Ждать летнего дождя. Слушать крик бабочки. Часть 2

Глава 5.
Крик бабочки.
Я говорю девушке, привет.
- Привет.
- Помнишь меня?
- Конечно. Ты - парень из другого города.
- Нет, это ты – из другого города.
- Какая разница?! Теперь я живу здесь.
- Что делаешь?
- Слушаю классическую музыку.
- А почему на улице?
- Так лучше слышно. Больше улавливаешь звуков. Бесценных звуков. Лучше замечаешь людей на улице. И видишь, что кроме наших имен, ничего не меняется. Меня зовут Эн. А тебя - Михалас. Я думала о тебе. Ты что делаешь?
- Гуляю.
- Хочешь, зайдем ко мне – выпить кофе?
- Давай.
Летний дождь прошел.
Мы поднялись к ней.
Она открыла черную дