее.
- Надеюсь.
- А хотелось бы?
- Не знаю… Слушай, дай в долг, а?
Макс взбесился.
«Одолжи соверен, отдай жену!», – орет он.
Макс, хоть и не книжный червь, но Джулиана Барнса читал.
- Во-первых, у тебя жены нет, а во-вторых есть у меня деньги. Я пошутил.
- Сукин сын!
Макс идет на кухню, берет нож, приходит и втыкает в стол в пяти сантиметров от моей руки.
Макс имеет право на меня сердиться.
Я ему досадил с одним делом.
- «Нет жены, но могла бы быть!»
Отдельная история.
Однажды Макс пригласил меня на день рождения. Говорит, надо отметить как-нибудь. Я говорю, давай приглашай друзей, сходим на речку, посидим, я гитару возьму.
Макс сразу согласился. Он был в восторге от моей игры. Хотя, ей-богу, как я там играю… Макс говорит, что у него девушка обожает «НАУ». Я знаю достаточно песен. Ну тогда, отлично, идем.
Мы пришли. Я, Макс, его девушка, малый с выпученными глазами и девочка-недотрога. Девушка Макса, Оля, вела себя свободно. Макс пошел искупаться. Мы остались и я лег головой на живот его девушки.
Тут такая энергия…
Через ее живот проходил Млечный Путь.
Космос.
Я что-то пел, не помню.
В общем, всем понравилось.
Мы с Олей обменялись телефонами. Макс отнесся к этому спокойно.
Я хотел передать ей видео – концерт НАУ.
Так себе концерт.
Я пригласил ее к себе.
Посидели, выпили «Спрайт».
Слушали мультимедийный диск, она сидела на стуле, я сидел сзади на диване и держал руки у нее на животе.
На следующий день у меня был выпускной.
Она не пришла, уехала.
Я позвонил Максу, но его не было дома.
На самом деле был.
Но не хотел со мной разговаривать.
Его мать врала мне, что Макс ушел за продуктами или уже спит.
Потом был поцелуй с Олей на реке.
Космос.
А потом хаос.
Ее волос на моей коже – вот и всё, что осталось.
Мы расстались.
Причин не было.
Она приехала из лагеря и сказала: «Все кончено».
Оказалось, все было подстроено, чтобы позлить Макса.
Кроме космоса, все было банально в высшей степени.
Потом мы встретились на концерте.
Она сказала, что любит меня, а я сказал, что ее не люблю.
И вот теперь Макс орет: «Нет жены, но могла бы быть!».
Потом тихо говорит: «Наверное, я бы с ней развелся, плюс к этому я сделал вывод – дружба сильней.
- Иди за мной, и я сделаю тебя ловцом…
- Пошел ты…
И мы пошли пить пиво.
Пловец в бутылке пива.
- Мне Роман нужно написать.
- Напиши. Думаю, получится идеально.
- Идеального текста и отчаяния не бывает… Идеального нет, значит в любом случае получится абсурд. Абсурд дополняет абсурд. Гениального больше никогда не будет. Никто не сможет оценить абсурд.
- А я ничего не могу написать. Меня кремируют и один только пепел останется.
- Да, ладно, как там у Тибора Фишера… «У каждого за душой есть книга, которую бы он мог создать. Многие, однако, достаточно милосердны, чтобы держать эту книгу при себе, она так и остается вечным арестантом, которому не выйти на солнечный свет из камеры – черепной коробки несостоявшегося автора». Так что, пусть выйдет книга. Назови «Разговоры за пивом». Сидят двое, слушают Wolfа и обсуждают свои и чужие проблемы.
- Это уже было у Мураками. А потом ты сам сказал, надо перестать быть милосердными.
- Ты как Джон.
- А кто это?
- Фиг его знает…
Мы еще выпили, и я пошел к Дэну.
Зашел по дороге в магазин, чтобы купить диск «Genesis»
У Дэна дверь всегда открыта.
Я прохожу в комнату.
Там на полу сидит Дэн, а рядом 2 бутылки пива.
- Чего-то ждал?
- Вроде бы.
Я ставлю «Genesis», и мы пьем пиво.
Я курю и стряхиваю пепел прямо на ковер.
Потом проливаю пиво.
Дэн сидит и молчит.
Потом я беру гитару и играю «Polly» Нирваны.
Дэн без интереса смотрит на меня.
Он не понимает иностранных слов и не хочет понимать.
«Да, ну всё к черту…», - говорит он.
Потом снимает грязные носки и выносит их на балкон.
Я говорю: «Я ушел из университета».
- Понятно… И что будешь делать?
- Не знаю… роман писать и пиво пить.
- А я работать буду, потом учиться, потом опять работать.
- А песни?
- Так их не слушает никто, кроме тебя и Тёмы.
- Но все-таки стоит попробовать что-то сделать…
- Вряд ли вы что-то будете делать…
Я разбиваю диск «Genesis» об колено, выкидываю осколки в окно и собираюсь уходить.
Дэн говорит «Постой» и протягивает мне текст:
Я слушаю тебя каждый день,
И каждый день – что-то новое.
Оригинальное.
Индивидуальное.
Всегда очень много слов.
И эти слова всегда к месту
И вовремя.
Ты всегда выбираешь
Нужный стиль общения со мной.
Мне не нужен никто,
Мне хватает тебя.
Ты всегда со мной.
Ты – ничто без меня.
Ты произносишь слова,
И музыка дополняет их.
Не надоедаешь.
Я всегда могу попросить тебя
Помолчать.
И ты не обидишься.
Ты всегда повторишь,
Если я захочу.
Тебе не надо постоянно делать
Идиотские комплименты.
Я могу критиковать тебя
Сколько влезет.
Я слушаю тебя.
Мой Mp-3 плеер!
Мой Mp-3 плеер!
- Твой?
- Не знаю…
- Знаешь, что сказал Ницше: «Следует говорить только тогда, когда не имеешь права молчать, и только о том, что уже победил; все остальное – болтовня, «литература» - недостаток выдержки».
- Я не могу читать Ницше, после того как ознакомился с его «Антихристом». Неприятно.
- Дело твое.
Я сажусь в автобус.
Я прихожу к Тёме.
- Привет.
- Привет.
Я вижу пустую кровать и ложусь в неё.
Под подушкой лежит какая-то бумажка.
Я читаю:
Летние дни прошли
Наступило время игры.
Игра без цели.
Игра без любви.
Ты можешь хохотать,
Но все равно будет плач.
Наступило время игры.
Твой ход отменили.
Твой бешеный твист.
Ты обнял свою тень.
Улыбка на лице.
Кто-то стал рыдать.
- Это ты написал?
- С чего ты взял? Это не мой стиль! Хотя, может быть, и я!
Я кладу голову на подушку.
Тёмыч долго молчит, потом произносит: «Ладно, можешь здесь полежать, пока брата нет».
Я его не слышу.
Я сижу за столом у себя в комнате.
Моргнул.
***
А что сейчас я вижу перед собой?
Бутылку «Миллера» на столе в комнате.
Моя однокомнатная квартира.
Пыльный пол.
Я вытер его, сделал чистым – ни пылинки.
Вышел покурить.
Пришел обратно.
Вдруг – пылинка.
Смотрю дальше – рядом еще одна.
Я понял – всё бесполезно.
Убирать пыль.
Моя бабушка практически свихнулась на этой уборке.
Нужно лишь периодически проводить чистку.
Но бабушке это не понятно.
Она хочет, чтобы стало чисто раз и навсегда.
Дальше.
Что в комнате?
Кровать, которая скрипит.
Стол с бутылкой пива на столе.
Несколько книг.
MP-3 плеер, музыкальные диски.
Стул и кресло.
Стекла, рамы, балкон, потолок, стены с белыми обоями.
О, да – все, что нужно для жизни.
Как же роман?
Я вышел на балкон.
Моргнул.
Да, я ушел из университета.
Я пришел к декану и сказал: «Ухожу».
Он сел за свой стол, а я сел напротив его на стул.
Все было так же, когда он говорил, что награждает меня стипендией Совета Университета.
Он спрашивает: «В чём дело?»
- Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао. Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя. Безымянное есть начало неба и земли, обладающее именем – мать всех вещей.
- Ладно. Хоть чему-то я тебя научил. До свидания.
- До свидания. Если бы у Колумба была бы карта, он вряд ли бы открыл Америку.
При выходе из института я нацарапал на входной двери: «Понимание дела – вот и вывод, освобождение от лжи – вот и нравоучение».
Но что они скажут кроме – «Вольному - воля»…
А вот программа «Семь под солнцем».
Девушка едет на водяной горке, падает в воду и вопит.
Получи свое и вылетай оттуда.
Вот и всё.
А добровольцы все продолжают идти на программу.
Для многих это шанс показать свою смазливую мордашку широкой публике.
Что будет потом, никого не волнует.
Даже если будет смерть…
Я прихожу домой и читаю дневники Кафки.
Все-таки у нас должна быть новейшая история.
Я - без всякой надежды, уставившись на свои пальцы,
Чувствуя себя представителем собственной внутренней пустоты,
Которая исключительна и вместе с тем даже и не чрезмерно
Велика.
Моргнул.
Я должен был горевать, лишившись места в университете.
Но я не горевал.
Один из моих знакомых, который умер от передозировки, говорил: «Университет дает нам путевку в жизнь, но я всегда любил ездить автостопом».
Я вышел на балкон.
Раньше я жил с семьей на 4-м этаже и хотел жить на 5-м.
Теперь живу.
Моя мечта исполнилась.
Стою на балконе, курю и смотрю вниз на деревья, которые растут во дворе.
На каждом дереве много зеленых листочков.
У каждого листочка своя ветка, свой дом.
Я думаю, что листья счастливее нас.
Они, по крайней мере, знают, когда точно покинут свои квартиры.
А мы, наверно, будем вечно болтаться на своих ветках и гнить, заражая все вокруг своим безумием.
Я стою на балконе 5-го этажа.
Надо мною чердак, а потом небо.
Подо мною 4 этажа, населенных людьми, асфальт и земля.
Теперь максима Ницше «Человек – мост между животным и ангелом» подходит моему состоянию.
Только насчет места Ницше ошибся.
Мы находимся не на мосту, а на веревочной лестнице.
Мы – веревочная лестница.
Где начало, где конец – мы не видим.
Очутились в середине и карабкаемся наверх.
Потому, что внизу неизвестность.
А вверху счастье.
Ну, так нам кажется…
Да, вот беда… лестница рвется периодически.
Мы падаем в неизвестное.
У кого-то стальная лестница, но…
Шурупы развинчиваются, брусья ломаются.
Наверное, один Ницше вскарабкался вверх.
Залез на гору.
И оставался там некоторое время.
Глядел вниз.
Увидел тьму.
А на горе тем временем был день.
Ницше спросил: «Как мы можем постичь глубину ночи при свете дня?»
Потом умер.
Так и остался вверху.
А я по-прежнему болтаюсь в середине своей веревочной лестницы.
Знаю, что гибель одинакова и внизу, и вверху.
И знаю, что она всё время с нами.
Вечный закат.
Как на планете Маленького принца.
Какая же это цель…
Это действительно переход на ступеньку вверх.
И уход на много ступенек вниз.
Кстати, Ницше потом спустился на землю.
Его тело.
Он ужасно боялся, что когда-нибудь его объявят святым.
Так и вышло. Гитлер…
Правда, никто Ницше правильно не понял.
Наверное, Ницше сам себя никогда не понимал.
Никогда не поймешь, в шутку он говорит или серьезно.
Еще Ницше боялся, что будет «вечно возвращаться».
Он был похоронен в Ренкене, там, где родился.
Такие дела.
Жаворонок живет в моем дворе.
Его я назвал Фридрих.
Все время будит меня.
Он говорит мне: «Поднимайся, иди, карабкайся, поднимайся».
Я поднимаюсь, но по-прежнему нахожусь в середине.
Я спрашиваю у жаворонка: «Ну, как там наверху?».
Он говорит: «Да так себе, воздух чистый, но какой-то разреженный. В общем, на любителя».
Вот такая истина при свете дня.
Моргнул.
Марк спросил: «Почему ты все время моргаешь?»
- Не знаю, мне это не нужно.
- Привычка?
- Ну да…
- Напрягает как-то…
- Ну, ладно, буду аккуратнее, чтобы никто не заметил.
Марк – рационалист, циник и прагматик.
Всё должно иметь практическое значение.
***
 Я пришел в библиотеку и познакомился с Ником.
 Мы сели за один стол.
Он читал Сартра, а я - Ортегу-и-Гассета.
Я рассказал ему про стадный инстинкт, а он мне – про одиночество.
Я – про переполненные улицы, а он – про закрытые двери.
Ник читал все, что ему нравилось.
Он учился на филологическом факультете.
Начинал он с Джулиана Барнса.
Я – с Конан-Дойля.
Он говорил о своей девушке.
Его девушка психовала по каждому поводу.
Но он говорил, что не может отправить ее в сумасшедший дом.
В этом случае его упекут туда быстрее.
Он говорил: «Я – слепой. Я не всегда это знаю, но иногда знаю. А потом вдруг опять сомневаюсь в том, что истории, которые я могу представить себе, не суть и моя жизнь. Я в это не верю. Я не могу поверить в то, что я вижу. Но это и есть моя жизнь».
У него я научился добивать собеседника цитатами и тщательно хранить свои мысли в тайне от других.
Я говорил ему: «Я твердо знаю: в стране, которая наслаждается хотя бы относительным покоем не следует обременять других собственными тревогами, способствуя нарастанию отчуждения. Зачем добавлять к чужим заботам свои? Не лучше ли воспользоваться случаем и сделать то, чего лишены многие: самоуглубиться?».
А Ник говорил: «Мы обречены на свободу».
Именно он давал мне новые книги, которые ему привозили родные из разных мест.
Именно он подарил мне диск Нирваны «Nevermind», на котором почему-то не заводилась первая песня.
Я уж и забыл, какая она была.
Я ходил на легкую атлетику и там познакомился с Дроном.
Он прошибал барьеры и ломал стойки.
Но бегал быстро.
Его рост – 190 см.
Вес – около 100 кг.
Хороший малый.
Как-то после тренировки мы пошли выпить пива.
Заказали по кружке.
Нам принесли 4 кружки и огромную тарелку чипсов.
Дрон випил 3 кружки и посмотрел вокруг.
А потом спросил: «Закажем еще по одной?».
Когда Ник услышал, что я собираюсь писать роман, он воскликнул: «Ай, молодца! Только не забывай про основные характеристики романа».
Он начинает цитировать Энциклопедический словарь: «Роман – литературный жанр, эпическое произведение большой формы, в котором повествование сосредоточено на судьбах отдельной личности в её отношении к окружающему миру, на становлении, развитии её характера и самосознания. Роман – эпос нового времени; в отличие от народного эпоса, где индивид и народная душа нераздельны, в романе жизнь личности и общества предстают как относительно самостоятельные; но «частная», внутренняя жизнь индивида раскрывается в нем эпопейно, т. е. с выявлением её общезначимого и общественного смысла. Типичная романная ситуация – столкновение в герое нравственного и человеческого (личностного) с природной и социальной необходимостью. Поскольку роман развивается в новое время, где характер взаимоотношений человека и общества постоянно меняется, поскольку его форма по существу является «открытой»: основная ситуация всякий раз наполняется конкретно-историческим содержанием и находит воплощение в различных жанровых модификациях».
Что ж, так, наверное, и получится.
Дрон иногда работает учителем географии.
Замещает отца-пьяницу.
Дети слушаются Дрона.
Он рассказывает им про пустыни и водопады.
Про затерянную землю.
Про незнакомца во мгле.
Иногда говорит лишнее.
Но никогда не перебивает детей.
Ник говорит про свое цитирование: «Если какая-нибудь мысль мне нравится, то она – моя тоже».
Потом добавляет: «Это сказал Сенека».
***
С Гришей я познакомился в университете.
Я учился с ним на одном курсе.
Гриша интересовался философией истории, наверное, с пеленок.
Он увлекся Томасом Куном и все время повторял: «Устаревшие теории нельзя в принципе считать ненаучными только на том основании, что они были отброшены. Но в таком случае едва ли можно рассматривать научное развитие как простой прирост знания. То же историческое исследование, которое вскрывает трудности в определении авторства открытий и изобретений, одновременно дает почву глубоким сомнениям относительно того процесса накопления знаний, посредством которого, как думали раньше, синтезируются все индивидуальные вклады в науку».
Потом Гришу привлекла теория Фернана Броделя.
Гриша называл Броделя социальным философом.
Гриша интересовался и философией сознания, и Хайдеггером.
А также Рикёром.
Потом Гриша открыл для себя Мишеля Фуко.
Он все время говорил о соотношении власти и знания.
Джон был очень похож на Макса.
Он жил с матерью в однокомнатной квартире.
Много читал.
Смотрел телевизор.
Курил.
Пил пиво.
Но больше всего любил валяться на диване.
- Что так и будешь лежать?
- А всё равно мир разваливается.
- То есть?
- Ну… к примеру… по теории относительности на нас когда-нибудь упадет комета. Или Солнце увеличится в размерах. Или будет мировая война.
- Я думаю, мы найдем выход.
- Вряд ли…
- Ты – пессимист?
- Скорее – реалист, нищий духом.
- Ты говоришь…
Я напился.
Расстался с девчонкой и напился.
Пришел на речку.
Еще выпил.
Пошел дождь.
Я посидел под дубом на берегу, а потом пошел на другой берег по мосту.
Промок до нитки.
«Тот, кто серьезно рассматривает исторические факты, должен иметь в виду, что наука не стремится к идеалу, который подсказывается нашим представлением о кумулятивности развития».
Я думал, что вода примет меня, таким, каким я есть.
Но я остался на берегу.
Никто не спрашивал, куда я подевался, что делал.
Сколько они меня не видели?
Сколько времени они со мной не говорили?
Сколько я не видел их, не говорил с ними – никого не волновало.
И вам ведь тоже все равно…
Или я ошибаюсь…
Моя ошибка ничего не стоит…
Нехватка будущего. Прошлое, промелькнувшее мимо. Проблема выбора. И прежде на меня не раз накатывало черное отчаяние.
Какой-то парень сел рядом и попросил прикурить.
Моя мокрая зажигалка чудом зажглась.
Я попросил сигарету.
Мои промокли.
Мы закурили.
Дождь кончился.
Парня звали Олег.
Рыжий парень со шрамом на щеке.
Ник говорит: «Вот так писать не надо: «Послышался приятный женский голос, стильный такой, парижский, мажористый, особая манера выводить гласные и отчетливо произносить каждое слово, свойственная всем людям, сознающим свое право на неспешную речь…». Надо писать «женский голос» без лишних описаний. Они не уточняют картину, они просто забываются и забирают место на бумаге. Символ есть символ. Реальность есть реальность.»
- Я из тех, которые никогда не говорят жизни «заткнись» и смерти «пошла вон»…
- О, да ты читал Мориса Бланшо!
- Да, иногда люблю почитать…
- А вообще чем занимаешься?
- Ворую…
У Олега за плечами был грязный мешок.
В нем была молодая картошка.
Выкопал с чужой грядки.
Просто, покупать неохота.
Деньги есть.
- А как остальные люди?
- Подарок, который сделает им забвение: явственность в присутствие, свободная от всего присутствующего, не связанная с бытием, уклонившаяся от всего возможного и невозможного.
- Ты – наркоман?
- Вроде был когда-то…
У меня были друзья-наркоманы. Я познакомился с ними, когда еще учился в школе. Мы часто сидели на скамейках во дворе и разговаривали.
Они что-то перепродавали и покупали наркотики, порнографические журналы и арахис.
Помню, однажды я его объелся.
Все наркоманы были отличниками или хорошистами.
Особенно успевали по литературе.
Говорили, сознание расширяется, столько новых смыслов появляется.
Из них двое умерло.
Один – от передоза.
Второй попал под машину.
Он курил траву.
У него дома под кроватью хранились целые мешки.
Мать ничего не знала.
Комнату он сам убирал.
Говорил, курю сигареты.
Скорей всего, так оно и было.
Я у него в квартире никакой травы не нашел.
Я у него сейчас живу.
Бутылка «Миллер» на столе.
Несколько книг.
Однокомнатная квартира.
Те, кто выжил, поступили в институты.
Уехали в столицу.
Я тут видел одного.
В костюме.
С галстуком.
В лакированных туфлях.
Раньше бы он сделал бы любому такому франту «колумбийский галстук».
Теперь сам стал таким.
Я подошел к нему, чтобы поздороваться.
А он высокомерно смерил меня взглядом и прошел мимо.
Как будто мы с ним никогда не были знакомы.
Я говорю Олегу: «Слушай, ты не мог мне помочь?».
- С радостью!
Его и остальных я попросил написать или рассказать что-нибудь о грехах рода человеческого.
Олег рассказывает:
Я зарабатываю обычно как. Прихожу в какую – нибудь задрипанную квартирку, называюсь «приятелем» и спаиваю жильцов – полу-бомжей. После этого они становятся полноценными бомжами, а я получаю квартиру, переписанную на мое имя. Здесь ничего невероятного нет, надо только опыт иметь. Но я поступаю честно, и жилье сдаю в аренду за условную плату «действительно деловым» людям. Они пользу стране приносят. А эти полу-бомжи квартиру могут спалить и сами сгореть. Ну, ладно, я что-то увлекся. Что я хочу сказать? Я-то делаю по-честному, а вот мои друзья… Ну, например… Подходят к фруктовому ларьку, договариваются с продавщицей – тебе, мол, 30 %. Она взвешивает покупателю товар и начинает лепетать: «Ой, чуть больше полкило получилось! Что-нибудь еще возьмете? Вам завернуть?». Они стоят сзади и выворачивают карманы покупателю. А потом мне говорят: «Как там у Жене: «Надо любить воровать!». Или кто-то выигрывает в игральных автоматах. Могут на выходе сразу убить вместе с охранником. Или грабишь потом.
- Так его же провожают из казино…
- Ерунда, малый! Платишь таксисту 15 % и дело в «шляпе». Ну, что еще поболтаем?
- Спасибо, но мне идти нужно!
- Ладно, еще увидимся…
Я встречаю Ника, и он улыбается мне.
Что насчет грехов, то он принес мне рассказ.
Вот он:
 Луна.

Каждую ночь, глядя на Небо, я вижу, как медленно появляешься ты.
Ты – луна.
Луна на Небе.
Я – на Земле.
Ты следуешь за мной?
Или я следую за тобой?
Мы можем быть вместе.
Но я еще не с тобой…

Думаю, что я один на Земле знаю про ссору между Небом и Землей.
Земля получала все самое лучшее: воду, пищу…
На ней жили существа: безликие, но интересные и загадочные.
А Небо было бескрайним.
Просто бескрайним.
И на нем было солнце.
Однажды, когда на Небе в первый раз появилось солнце, Земля начала завидовать. Наступала ночь, и зависть Земли к Небу становилась все черней и черней. Даже звезды на Небе не могли утихомирить ее. «Да это просто на Небе отражается блеск глаз моих существ! Оно даже меня не спросило о разрешении!» – все сильней возмущалась Земля.
Земля кричала: «Небо! Ты такое бескрайнее, но ты ничтожество. Ты не стоишь даже одной ветки моего вечнозеленого дерева!».
Вечнозеленое дерево росло на краю Земли. В его огромных кронах жили белые и черные птицы. Они летали в Небе. Белые – днем. Черные – ночью. Они никогда не ссорились.
Текла Вода.
Земля все больше завидовала Небу.
И однажды ночью Она закричала со всей накопившейся злобой: «Проклятое Небо! Я такая же, как и ты, но мне от этого только хуже! Твои звезды ничего не значат! Ты – бесстыдное молчание!».
У Неба закончилось терпение.
Молнии и проливные дожди обрушились на Землю.
Одна из молний попала в вечнозеленое дерево…
Дерево вспыхнуло и сгорело дотла.
Вода не могла затушить дерево.
Дерево превратилось в пепел.
А Вода текла.
Вода казалась Вечностью.
Птицы умерли.
Почти все.
Огромная белая птица улетела в Небо, сложила крылья и стала Луной.
«Эта белая птица – на стороне Неба. Я отомщу ей…», - прошипела в злобе Земля и выпустила в свои просторы последнюю черную птицу.
Земля надеялась, что белая птица будет завидовать черной птице, будет страдать и вернется на Землю.
Но белая птица не стала завидовать…
Ее новое сияние отразилось в Воде, которая осталась после дождя.
Вода стала озером, которое никогда не высыхало.
Вода стала вечным озером и сказала Земле: «Смотри какая красавица-Луна отражается в моей глубине… И не забывай, я – с тобой, Земля…».
Земля сказала: «Пусть будет так! Но я не хочу даже слышать о Небе!».
Вода успокоила Землю.
Загадочные существа перебрались поближе к вечному озеру, где могли поесть и попить вдоволь.
Небо осталось таким же бескрайним. Оно регулярно наполняет до предела вечное озеро Водой и иногда подшучивает над Землей, посылая на нее свои молнии.
Земля, Небо, Вода и загадочные существа остаются равнодушными друг к другу.
Земля покрывается новыми деревьями, но вечнозеленого уже нет.
А может быть есть?
Для Земли, Неба, Воды и загадочных существ это не имеет значения.
Лишь я верю, что вечнозеленое дерево снова где-то выросло…
А ты веришь в это, Луна?!
Когда сгущается тьма, я смотрю на Небо и вижу тебя.
Разве ты забыла обо мне, Луна?!
Покинь Небо и стань прежней белой птицей.
Вода заколдовала тебя. Она дает тебе право насладиться лишь Внешней Красотой.
Вспомни себя!
Каждую ночь я думаю только о тебе!
Я молю о том, чтобы Небо и Земля окончательно помирились, молю о том, чтобы Небо отпустило тебя на Землю.
Мы должны найти свой Дом.
Разве ты забыла обо мне, Луна?!
Это я.
Черная птица.
Я спрашиваю: «А про черную птицу… это не из Рю Мураками?».
- Ты что?! У него про город… а у меня совсем про другое.
- У него про другое…
Я иду с Дроном по улице, и он мне рассказывает:
Сижу как-то раз у знакомого в компании с какой-то девушкой.
Худая как спичка.
И вдруг у знакомого жена начала звонить прямо в нашем присутствии своему любовнику.
- Ладно, скажу мужу, что сегодня я ночую у тебя.
Ну, муж, знакомый мой, пошел в ванную.
Долго не выходил.
Я зову его.
А он не выходит.
Ну, я дверь высадил, а он себе вены порезал.
Я сразу в больницу звонить.
А девушка перевязывать начала.
Ну, значит, позвонил.
А жена знакомого звонит по телефону любовнику и говорит: «Слышишь, тут мой дурак себе вены вскрыл, я к тебе через час зайду, ладно?».
В больницу она не поехала.
Когда мы в больницу вошли, все медсестры на нас смотрят и говорят: «Смотрите – муж себе вены вскрыл, а его тащат жена и любовник».
Я посмотрел на медсестер и сказал им: «Да, замечательная дружная семья! Спасибо, что сынком не назвали».
Выхожу из больницы перекурить.
И вижу – идет.
Любовник этот.
Я его немного знал, подбегаю, говорю: «Стой, дурак! Куда идешь?».
А он говорит: «Мне его жена сказала, сходи, посмотри, как там мой дурак, жив ли еще».
Я помолчал и сказал: «Пойдем лучше выпьем».
В тот вечер я принял решение.
Никогда не жениться.
***
Джон тоже принес рассказ:
Время

Старик сидел на скамейке перед домом и курил. В руках у него была очень красивая трость, исписанная узорами в виде цветов. Досталась она ему, как он говорил всем вокруг, от богатого родственника.
Каждый день, возвращаясь домой из школы; каждый вечер, возвращаясь домой с прогулки, я видел этого старика на той же скамейке. Можно было подумать, что это статуя или восковая фигура. Но статуи не курят…
Как-то вечером я решил подойти к нему и спросить: «Почему вы все время здесь сидите? Неужели у вас нет других дел?». Но старик что-то усердно чертил своей тростью на песке, рядом со скамейкой и бубнил под нос какие-то слова. Я подумал, что в этот момент ему мешать не стоит…
На следующий день старик умер…
Я как всегда возвращался из школы и наткнулся на траурную процессию, во главе которой шел мой друг. Мой друг?!
- Что ты здесь делаешь, Григорий?
- А, Миша, здравствуй! Что сам не видишь, родственника хороню…
Гриша и я в 5-8 классах школы были хорошими друзьями. Ходили вместе в секцию фехтования, играли во дворе. Но вот Гриша уехал в другой город, и только сейчас, когда я был уже в 11-м классе, он вернулся…
Вернулся на похороны…
После похорон мы сели в квартире покойного старика (как выяснилось, его троюродного дедушки). Я сказал, что его дедушка меня всегда интересовал.
Гриша чуть помолчал и начал рассказ:
- Мой троюродный дедушка (ну и я, конечно, тоже) происходит родом из богатой семьи графа Никитина. Это был известный лишь в узких кругах человек. Он занимался подпольной торговлей чаем в 80-х гг. 19 в. Перевозки в Калугу и уже оттуда в Москву были очень выгодными. Но про графа узнали, и он в спешном порядке должен был выехать с семьей в Смоленск.
Всей семье уехать не удалось…
Его жена со старшим сыном остались в Калуге. Граф всячески помогал им и планировал забрать их с собой.
Шло время. Старший сын Никитин-мл. (мой прадедушка) женился. Жена графа оставила дом в Калуге новобрачным и уехала к мужу.
Мой троюродный дедушка был младшим сыном Никитина-мл.
Он с детства загорелся любовью к книгам, музыке, к вообще образованию…
Но Никитин-мл. обанкротился, потом революция…
Мой прадедушка погиб…
Прабабушка перебралась в Смоленск, где вскоре умерла от рака. Мой родной дедушка остался жить в Смоленске, а его сестра с братом остались в Калуге. Мой дедушка не терпел своих «однокровок», и, как рассказывал мой папа, одно лишь упоминание про них приводило его в гнев. Дедушка все время говорил: «они испортили мне все детство…». Он умер в 1985 г., когда мне было 7 лет…
Моя троюродная бабушка погибла в Великую Отечественную войну…
Троюродный дедушка был забыт на 50 лет. Где он жил, как жил – он никогда не рассказывал…
Он сам нас нашел и написал моему отцу письмо. Мой папа был благосклонен к своему дяде, и с радостью стал поддерживать связь.
Я стал приезжать к нему…
Троюродный дедушка встретил нас с теплом, но без восторга. И правда, можно ли было ожидать другого?!
Но я продолжал постоянно к нему приезжать, а потом стал жить здесь…
- Что?! Гриша, ты жил здесь? В этой квартире? Ты же говорил, что живешь со своими родителями в двух кварталах отсюда! – перебил я его.
Гриша помолчал и сказал:
- Мои родители развелись. Никто не хотел меня видеть. Страшно, правда?
Я переехал к троюродному дедушке, пришел в твою школу, рассказал все о себе… Меня приняли и я попал в твой класс…
 Дедушка был очень странным. Он ничего не делал и жил на какие-то деньги в банке. И он ничего не говорил, понимаешь?!
Он терпеть не мог часы…
Свои наручные часы я заводил и держал в тайне от него…
Он ненавидел Время…
Но все-таки он чем-то притягивал меня. Притягивал и не отпускал…
Он хотел быть писателем, но так и не написал ни строчки…
Я уехал, потому что мне надоело учиться в школе. Устроился в Москве на работу, жил у какой- то тетки…
 Отправил дедушке письмо. Ответа не получил. Потом пришла похоронка…
А он так ничего и не написал…
Гриша закончил рассказ.
Мы в полном молчании выкурили по сигарете. Потом Гриша встал и пошел что-то искать в комнате (мы сидели на кухне). Минут через 10 он с криком: «Его нет!» стал бегать по кухне и переворачивать каждую тарелку, каждую чашку… Я испугался.
- Ты что- то потерял!
- Да, черт возьми! Засохший кленовый лист!
- ???
- Извини, пожалуйста, но в нем был заключен, по словам дедушки, смысл жизни. Дедушка сказал, что лист должен передаваться по наследству… Где же он???
- Слушай, я, наверное, пойду?
- Думаю, ты прав. Лучше я останусь один.
Я пришел домой, лег на кровать и долго думал: «Кто же из нас безумней: Гриша, кто мне все это рассказал, или я, кто это все выслушал?».
Я заснул.
Вопрос остался.
Следующий день был выходной. Я решил зайти к Грише. Подошел к его (или не его?) квартире и увидел записку: «Я уехал навсегда!».
- Черт тебя дери, Гриша!
Мне же хотелось с тобой поговорить! Я же не знаю ни твоего адреса, ни телефона!
Зашел к старухе-соседке старика (может быть, она что-нибудь знает), а она, оказывается, случайно сожгла телефонную книжку со старыми вещами…
- Серафима Петровна, а может быть, кто-нибудь еще знает телефон или адрес.
- Не, милок… Больше ни одна душа не знает… Я одна звонила, сама писала… Но какой номер, не помню… Память отшибло, милок!
Черт тебя дери, Гриша!
Я вышел из дома, сел на «скамейку старика» и увидел на земле…
Засохший кленовый лист!!!
Я поднял его и осмотрел со всех сторон. Тот или не тот, который искал Гриша?! Ну что же делать, оставлю его у себя…
На время…
И вдруг я посмотрел на землю, на место, где лежал лист.
Там было слово, начерченное стариком в тот последний вечер тростью. Там было первое и последнее слово, написанное стариком.
Это было слово: Время.
Гриша принес какую-то свою статью про Фуко и Московичи. Было сказано, что Фуко опирается на идеи Хайдеггера и Ницше. О том, что роль интеллектуала всегда сводится лишь к выявлению и демонстрированию отношений политической власти, которая правит или порабощает общественное целое. О том, что всё написанное интеллектуалом способно быть только описательным, что власть не прислушивается к его голосу. О том, что деньги выступают в качестве способа самозащиты индивида от мимолетных чувств, эмоций и впечатлений, тем самым, обезличивая его. Вот такая пессимистическая реальность, говорит Гриша.
Ник рассказывает мне историю:
- Меня интересует работа консультанта в книжных магазинах. Звоню туда, спрашиваю, есть ли свободные места. «Нет», – отвечает мне грубый голос. Зашел в этот магазин. Спрашиваю, есть ли Уильям Блейк. «Нет». Есть ли Курт Воннегут? Жуткий смех. «Может быть, вы купите Коэльо или Акунина». Я достаю газовый пистолет, стреляю в воздух, а потом направляю оружие в лицо консультантки. Глядя в ее затуманенные глаза, привожу цитату из Хаксли: «Чтобы писать легко продающиеся книги, нужно иметь легко продающиеся мозги». Кстати, спрашиваю я, есть Олдос Хаксли?
Я встретил Марка.
Он протягивает мне лист бумаги.
Разворачиваю его.
Читаю.
Еще один рассказ о грехах!
 Дети
Они шли через Лес.
Мальчик и девочка.
Дети.
Дети шли через Лес.
Лес состоял из громадных одинаковых деревьев, в которых жили Люди.
Некоторые из Людей ходили по Лесу, но не замечали Детей.
Они даже друг друга не замечали.
Ветви громадных деревьев заслоняли собой Небо, оставляя видимыми только маленькие кусочки.
Была Зима.
Шел Снег.
Неудивительно, что Дети заблудились.
Но они шли вперед, не плача…
Мальчик сказал после долгого молчания: "Слушай! Я думаю, что Лес когда-нибудь кончится. И что тогда?".
Девочка сказала: "Не бойся… не бойся… не бойся…"
И тут на Снегу возникла надпись: "Дети! Идите к Солнцу! Оно укажет вам Дорогу!".
Девочка заметила надпись и крикнула мальчику: "Ну вот видишь! Я же говорила, не надо бояться, нам помогут…".
Мальчик спросил: "А разве можно доверять Снегу?".
Девочка ответила: "Ты доверяешь не Снегу, а Надписи".
И они отправились к Солнцу.
Но Солнце все время пряталось: сначала за ветви Деревьев, а потом и вовсе уходило…
Наступала Ночь.
Ночью в Деревьях зажигались огни и все становилось Красивым.
Красивым, но ненужным Детям.
Им нужен был Выход.
Еда у них была.
С Деревьев падали самые лучшие Плоды.
Они лежали вдоль Дороги к Солнцу.
Детям нужен был Выход…
Снова появлялось Солнце.
Они шли к нему.
Однажды, проходя около одного Дерева, Дети заметили двух Людей, обсуждающих что-то.
Через некоторое время Люди провалились в Снег.
Исчезли.
Осталась Кровь.
Дети переглянулись и пошли дальше.
Они прошли по Крови, намочили ноги, но обтерлись Снегом и отправились дальше.
Что дальше?
Солнце по-прежнему пряталось за ветвями.
Дети считали, что Солнце проглотило золото и не может увеличиться в размерах, так как в этом случае поглотит Небо.
Детям нравилось, когда Солнце и Небо подмигивали им.
Вместе.
Вдруг из лесной чащи вышел Музыкант и заиграл на каком-то инструменте.
Это была мелодия жизни.
Но вдруг он упал и сломал себе обе ноги.
Дети помогли ему встать, подвели к Дереву, попытались что-то сказать. Утешить…
Но Музыкант обругал их.
Мальчик спросил: "Неужели ты такой опытный, что можешь помочь себе сам?".
Музыкант ответил: "Может быть… Но знайте одно – я уже молодой! Уйдите!!!".
Дети ушли.
Их провожал крик музыканта: "Зачем мне ноги?!".
Дети шли к Солнцу.
Однажды дети пришли к Болоту.
И они увидели…
В Болоте барахтался молодой мужчина.
При виде детей он воскликнул: "Я тоже хочу жить!!!"
В следующее мгновение он вытащил себя за волосы из Болота.
Мужчина поблагодарил детей и сказал: "Один только ваш вид спас меня. Я пойду с вами".
И они пошли.
Дети ничего не спрашивали, они предпочитали молчать.
Человек тоже ничего не говорил.
Но вдруг он остановился и начал всматриваться в подножья Деревьев.
Дети спросили его: "Что ты увидел?".
Мужчина ответил: "Спящую красавицу".
И ринулся вперед.
Дети побежали за ним.
И увидели, как мужчина целует спящую девушку.
Девушка проснулась, обняла мужчину и произнесла: "Я так долго тебя ждала!".
Но тут появилась злая Собака, стала лаять и бросаться на счастливую пару, особенно на девушку.
Казалось, она говорила: "Это мой мужчина!".
Дети не испугались, подошли к собаке, погладили ее…
Злая Собака провалилась в Снег.
Девушка восхитилась мужеством Детей и спросила: "Хотите жить одной Семьей?".
Дети сказали: "Нет! Нам нужно к Солнцу! Вы поможете нам найти его?"
Пара влюбленных рассмеялась: "Вот оно – Солнце! Перед вами!".
"Нет!!!", - закричали Дети и бросились бежать.
Они бежали долго.
И вот – Чудо!
Конец Леса!!!
Сейчас Дети увидят другое Солнце!!!
Но, когда Дети выбежали на огромное поле, они увидели, что Солнце скрылось за Облаками.
Мальчик сказал девочке: "Надо ждать, Альфа".
Они стали ждать.
Сколько они ждали?
Наконец солнце вышло из Облаков.
И девочка спросила мальчика: "Как ты думаешь, Омега, останется ли в Облаках хоть чуть-чуть нашего Детства?".
Слышал ли ее слова мальчик, или он уже умер?
- Слушай, Марк, от тебя я не ожидал такого!
- Ты многого не знаешь…
- Но ты же поклялся в верности рационализму!
- Что такое верность?
- Когда ты всегда следуешь своим убеждениям.
- А есть еще здравый смысл.
И здесь он увидел практическую ценность для самого себя.
Марк остался таким же.
Я пришел домой.
Позвонил Максу.
Он сказал, что устроился официантом в кафе.
Я вышел на балкон покурить.
Несколько раз плюнул вниз.
Вижу, с нижнего этажа кто-то кричит мне: «У вас пожар там?!».
На их балконе сохнет белье.
Капли воды медленно падают вниз.
В соседнем доме кто-то орет: «Я сейчас на самом деле спрыгну!!!».
Давай, давай, а я посмотрю.
По улице идет человек с пакетом.
Наверно, ограбил продуктовую базу.
Он доволен жизнью.
Он спрашивает у меня: «Как твои дела?».
Я решил отправиться в кафе к Максу.
Думал, послушаю музыку.
Битлз, "Rubber soul".
Но у него 13 человек справляют чей-то день рождения.
Из них один, какой-то Александр, бывшая «крыша заведения».
Заказывает музыку.
Типа шансона или Верки Сердючки.
Ждет, не дождется, когда все пустятся в пляс.
Делать нечего.
Выпил пива.
Макс говорит, что Александр теперь работает таксистом.
Таксист – идеал мужчины, мать его.
Каждая 5-ая девушка, которая садится к Александру в машину, делает минет.
Трахает каждую 6-ю.
Ему 37 лет.
- Когда тебе будет столько, такой же будешь.
Макс грустно улыбается.
Ему сейчас нужно это, а не в далекой перспективе.
- Представляешь, танцую с девушкой. Вроде хорошо, но боюсь директор яйца оторвет, ведь сидит человек 15-ать, надо обслуживать, а я танцую.
- Экзистенциональный страх, - ухмыляюсь я.
Макс не реагирует.
Курит.
- Ну, ладно, мне пора.
- Битлз не поставишь?
- Нет, сегодня Александр рулит всем. Извини.
- Ничего…
Пришел домой.
И поставил "Rubber soul".
Потом послушал Боба Дилана.
А потом читал Генри Миллера.
«Черная весна».
В юности мы были целостны, и ужас и боль мира пропитывали нас насквозь. Четкого разделения не было: они сливались в одно, как наша пробуждающаяся жизнь сливается с мечтой и сном. Утром мы просыпались одним существом, а ночью погружались в океан, совершенно обессиленные, захватывая звезды и возбуждение дня.
А затем наступает время, когда все вдруг словно переворачивается. Мы живем в памяти, идеях, осколках. Мы больше не впитываем в себя дикую заоконную музыку улиц – мы только помним.
***
Стук в дверь.
Я открываю дверь.
Мой пьяный Дядек заходит в квартиру.
- Как ты узнал, где я живу?
- Хао, бледнолицый!
Какой же, на хрен, он – Макмерфи!
Но его не унять…
- А, вождь, сукин сын, ты их всех провел, вождь…
Дядек принес бутылки виски.
Мы пьем и слушаем Дженис Джоплин.
Как воздух, которым я дышу…
Потом ужасный запах перегара.
Я с силой открыл окно, чтобы проветрить комнату.
Дядек обиделся.
- Грубо нельзя ничего делать…
- Ладно, проветривать вообще не буду. К чёрту…
Дядек идет за пивом.
Я пытаюсь заснуть.
У меня вошло в привычку - ложиться спать и кричать в стенку напротив: «Я сплю! Я сплю!».
Играет «Ball and Chain».
Телефон звонит, и я слушаю звонки.
15.
20.
Звонит кто-то настойчивый.
Но я не подхожу.
Я слушаю «Ball and Chain».
Я повторяю стихи Джима Моррисона.
Из сухой воды.
Щуплый шелест сорняков
Голос из такого далека
Нутра такого, дожидается рождения
В прохладной комнате, на усике кости
Безумный вольный хохоток
Младенцев в большой зале
Семьи друзей вокруг
Стола, заставленного яствами,
Мягкий виноватый смешок женщины
Барная комната, уборная мужская
Люди собрались, дабы основать
Целые армии, найти врага
И в драку.
О, да, хорошо…
О, да, хорошо…
Дядек принес целый галлон пива.
- Слушай, иду я в магазин, закупаюсь и иду назад. Курю. Навстречу идет какой-то паренек. Весь в черном, руки за спиной. Я сразу подумал, что-то произойдет. Он попросил у меня сигарету. Я выбросил свой бычок и достал новую. Он попросил у меня прикурить. Я достал спички. Зажигаю одну – гаснет. Другую – тоже гаснет. А парень как-то пристально смотрит на меня. Потом говорит: «Впервые вижу живого Курта Кобэйна». И спичка зажглась.
- Ну, что ж, со своими длинными волосами ты действительно на него похож. В-общем, Господь – педик, сожги флаг…
- Да, ну тебя… ни фига…
Слушаем «Catch me Daddy».
Дядек говорит: «Мои гениальные стишата начинаются с одной великолепной строчки. Сейчас я забыл еще одну такую строчку. На букву «П» или «Р». Я одурел от алфавита. «А, Б, В, Г» - я одурел. Оказывается, это то, благодаря чему я буду общаться с Другими. Эта строчка – мечта.
Под утро легли спать.
Дядек спит в грязных носках и джинсах на моем диване.
На груди его – бумажка.
На ней написано «Иоанн».
Я не знаю, почему.
Я сплю на полу.
Мне нравиться спать здесь.
Говорят, укрепляет позвоночник.
Как раз то, что надо.
Дядек ушел.
А я сел в автобус и поехал по кольцевой.
Я увидел девушку.
Она занималась когда-то со мной в театральной студии.
- Здравствуй!
- Здравствуй.
- Как дела?
- В театр еду. Кстати, хочешь за компанию сходить?
- А что так?
- Подруга заболела.
Она была в черном костюме, а я в не очень чистой толстовке.
Но я согласился.
Спектакль «Мачеха» Бальзака.
В театре пахнет кофе.
Бальзак умер от него.
От передоза.
Ты убила ее.
Пакет с мышьяком надорван.
Я ничего не понимаю.
Нет, она сама…
Она его надорвала.
А…
О…
Полина умирает…
Ну, да, конечно…
На сцене появляется Полина.
Живая.
Я – жива!
Слышите, я – жива!
Мы выходим из театра.
Я провожаю девушку домой.
Девушку зовут Ким.
- Меня так называли в студии, помнишь? А ты на истфаке учишься?
- Да, по-моему…
- Мне моя подруга говорила, Элен, помнишь такую…
- Нет…
- Ну и ладно… А я не крещенная.
- Ну и что?
- Люди меня принимают за ведьму.
- Они просто ничего не понимают.
Мы про что-то еще говорили.
Потом сели на каких-то ступенях.
Я не стал ей говорить про Камю, про Боба Дилана.
Просто сказал, что пишу песни, что 2 раза читал «Войну и мир» и раз десять «Горе от ума».
Она говорила мне про Татьяну Снежину и про Петра I.
Мы болтали до часа ночи.
Потом я спросил у нее: «Можно у тебя взять билет до Луны». И добавил: «Я тебя люблю».
А она сказала, что любит меня.
И спросила, где я живу.
Я сказал, что у родных, с мамой и папой.
Она сказала: «Уже поздно. Меня, наверное, ищут. Пока, еще увидимся. Давай обменяемся телефонами».
Я сказал, что у меня нет телефона.
- Ну, ладно, держи мой.
И она ушла.
***
Я захожу в свой бывший дом.
В трехкомнатную квартиру.
Никого нет.
Я беру рюкзак.
Начинаю запихивать туда свою одежду, книги, диски.
Сажусь за кухонный стол и наливаю в свою чашку кофе.
Потом пью и смотрю в окно.
Потом мою чашку и кладу ее на место.
Потом пишу записку матери, цитируя Керуака:
Не отчаивайся, Ма, я буду о тебе заботиться, и когда бы ни понадобился – ты только покричи… Я вот тут, плыву по реке трудностей, но я умею плавать. Не думай даже ни единой минутки, что ты осталась одна…
Выходя из дома, я думаю о своей второй матери.
Вспоминаю, как мы с ней обсуждали роман «Удушье».
- А что если я – искусственно созданный гуманоид с ложной памятью о детских годах, так что ты думаешь, что я настоящий человек?
- Может быть, весь мир, окружающий нас, искусственный мир; а люди, которые с тобой общаются – актеры, которых наняли организаторы игры. В общем, небо действительно просто выкрашено в синий цвет, природа – декорации, а я скоро умру.
Я пошел на троллейбусную остановку.
Я вижу, как какой-то парень покупает сардельку в тесте.
Ему дают ее в целлофановом пакетике.
Он обжигает пальцы.
Кладет сардельку в свой пакет.
Идет минуты три по улице.
Я иду за ним.
Парень осматривается по сторонам, чтобы никто не заметил.
Не заметил, как он будет пожирать сардельку.
Меня он не замечает.
Он достает сардельку из пакета сардельку и начинает ее есть.
Она очень жирная.
Жир течет по его щекам.
Его пальцы…
Они все в масле.
Крошки от булки падают на землю.
Он почти давится этой булкой.
Но он жадно проглатывает кусок за куском.
Парень вытирает руки об пакет и кидает его на землю.
В пыль.
Мы с ним садимся в троллейбус.
Народу много, и я теряю его в толпе.
Я чувствую лишь запах из его рта.
Запах подгоревшего лука.
Кондуктор – толстая женщина.
Она еле-еле проходит сквозь толпу.
Она очень жирная.
Толстая рука тянется за моими деньгами.
Вместо штрафа она давит провинившегося всеми своими килограммами.
Она похожа на сардельку.
Толпа похожа на недопеченное тесто.
Я плачу за проезд и выхожу.
Иду через мост.
Потом по дороге – налево.
И нужно посмотреть направо.
Я вижу рытвины.
Доски, которые беспорядочно валяются на земле.
Обрывки занавесок.
Дырявое ведро.
Сломанная лопата.
Разбитые цветочные горшки.
Грязный шифер.
Раньше здесь был дом моих родных.
Здесь жили моя тетя и бабушка.
Позже к ним присоединился и мой папа.
Одно время я часто заходил к ним.
Колол дрова, носил воду.
Разгадывал кроссворды.
Хотел починить забор.
Переделать забор.
Чуть-чуть не провалился в сортир.
Доски сгнили.
Теперь дорогу перегородило упавшее дерево.
Внизу был источник с чистой водой.
Назывался «Здоровье».
Про него Макс писал в своем докладе.
С этим докладом он выступал на конференции, где мы познакомились.
Теперь источник засыпан.
Здесь будет фонтан.
На месте дома моих родных будет коттедж.
У моих родных – новая квартира.
Я не знаю, где она.
Куда затерялся мой папа, я тоже не знаю.
Все равно, им повезло больше чем их соседу.
Он напился и залез в подвал.
Заснул.
А в это время его дом стали разрушать.
Подвал засыпали камнями.
Оттуда никто не вышел.
Я смотрю направо.
Вижу, идет человек.
Мы с ним – ВКПФ.
Я влип, как последний фак.
Он вырядился, как последний фак.
Говорит: «Здесь будет отличный дом».
Фонтаны.
Лестницы.
Фонари.
Будет расти виноград.
Таежного тупика больше не будет.
Будет отличный дом…
Я ухожу.
Я иду по улице.
Вижу парня и тетку.
Он дает ей сигарету.
До этого ей не дали прикурить человек 10.
Он переходит дорогу.
Его задавила машина.
Ну, что же…
Хорошим людям везде проход.
Хорошие люди должны жить…
Захожу к Дэну.
Он решает продолжать репетировать пьесу Вуди Алена.
Я еще не выучил текст.
Да и он тоже…
- Слушай, мы должны переходить на следующий этап работы над пьесой.
- Ладно, я все понял…
- Да, что ты понял?
- Все, что нужно. Ты не хочешь репетировать.
- Нет, хочу. Но нужно собраться с силами.
- А чего ждать?
- Ты слишком торопишься!
- А ты выводишь меня из себя!
- Ладно, я пошел.
- Ладно, я все понял!
- Вот ты готов, а я нет. Но тебе по фигу!
- Ладно, я все понял.
Выхожу от Дэна и встречаю Тёму.
Спрашиваю:
- Почему не пришел на квартирник?
- Вообще я не настаивал на его проведении…
- Но ведь это наше общее дело.
- Это ваше дело с Дэном, но не мое.
- А твое дело, какое? Сидеть всю жизнь перед телевизором и компьютером?
- Нет, я играю дома. И выступаю.
- И кто твой слушатель?
- Получше, чем ваши… с выпученными глазами и без извилин.
- Ну и кто же это? Ты – сам?
- Нет.
- Господь Бог…
- Можно и так сказать…
Как будто ветер гоняет по заброшенному двору пепел бульварного чтива.
- А, может быть, Богу все равно, что ты там делаешь.
- Нет, не все равно, так как я делаю гениальные вещи.
- По-моему, ты просто повторяешь мотивы Гребенщикова и Цоя.
- Это тебе кажется.
Как будто в дорогую соломенную шляпу вогнали грязные металлические прутья.
- Ну, ладно, ты записываешься на диск. А потом что? Говоришь Богу, привет, и выкидываешь диск из окна.
- Нет, даю послушать тем людям, которые что-то понимают. Особенно красивые девушки…
- Где ты их найдешь?
- Буду выступать в маленьких залах. Буду делать концерты для друзей. Вот сижу пока с вами и иногда из 10 слов одно слышу правильное.
- А у тебя все слова правильные?
- Конечно.
- А почему бы ни объединиться сейчас, когда время достаточно неспокойное?
- А что такое?
- Может быть, даже тебе запретят выступать со своими балладами.
- А я уже устроился работать на заводе. Если что, там и останусь. А вы будете думать о своих рейтингах.
- Я о них, например, не думаю. А ты, когда тебя хвалят, расцветаешь как нарцисс и начинаешь губами причмокивать от удовлетворения, какой ты гениальный.
- Ну и что?
- И когда тебя девушка красивая похвалит, твой голос становится таким жеманным, что блевать хочется. Избавляйся от этой привычки.
- А ты что? Святой что ли, мне указывать?
- Просто советую на будущее.
- Да пошел ты…
- Не понимаю, как тебя Дэн терпит еще. Я тебе не прощу тот квартирник. Надо же, принц такой… «Вы меня не устраиваете… Играть не хочу… Ну и какое мне дело, что неделю репетировали… Я не настаивал»… Мы тебе шанс даем выступить перед хорошей аудиторией, сыграть свои песни, получить массу оваций. Ты ведь только этого и хочешь. Одних только аплодисментов. Тебе не нужно, чтобы о твоих песнях говорили, критиковали. Ты считаешь себя гениальностью. Но о тебе никто не узнает. Ты так и будешь работать на заводе, смотреть чемпионат страны по футболу и пить пиво. Твои песни никому не будут интересны. Так, глазами поморгают, улыбнутся и скажут: «Молодец, Артёмка». Но ценность они будут представлять только для тебя. Так ты и унесешь свой талант в могилу, и никто о нем никогда не узнает. Потому что все шансы, которые у тебя были, ты уже потеряешь. А если найдут твои черновики, то скажут: «Обычные песни, чего он так напрягался». Но тебе уже будет все равно. Так разве не лучше сейчас выступать перед людьми, которые могут назвать это гениальным? Перед людьми, которых ты можешь сделать чуть-чуть счастливее?
Но Тёма уже ушел.
Я пошел в библиотеку.
Я взял «Дневники» Франца Кафки и сел читать.
Особый метод мышления.
Оно пронизано чувствами. Все, даже самое неопределенное, воспринимается, как мысль…
Откуда эта внезапная уверенность в себе?
Если бы она осталась! Если бы я мог, как человек, хоть кое-как держащийся на ногах, входить и выходить через все двери.
Не знаю только, хочу ли я этого…
Я совершенно пуст и бесчувственен, в проезжающем мимо трамвае больше живого смысла…
Переливаться через край, но оставаясь горшком на холодной плите…
Между свободой и рабством пересекаются поистине страшные пути, для предстоящего нет проводника, пройденное мгновенно погружается во тьму.
Рядом сел Гриша.
- Чего ты в университете не появляешься?
- Ушел.
- Ушел?
- Ты только никому больше не говори.
- Да никто и не спрашивает.
Я смотрю на остальных посетителей и понимаю свою истинную ценность.
- Чем занимаешься?
- Роман пишу. А ты?
- Изучаю Хайдеггера.
- А, этого немецкого экзистенциалиста…
- Хайдеггер – не совсем экзистенциалист. Экзистенциалисты превыше всего ставили субъективность человека. Хайдеггер же считал ее производной от бытия человека в мире. То есть важнее всего, что человек делает. Именно в деятельности ему открывается истина, потаенность вещей.
- Следовательно, человек понимает мир и реализуется это понимание в языке.
- Правильно. Ты – молодец! Почему ты не ходишь в наш Философский клуб.
- Потому что вы занимаетесь не философией, а теологией.
- Все нужно знать.
- Все знать не нужно. Необходимо лишь быть против безотчетной веры в технический и научный прогресс и недобросовестного, адаптировавшегося к реалиям сознания, то есть быть против конформизма.
- Еще необходимо знание философии сознания.
- Ну, в целом, да, согласен.
- И, конечно, герменевтика. Умение понимать другого. Оставаться подлинным и поддерживать диалог.
- Кому все это нужно?
Гриша уходит.
Подходит Ник.
Мы идем курить.
- Ты что… заинтересовался философией?
- Типа того…
- Слушай, а как насчет популярной литературы?
- Популярной литературой не занимаюсь.
- Ладно, я имел в виду не популярную… вот, посмотри…
Он протягивает мне «Поэзия битников».
Редчайшая книга в нашем Городе.
Да, теперь я вижу её на каждом углу.
Об нее вытирают свои грязные пальцы продавцы.
Но я вижу ее сейчас в руках Ника.
И она очень редкая.
Ник говорит: «Давай ходить по улице и отдавать книги».
- Что-то слишком просто.
- Ну почему? Желающий взять книгу должен будет что-нибудь процитировать из нее.
- Можно и так…
В общем, я согласился.
Началась осень.
Шли дожди.
Мы ходили по улице с рюкзаком книг, принадлежащих Нику.
Мы предлагали Ницше.
Ник кричал: «Для одного одиночество есть бегство больного, для другого – бегство от больного».
Нас даже не забрали милиционеры.
Один только подошел и спросил про Кафку.
Я сказал, что он писал по ночам.
Человек сорок посмотрело на нас, как на дураков.
Потом подошел какой-то студент и поклялся, что он – фанат дела Ницше.
Мы сказали, что нам нет дела до сумасшедших.
Потом подошла девушка и произнесла: «Первенец всегда приносится в жертву».
Мы отдали ей книгу.
Потом настала очередь Маркеса.
Подошел какой-то солдат и взял «Полковнику никто не пишет».
Он, наверное, поклонник группы «БИ- 2» или подумал, что эта книга о войне.
Во всяком случае, он все время твердил о том, что на Западном фронте без перемен.
«Сто лет одиночества» взял один старик.
Он сказал, что теперь точно будет долгожителем.
Что ему положена медаль за отвагу.
Что ему положено бесплатное питание и проезд.
Борхеса и Кортасара взяли какие-то сатанисты.
Произведения авторов они знали хорошо.
Даже просвистели «Ночь в Тунисе».
Партию Чарли Паркера.
Сказали, что эти произведения - вместо Книги Зла.
Мемуары Раймона Арона промокли.
Их взял один парень.
Вероятно, читать не будет.
Я будто слышал, что он сказал: «Теперь туалетной бумаги на месяц».
Я хотел его убить, но Ник остановил.
Сказал, что книга пропадет все равно.
Сокурснику Арона повезло больше.
Произведения Сартра отдали в отличном качестве знатоку.
Пересказал наизусть практически всю «Тошноту».
Мы пили пиво, и я слушал этот пересказ как сказку на ночь.
Я спросил Ника, зачем ты это делаешь.
Разве ему эти книги не нужны?
Он сказал, уезжаю.
- Куда?
- Еще не решил. До столицы сначала, а там посмотрим…
Буковски взял наркоман.
Про «Историю обыкновенного безумия» он сказал: «Мне такое и не снилось»…
Масса людей обходило нас стороной.
Они думали, что в книге у нас пластиковая бомба, что мы – террористы.
Что мы – наркоманы, и нам нужны деньги.
Если мы отдаем книги бесплатно, значит мы – сумасшедшие.
Может быть, они все были правы.
Конечно, я могу ошибаться.
Мы отдали «Посторонний» Камю обычному человеку, и он нас поблагодарил.
Он сказал, что мы – святые.
Каждый думает по-своему.
Больше всего мы промучились с Джеком Керуаком.
«Ангелы Опустошения».
Уже была зима.
Снежинки падали на книгу и на наши головы.
Мы ходили по улице Ленина.
Я орал песни группы «Ноль».
А Ник кричал: «О, одряхлевшая Банальность буржуазного разума, принимай жизнь такой, какой она приходит!».
И еще: «Смело прими атомно-водородную истину, пробудитель, да не поддашься ты козням хлада иль жара, утешенья иль непокоя, не забывай, мотылек, о вечности – люби, повелитель, бесконечное разнообразие».
Я вижу, как один из будущих историков бежит от нас.
Другие идут прочь, закатив глаза.
Мы ходим по улице Ленина.
Мы пьем пиво, пытаясь согреть его в своих ладонях.
Мы покупаем коньяк.
Ник кричит: «Ребята, рукопись Керуака «На дороге» ушла за миллион долларов, а эту книгу, которая не хуже, мы отдаем бесплатно.
Мы едим белый хлеб.
Подходит парень и говорит, дайте выпить.
Потом говорит: «И я вижу, как желтая луна тонет, поскольку земля откатывается назад. Я выгибаю шею, чтоб увидеть вверх тормашками, и горы земли – просто те же самые старые висящие пузырьки, свисающие в безграничное море пространства».
Ник произносит: «Книга – твоя».
Парень берет книгу и уходит.
Мы сидим с Ником в пивной, и я рассказываю ему про Ким.
- Как вы познакомились?
- Ну… помнишь как у Фицджеральда – «Так я и есть Гэтсби…». Но главное – её лицо. Оно не забывается. Конечно, фигура. И, разумеется, с ней интересно.
- А, значит так, да… «Этот образ был лучше ее, лучше всего на свете. Он творил его с подлинной страстью художника, все время что – то к нему прибавляя, украшая его каждым ярким перышком, попадавшимся под руку. Никакая ощутимая, реальная прелесть не может сравниться с тем, что способен накопить человек в глубинах своей фантазии».
- Ну… можно и так сказать…
- Да, пожалуй…
Мы допиваем пиво.
Идем домой.
Я провожаю его до автобуса.
Спрашиваю, что он будет делать.
- Пока я буду находиться в одном месте. Пусть там будет дождь на краснокирпичных стенах, а мне есть куда пойти, и есть стихи, которые надо написать, о сердцах, а не просто о скалах. Приключение Опустошения застигает меня, когда я нахожу на донышке самого себя бездонное ничто, хуже того, даже не иллюзия – разум мой в лохмотьях…
По-моему, лучше не скажешь.
Ник уезжает.
Я иду домой.
Я влюбился в Ким.
Мы встречаемся с Ким в конце осени.
Зимой.
Она в своей короткой шубке.
На голове шапка с ушами.
Мы стоим половину ночи под ее окнами и разговариваем обо всем.
Я возвращаюсь счастливый.
Однажды я шел домой и увидел, как на краю мусорного бака висит плюшевый медвежонок.
Так появилась песня: «…Выглядывает без спроса медвежонок из – под крышки мусорного бака, на последнем этаже потерял свои опилки…».
Ким эта песня очень понравилась.
Я стал писать дальше.
Ким пригласила меня к себе домой.
Я познакомился с ее мамой.
Добродушная женщина.
Угостила меня пирогом с мясом и кофе.
Еще я познакомился с братом Ким.
Он был помешан на группе «Король и Шут».
С папой познакомиться не удалось, он все время в командировках.
Ким спросила о моих родителях.
Я сказал, что мой отец – бухгалтер, а мать – преподаватель в университете.
Ким сказала, что нужно говорить «папа и мама».
Я начал говорить с ее мамой про Макиавелли.
Что готовлю диверсию.
Что набираю людей.
Мама спросила, зачем мне это.
Ким молчала.
Она ничего не говорила.
Я сказал, что немного скучно жить во время застоя.
Что надо найти тех, кому он выгоден, и обезвредить их.
Что нужно интересоваться политикой.
Мама сказала, что политика – занятие для дураков, и она обошлась бы без политических прав, только бы ей платили хорошую зарплату.
Я допил кофе, сказал «Спасибо» и стал собираться домой.
Я сказал Ким, что она великолепна.
Она спросила: «Тебе не понравилась моя мама?».
- Да, нет, она – чудная женщина, только она находиться в стороне от самого важного, от того, чем живет общество и его руководители. Она не понимает, как необходимо нам всем гражданское общество. Мне кажется, она спокойно допустит утверждение фашизма.
- По-моему, она все прекрасно понимает. А строительство политического строя – это не наше дело.
Что ж, может она и права.
Как-то сделалось обидно, я попрощался и пошел домой.
Потом мы встретились, и я сказал:
- Ничего, если пока я не буду тебя приглашать к себе? У нас там – ремонт.
- Нормально, я не особо люблю ходить по чужим домам. Ты можешь приходить ко мне.
Я ей даже не соврал.
Просто нафантазировал.
Я не хотел ее расстраивать.
Вряд ли бы она поняла мою ситуацию.
Я ее сам еще не понял.
Но я влюбился в Ким.
Я провожаю Ника до перрона.
Говорю, буду скучать.
Ник молчит.
Потом говорит: «Сейчас скажу важную для тебя вещь, не забывай ее».
- Окей.
- Бесспорно, вся жизнь – это процесс постепенного распада, но те удары жизни, которые становятся драматической кульминацией процесса, страшные, неожиданные удары, наносимые извне (или так кажется, что извне),– те, о которых помнишь, те, на которые сваливаешь все неудачи, те, на которые сетуешь друзьям в минуты душевной слабости, – такие удары и их последствия осознаются не сразу. Бывают и другие удары, изнутри, и их ощущаешь только тогда, когда ничего уже нельзя поправить, когда ты вдруг постигаешь с непреложностью, что в каком-то смысле прежнего тебя не стало. Распад первого рода представляется быстрым, а второй идет почти незаметно, но осознаешь его потом как нечто внезапное.
- Отлично сказано.
- Ну, вот… я уеду, а цитата останется.
И Ник уехал.
Я шел обратно, и какой-то ненормальный цитировал вслух Ду Фу:
Взгляни
Летают парочками птицы
Им хорошо, им можно веселиться,
А жизнь людей
Полна скорбей и мук.
Нам долго не увидеться,
Мой друг.
***
Мы с Ким встречаемся чаще.
Мне нечего вспомнить об этом.
Было хорошо.
Что ещё надо.
Я попал в её комнату.
Узкий диван.
Ковер на стене.
Ковер на полу.
Стул.
Компьютерный стол.
Компьютер.
Мало книг.
Две декоративных бабочки на занавесках.
Кресло.
Мы сидели на диване и о чем-то болтали.
Потом я надел свои ботинки и пошел домой.
Так хотела она.
Мы встретились на улице.
Зимой небо имеет один тон.
- Я велю мелким тучкам исчезнуть.
Они превращаются в рыбок едящих друг друга.
И меняясь, словно святые призраки Данте
Становятся ястребом, замершим в самом зените,
Чтобы бросить мне вызов.
- За что ты полюбил меня?
- Глупый вопрос, извини. Если бы я знал, за что тебя полюбил, то знал бы, за что мне тебя ненавидеть. Зачем мне это?
- И то правда…
Мы дошли с ней до сквера и повернули обратно.
- Мне надо зайти в магазин.
- Давай, мне нравиться ходить по магазинам с девушкой.
Я пару раз посоветовал ей, что можно купить.
Она отказалась.
Второй раз отказалась в грубой форме.
Я замолчал.
На выходе она говорит: «Ты не умеешь ходить по магазинам».
Я купил ей «Пикник» и пошел домой.
Она крикнула мне вслед, что любит меня.
Я в Парке над всеми и холодом.
Я в комнате в светлом Аду и теплом Раю.
Я потерялся в воспоминаниях.
Хожу, ощущая приятную грузность тела.
Теплая боль мне приятна.
С удовольствием думаю о ее прекращении.
Я знаю, ничего не изменится.
Знаю – я здесь, вне всего, в самом себе.
Я надел черные брюки вместо джинсов.
Ким меня попросила.
Побрился.
Постригся.
Она сказала: «Ты слишком много говоришь».
Я замолчал.
Стало похуже.
Она тоже молчала.
Я проветрил комнату и решил ее пригласить к себе.
Она сказала, что я буду к ней приставать.
Я спросил, с чего ты взяла.
- Все вы такие.
- Не знаю, как там все, а я стремлюсь быть не похожим на них.
- Это всё слова.
Как с этим поспоришь…
Я решил ждать момента.
А ведь хотел сказать, что живу один.
Зимой у меня день рождения.
Сделал еще одну попытку приглашения.
Она отказалась.
Мы пошли в кафе.
Она подарила часы.
Часы, которые не надо заводить.
Я уже перестал следить за временем.
Я заказал картошку фри и филе рыбы.
Хотел потом заказать торт, мороженное и фрукты.
Но она сказала, что наелась.
В целом, неплохо посидели.
Только потом я узнал, что она перед этим поела дома.
И что у нее гастрит.
Но это были пустяки.
Наступила весна.
Я встретил бывших однокурсников Димона и Костю.
Димон шел по улице и держал в руке книгу.
Буковски.
Я сначала подумал, не тот ли это наркоман.
Нет, не похоже.
- Здорово, Димон!
- А, здорово! Давно не виделись…
- Что делаешь? Проповедаешь тоталитарные идеи?
- Типа того. А ты все борец за демократию? Думаешь договориться с жопо-лизами?
- Куда идешь?
- На митинг. Буду декламировать Буковски. Вот встал с утра, просрался по пиву и понял – Пора.
  - Ну…удачи.
Потом я встретил Костю.
Он читал Ортегу-и-Гассет.
Говорил, что это отличная книга.
Но больше всего его интересует футбол.
Он менее радикален, чем Димон, и не хочет садиться на раскаленную плиту.
Сказал про газету, которую собирается делать.
Я сказал, что помогу.
Куда затерялась моя помощь?
Куда запропастилась газета?
Ким пригласила меня к себе на день рождения.
Я пришел в назначенное время.
Подарил ей пену для ванны.
Сел за стол.
За столом уже сидела Ким, ее мама, папа и бабушка, дядя и тетя, и друзья семьи.
Папа все время бегал курить.
А мама хлопотала на кухне.
Из напитков были водка, белое вино и газировка.
Большую часть уже выпили друзья семьи.
Я налил себе немного белого вина.
Тост говорил папа.
Потом он побежал курить.
Я выпил за здоровье Ким.
Потом молчал и пробовал закуски.
Родные Ким и друзья семьи начали есть и говорить:
- Ты теперь взрослая…
- Да, можно и замуж выдавать.
- А это кто? Ее парень…
- Жених, наверное…
- А он сколько зарабатывает.
- Хорошие руки. Он может стать неплохим плотником.
- А ты знаешь, ё-мое, гараж у меня сгорел вместе с машиной.
- А я еду по трассе и вижу – горит.
- Ничего, я новую машину куплю. Спидометр вообще крутой.
- Давайте поставим Верку Сердючку.
- Нет, лучше под караоке. Пусть жених начнет.
Я не пою под караоке.
Хочу выйти.
Но бабушка Ким мне подкладывает пюре, закуски, жареной курицы.
Потом сверху – пару сосисок.
Говорит, это для ровного счета.
Говорит, я не видела, как ты ел.
Хочу посмотреть.
Редко сейчас увидишь хороший аппетит.
А сама пьет вино и разговаривает с подругой.
Дряхлая подруга смотрит на меня.
Будто, что-то хочет узнать.
Потом оказывается, что она смотрит на стену.
Сквозь меня.
- Наш президент – молодец.
- Наш губернатор – лох.
- Только одно делает правильно – строит красивые торговые центры.
- Выпью я водочки…
- Дай мне еще одну сосиску.
- А правда, что Киркоров постригся?
- Нет, Стоцкая постриглась…
- Расторгуева видел недавно. Я отливал в кустах, а он проезжал мимо.
- Везет…
- Футбол у нас классный.
- Живу с какой-то девкой.
- Так она тебе в дочери годится.
- Ну и что…
- Так ты ее не любишь.
- А зачем?
- Так у тебя жена есть.
- А пюре я в карман положу. Дома доем.
Ким давно уже ушла помогать маме с десертом, а я не могу никак доесть курицу.
Можно было прикинуться вегетарианцем.
Мне тошно их всех слушать.
- А говорят, что кто ест свинину – импотент.
- Ой, какая селедочка вкусная!
- Давайте поставим Верку Сердючку.
- Сейчас она самая заводная.
- Такой прикольный мужик, блин.
- Ой, ****ь, мой бизнес горит.
- А когда я на молочном заводе администратором работал…
- Все – кретины, болтуны, мрази.
- Я два года слесарем отработал, теперь имею право на диване лежать…
- Пускай эти студенты работают…
- Ничего делать не хотят.
- Я – завуч, блин, больше учителей вкалываю. А мне всего на треть больше платят. Да вся школа развалится, если меня не будет. Я соединяю воедино весь преподавательский состав.
- Ой, Сердючка. Гоп-гоп…
- Давай, малышка, подними юбку повыше. Пусть все гости посмотрят на твои трусы.
- Учитель пришел и ушел. Можно ему вообще не платить. А ко мне все дети бегут с жалобами. А учителей компьютеры заменят.
- Тупые пилы им дать и в Сибирь…
- Вот, Ивановна, время теперь какое…
- Бабки, а вам уже в музей пора… экспонатами.
Дикий смех.
- Не пора, не пора еще… давай, Ивановна, еще по одной.
- Давай. Ты ешь, парень, ешь, на курицу налегай. В курочке – все витамины, минеральные вещества, соли.
- Бабка, отстань от человека.
- Не ругайся, сынок, не обижай стариков.
- А вы не обижайте молодых. Хватит ему есть, отпусти его покурить.
- Слушай, купи еще пол-литра.
Я сходил, купил бутылку.
Покурил по дороге.
Пришел, съел десерт.
Еле дошел до комнаты Ким.
Я пальцем не могу пошевелить.
Объелся.
Скоро пришла Ким.
Я только и мог произнести: «Ты великолепно выглядишь в этом черном платье».
***
 Я иду рядом с Димоном.
Он говорит:
- Камю – лох. Нужны решительные действия. Иначе на каждом перекрестке будут стоять автоматы с Кока-колой, и продаваться хот-доги. А за нами будут постоянно следить камеры.
- Камю пытается исследовать бунт во многих аспектах. Он стремится показать его положительные и негативные черты для разных социальных групп, а не для единиц, одержимых навязчивой радикальной идеей. У них болит живот, и они готовы за минуту перестроить мир.
- К черту! Я хочу видеть действие! Вчера еду в троллейбусе и слышу: «Покажите проездной, - Подойди поближе, тогда покажу, - Покажите, женщина. Я вам не верю, - Я сумки держу, не покажу, - Как вы разговариваете с кондуктором?! – А как вы хотели? Он меня женщиной обозвал». Чувствуешь, какое недовольство? Главное, оно - повсюду. И что хуже всего, оно – из-за пустяков. Я понимаю такое недовольство как у Курта Кобэйна. Он творит, благодаря своей депрессии. И люди становятся счастливы от ощущения того, что они не одиноки, и их проблемы разделяет кто-то еще…
- У тебя девушка есть?
- Есть.
- Ну и что? Тоже недоволен.
- Нет, почему. Мы с ней ладим. Я накупил ей шмоток на пять тысяч. Хочу перевезти ее в Москву.
Мы с Димоном расстались, и я так и не понял, в чем конкретно выражаются его бунтарские наклонности.
Я поговорил с Костей:
- У него хорошие отношения с девушкой?
- Он напьется, а она выставляет его за дверь. Она рулит им. Управляет им как электрической щеткой. Почистит зубы два раза в день и выключит на весь день. И он спокойный и пушистый, как котенок. Только корми его, и он будет греть твои озябшие руки.
- Ты его давно не видел?
- Да нет, недавно лицезрел. Больше не имею желания.
- А почему?
- Так получилось… вроде никто не виноват… но ведь так люди и расстаются.
Он принес мне рассказ о грехах:


Вокзал Сна

Мальчик ходит по небольшому перрону Вокзала.
Бессонница следует за Мальчиком по пятам и постоянно задает ему вопросы.
Бессонница спросила у Мальчика: "Почему ты веришь только своей любви?".
Мальчик ответил: "Просто захотелось. Подробности спроси у спящих людей".
Вот они – на вокзале Сна.
На лавках желаний, под лавками счастья.
В темноте создают новую личность.
При свете дня отправляют её под землю.
Мальчик сказал бессоннице: "Здесь каждый блажен. Здесь все без греха, потому что спят".
Бессоннице не нравится объяснение Мальчика.
Она остается.
Мальчик ждет поезд.
Вокзал Сна был частью Города.
Мальчик сказал про него: "Интересный… Он – убийца, но мне дом надоел".
Бессонница сказала Мальчику: "Ты - глуп".
Потом смутилась: "Извини, я пошутила".
Мальчик сказал: "Ничего бывает… Не только спящий имеет право на ошибку".
Бессонница возразила: "Я никогда не ошибаюсь…".
Мальчик усмехнулся: "И делаешь неправильно…".
Где поезд, когда он так нужен?
Где сон, когда очень больно?
Мальчик ходит по перрону.
Бессонница остается.
Мальчик споткнулся и упал вниз.
На рельсы.
Бессонница смеется.
Блестят зубы-звезды.
Она не уходит.
Смена мучеников очень надоедает.
Люди в истерике.
Поезд подходит.
Им не терпится еще поспать, все устали.
Гремят рельсы под колесами.
Лишь одна спина греет шпалы.
Мальчик лежит на рельсах и ждет поезд.
Лежит на рельсах и ждет поезд.
На рельсах ждет поезд.
Ждет поезд.
Поезд…
Теперь у вокзала Сна есть реликвия.
Голова Мальчика.
Иногда в нее кидают Монеты.
Но чаще просто проходят мимо.
Я иду с Ким.
Выбирать ей джинсовую куртку.
Одел свою старенькую.
Она говорит, сними это убожество.
Я говорю, что надел куртку специально.
Чтобы у тебя был отрицательный пример перед глазами.
Чтобы ты не купила чего-нибудь подобное.
Ким давно не понимает таких шуток.
А ведь это даже не шутка.
Это действительно стратегия выбора товара.
Она бы купила куртку и без моей помощи.
Хотя выбрала ту, на которую я показал с самого начала.
Во многом наши вкусы сходятся.
Я стал чаще у нее бывать.
Я стал ее желать, но она меня постоянно отталкивала.
Каждый говорил мне: «Потерпи».
А я каждому отвечал: «Прочь».
Я уже почти забыл их.
Забыл их лица.
Их голоса.
Я хотел ее.
Я любил ее.
Хорошо, что это я чувствовал одновременно.
Но она мне не верила.
Я понимал это, но не верил себе.
Плевать.
Я любил ее.
***
Дядек опять пришел ко мне.
Мы с ним слушаем Мамонова.
«Люся», «Цветы на огороде».
Два раза.
Пьем виски.
Курим.
Дядек начинает рассказывать:
Я тебе расскажу про своих женщин.
Про женщин, с которыми общался не так давно.
Когда-то общался…
Одна уже была в меня влюблена.
Я не требовал, чтобы она меня любила.
Но она была в меня влюблена.
Потому, что у нее не было таких жеребцов чистокровных пород.
Но была еще другая баба.
Началось все с объявления.
Читаю газету.
Вижу фамилия, внешние данные, и слово «секс».
Адрес.
И надпись: «Ищу друга».
Какого на фиг друга…
Решил написать письмо.
В субботу поддал.
Звонок в дверь.
Открываю.
Невысокая блондинка.
Вы мне написали.
Да-да, заходите.
У меня в баре стояла три бутылки вина «Улыбка».
16 % алкоголя, 5 % сахара.
Мне не очень нравиться.
Говорим – говорим.
Вдруг она спрашивает: «Как вы относитесь к извращениям?»
В каком смысле?
В социалистическом.
Нормально, говорю.
Если я сниму кофточку, будет нормально.
Нормально, говорю.
Как моя грудь?
Она спрашивает.
В общем, было неплохо.
Сиськи есть сиськи, они тебя всегда возбуждают.
Оттрахал ее.
Сплю.
Потом утром вижу ее в одних трусах.
У меня все внутри перевернулось.
Тошнит.
Я говорю, мол, уходи, не обижайся, я просто с утра в плохом настроении.
Она говорит, ничего, спасибо.
Ушла.
Потом я познакомился с другой женщиной.
Тоже по объявлению.
Та, которая в меня влюблена.
Мы с ней были три года раз в неделю.
Но уже расстались.
Но сначала было все хорошо.
У нее есть деньги.
Она окончила политехнический институт в Санкт-Петербурге.
Работает в налоговой инспекции.
Получила звание майора.
Я сразу ей сказал: «Разрешите представиться товарищ майор! Я – рядовой учитель химии и биологии».
Папа у нее - фермер…
Первый раз поехал к ней.
Ноги пахли.
Я сказал, можно на кухне ботинки проветрить.
Она согласилась.
Только я у нее не остался.
Потом она пришла ко мне.
Спросила: «Я к тебе зайду?».
Пьяная.
Мы стали болтать.
Говорит мне, ты такой умный.
Все знаешь.
Потом добавила: «Мы с тобой трахаться сегодня не будем».
Ты меня ночью просто обними.
Ну, я, конечно…
Никаких действий.
Утром говорит, я тебе очень благодарна.
А потом приходит еще раз.
И мы понеслись.
Был секс.
Она выключила свет и говорит: «Не стесняйся».
И я больше не стеснялся.
Как – то она мне сказала, что ее так никто не трахал.
Она склонна к минетам.
Однажды я ее три раза покормил.
Поимел я ее даже с месячными.
Потом она делает мне минет.
Смотрю, у нее вата между ног.
Ну, ладно.
Я вообще к минету отношусь равнодушно.
А она спрашивает, слушай, ты как возбуждаешься?
Я своему бывшему мужику соски вылизывала.
Можно я тебе пальчик в жопу вставлю?
Мне 42 года.
Я анальный секс никогда не пробовал.
А потом перебрал как-то раз.
И подумал, а хули выпендриваться.
Она спрашивает, крем есть?
Я отвечаю, есть.
Детский.
Она говорит, лучше ты мне сначала вылижешь «киску», а потом я у тебя отсосу.
Я согласился.
Она – специалист по минетам.
А потом она сделала мне массаж.
Я попросил ее еще раз на следующий день.
Мы пили вино «Улыбка».
Звонок в дверь.
Открываю дверь.
Вижу свою невысокую блондинку.
Говорю, извини, но ко мне сестра приехала.
Она все поняла.
Так мы и расстались.
Она же не дура.
Хотя она хочет только одного.
Она хочет, чтобы ей вылизали одно место.
Или впердолили.
А с другой бабой мы расстались следующим образом.
Я говорю ей, давай жить вместе.
Но она сразу просекла, что толку не будет.
Потом захожу к ней.
Принес в подарок цветок.
Открывает дверь какой-то малый.
Я все понял.
Я говорю, малый, возьми цветок, меня попросили занести, я тут не причем.
И я пошел домой и напился.
Наверно, этот малый ее хорошо ёб.
Потом ее увидел с сыном.
Пьяный.
Но она пригласила меня к себе.
Я захожу в комнату.
И вижу книжный шкаф.
Смотрю, что за книги.
Полное собрание сочинений Санд, Бальзака.
Мне стало плохо.
Дюма.
Меня чуть не стошнило.
Я взял наугад одну книгу.
На ней килограмм пыли.
Эти книги никто не читал.
Проверь отпечатки пальцев.
Эти книги чисты.
И в этой комнате я должен спать?
Я пошел домой.
Больше мы с ней не виделись.
Может быть, сейчас она уже генерал.
В общем, я закончу свой рассказ такими словами: главное – люби человека. Тогда и секс будет не так важен.
Ким говорит: «Я не боюсь опоздать с сексом».
Когда я решу, тогда и будет
Когда я буду полностью уверена в себе, тогда это и придет.
Я проснусь с утра и скажу сама себе – вот этот день настал. Я хочу секса.
Я верю ее словам.
Во всех списках я на первом месте.
Очень приятно.
Я ее хочу безумно.
Ким говорит: «Если это будет сделано, когда я решу бессознательно, то я перестану себя уважать».
А это значит, что можно писать завещание.
И умирать.
Она спрашивает: «Ты хочешь моей смерти?».
Я говорю – нет.
Хочет ли она моей?
Я не осмелюсь такое спросить.
Она говорит, что если кто-то постоянно смотрит в окно, он всю жизнь будет ждать.
Раньше я часто смотрел в окно.
Теперь все окна закрыты черными занавесками.
Димон уезжает.
Я говорю ему, что собираю рассказы о грехах рода человеческого.
Он просит оставить его в покое на полчаса.
Я так и делаю.
Через указанное время он приносит мне рассказ.
Говорит: «Пока».
Я говорю, еще увидимся, и читаю:
 Корабли

Однажды один человек приехал в Карелию.
Приехал в лагерь первобытных искусств.
Не один, а с группой.
И отправился в экскурсию на Соловецкие острова.
С группой.
Но он был одинок.
……………………………..

Другой человек приехал на Южный берег Крыма.
Приехал с мамой.
Остановился в пансионате.
Отправился в экскурсию по всему Южному Крыму с заездом в Ялту.
…………………………………..

Он должен был сесть с группой на паром.
Сел.
Отчалили.
Он веселился с группой ребят.
Раскачивались на волнах.
Вместе с паромом.
………………………………………………

Он приехал в Ласточкино Гнездо.
Оттуда ходил паром в Ялту.
Его мама отправилась на машине, так как она ненавидела путешествие по морю.
Причина – морская болезнь.
Ему почему-то было все равно.
Плевать на морскую болезнь.
Он взял билет.
Стоя на причале, он ждал паром, который должен был отвезти его и других пассажиров в Ялту.
………………………………………………

А потом море успокоилось.
Почти.
И у него началась морская болезнь.
И не только у него.
Практически у всех, кто был на пароме.
………………………………………………..

Паром должен был прибыть в Ласточкино Гнездо в 14.30.
Он стоял на причале и ждал.
Рядом стояли люди.
И ждали.
Были те, кто вместе с ним отправился в экскурсию.
Были те, которых он не знал.
Он думал: "Этих людей я не знаю. И я не хочу быть с ними здесь".
И даже те, с кем он отправился в экскурсию, не вызывали в нем никакого чувства.
Равнодушие.
……………………………………………..
Люди спешили в туалет.
Бежали, оставив пакеты с провизией на своих местах.
Кого- то тошнило прямо на пол.
Почему многих тошнит?
Почему есть люди, которых не тошнит?
Его самого донимала морская болезнь.
Он пошел на корму.
Говорят, там меньше укачивает.
Кто это вообще сказал?
Сумасшедшие люди, сумасшедшие суждения…
……………………………………………….

14.40.
Парома нет.
Он уже давно привык к опозданию автобусов в его родном городе.
Поэтому не волновался.
Люди подходили.
Светило солнце.
…………………………………………….

Плыть еще 3 часа.
Греться на солнышке.
Когда-то люди вешали пиратов.
Пирату накидывали петлю на шею и говорили: "Посушись на солнышке!"
К горлу подступает комок.
Только не надо думать о туалете.
Все равно он занят.
И не надо ходить на нос корабля.
Там половину пассажиров вырвало на пол.
Матросы подтирают переработанный и отправленный обратно завтрак.
Вот, наверно, откуда произошел "Завтрак туриста".
Такие дурацкие мысли.
Только не надо думать о туалете.
……………………………………………………..

14.50.
На горизонте нет ни пятнышка.
Огромное море.
Маленький причал.
На причале – охранники и загородки.
На причале – люди.
На причале - он.
Загородки мешают людям пройти дальше.
В целях безопасности.
Он спрашивает у охранника: "Когда будет паром?"
"Кто знает…", – ответил ему охранник.
Жарко.
Люди напирают.
Становиться душно.
Запах пота и запах моря.
Хочется курить, а сигарет нет.
Люди переглядываются.
Ругаются.
Он просит сигарету.
Никто не курит.
Хочется курить, а сигарет нет.
……………………………………………….

Он сел на край кормы.
Постоянно подташнивает.
Но не выходит.
Стыдно перед матросами и пассажирами.
А может быть, броситься за борт?
Проходит человек и говорит: "Не нужно загрязнять море!"
…………………………………………………………

15. 40.
Парома нет.
Ругань.
Охранники молчат.
Он устал стоять и хочет отойти назад.
Но не получается.
Люди стоят.
Могут выпустить.
Но потом не пустят.
Много, очень много людей.
Один рейс отменили.
Будет два в одном.
Только парома нет.
Еще можно на него не попасть.
Если отойти.
Очень душно.
Он стал придумывать рассказ.
И придумал.
По морю плавают корабли.
В море много островов.
Светит солнце.
Потом начинается ночь.
А корабли продолжают плыть.
………………………………………………

Никуда не деться с корабля.
Плыть еще 2 часа 40 минут.
Проходит капитан и спрашивает: "Как отдых?"
Надо что-нибудь сочинить.
Больше ни на что сил нет.
И еще спеть.
Я пою "Tie your mother down" группы "Квин", и сочиняю рассказ.
Корабль подошел к причалу.
Он ждал одну девушку.
Ему нравилось, когда она гладила его по краям.
……………………………………………………………….

Хочется пить.
Ни у кого нет воды.
Спрашивать противно.
Равнодушие медленно сменяется ненавистью.
Корабли продолжают плыть.
Море волнуется.
Небольшой шторм.
Корабли могут столкнуться.
Некоторые сталкиваются и разбиваются друг о друга.
…………………………………………………………………….

Хочется плюнуть кому-нибудь в рожу.
Но боюсь.
Боюсь – промахнусь.
И тогда появится обида.
Обида на самого себя.
Я пою "Save me".
Кораблю очень нравилась эта девушка.
Она часто ездила на других кораблях.
Но это ничего не меняло в чувствах корабля.
Он был уверен в себе.
…………………………………………………………..

16.00.
Что-то показалось на горизонте.
Плывет к нам.
16.15.
Подплывает паром.
Разворачивается и плывет обратно.
Громкая ругань.
Нервный смех.
Как всегда.
Когда светит солнце, становится тепло.
Корабли сияют от радости.
Плывут к островам.
Не боятся ночи.
………………………………………………………….

Он поет "Lap of the Gods".
Девушка плавала на других кораблях.
Кораблю было обидно, но он был спокоен.
Он говорил себе: "Во-первых, на мне тоже плавают другие люди. Во-вторых, надо же ей иногда менять маршрут. Зато мой маршрут самый любимый у нее. На других кораблях она всегда сидит в каюте (так мне рассказывал старый парусник). А у меня она ходит свободно по палубе и прикасается к любой моей части. Я доволен. Очень доволен".
…………………………………………………………………
Он взбешен.
Но не показывает виду.
В нем сидит дьявол, который вот-вот закричит: "Убить охранника! Дайте воды! Освободите место! Дайте сигарету!".
Хочется пить и курить, а воды и сигарет нет.
Вообще вода есть.
Морская.
Но она очень соленая.
Корабли встречаются и обмениваются пассажирами.
А иногда бывает всё по-другому.
К ним плывет какой – то паром.
………………………………………………………………………

Остался час.
Он еле терпит.
Поет "We will rock you".
Осталось 40 минут.
Он умирает.
Думает: "Я не доживу до прибытия".
Он поет "Show must go on".
Корабль ждал свою девушку.
Не отходил от причала.
Матросы ничего не понимали.
Все ждали последнюю пассажирку – девушку.
…………………………………………………………….

К нам подходит паром.
Он думает: "Если и этот паром уедет без пассажиров, умру".
Иногда команда одного корабля захватывала другой.
Убивали его команду .
А корабль забирали с собой.
Он и другие люди садятся в паром.
……………………………………………………….

Осталось 30 минут.
Уже отчетливо виден берег.
Тут на причал прибегает какой-то человек и кричит: "Отплывайте!"
Его спрашивают: "Что случилось?"
Он отвечает: "Девушка-пассажир утонула".
"Отдать швартовы!"
……………………………………………………………..

Он плывет на пароме.
Потом захваченный корабль продается.
Его разрубают на доски.
Строят из них дом.
Потом там живут животные, которые умеют смеяться.
И умеют плакать.
Паром пришел в Ялту.
Он вышел на берег.
Он стал ждать.
………………………………………
Корабль вышел в море и утонул.
Вместе с экипажем.
Я обязательно найду девушку.
Это была последняя мысль корабля.
Паром подходит к причалу.
На берег!
Он не умер!
Он стал ждать.
…………………………………………………………….

Они стояли и ждали.
Они – это я.
Я, который затерялся в разных временах.
Они ждали любимую девушку.
Но она не пришла.
Была и осталась в другом времени.
В настоящем.
Именно она сказала мне впервые:
"Люди- это корабли.
 Море – это мир.
 Солнце – это тепло и свет.
 Ночь – это бесконечность".
***
Джон говорит: «Представляешь, еду на дачу и читаю Хобсбаума – Короткий двадцатый век».
- Ты же не читаешь…
- А вот взял и начал читать! А книжка толстая, я в автобусе сижу, и на меня смотрят, как на дурака. Люди думают только о своих телевизорах и газетах. А я с этим томом сижу. Может быть, я – сюрреалист?
- Блажен, кто верует, тепло ему на свете…
- Да ты ничего не понимаешь. Это как новый кадр в кино, как революция в искусстве.
- О какой революции ты говоришь? Набеленное лицо, покрытое пятнами крови и синяками – вот оно – красно-бело-синее знамя революции. Ты просто напился.
Летом у Ким был выпускной.
Потом она поступила на исторический факультет.
Я хотел ей все рассказать.
Но она слишком спешила на практику.
А потом рассказывала про экзамены.
Была очень рада.
Я не хотел ее расстраивать.
Я шел по городу один.
Зашел в какой-то район.
И вдруг пошел дождь.
Летний дождь.
Внезапно что-то произошло.
Ник был прав.
Цитата осталась.
Распад шел полным ходом.
Внезапно что-то произошло.
Почему я вспомнил про Друга?
Я вспомнил, как мы с ним ездили в другой город.
Неважно какой, все города одинаковы.
Везде одни и те же магазины в одних и тех же торговых центрах. Браво, Коупленд.
Мы вышли на вокзале.
Пошли гулять.
Покурили на скамейке, потаращились на витрины.
Вдруг к нам подходит девушка: «Вы не подскажете мне, где находится улица такая-то?».
Я говорю: «Вообще то, сам заблудился».
Друг молчит.
Девушка говорит, давайте поищем вместе.
Но сначала пойдем на вокзал.
А то поезд отходит скоро.
Я глянул на часы.
Она права.
Говорю Другу, чего ты молчишь.
А он, я влюбился.
Шли до вокзала молча.
Потом я купил билеты.
Залез в вагон.
Вижу – Друг стоит на перроне и болтает с этой девушкой.
Вдруг двери закрылись, и поезд отошел.
Друг с девушкой остались на перроне.
Встречаю Друга в городе через два дня.
- Слушай, извини, поезд как-то внезапно отошел…
- Да, ничего, Михалас, доехал, видишь - живой. Кстати, где два мешка с «травой», которые я тебе дал на время?
- Я принес их домой… а потом… не помню. Слушай, как у тебя с этой девушкой?
- Как-как… Мы постояли на перроне, а потом она говорит, что ей надо на концерт. И ушла. А я два часа стоял на морозе в своей тонкой курточке. Слушай, не забывай про «траву».
Внезапно что-то произошло.
Шел дождь.
И я увидел ее.
Эту девушку.
Около двухэтажного домика.
Под деревом.
Девушка, которая была в другом городе.
Нет тревог, нет надежды.
Повторение или воспоминание?
Еще оставалась блаженная уверенность в настоящей минуте…
Времени нет…
Девушка.
На балконе стоят колонки.
Играет Патетическая соната Бетховена.
Шел летний дождь.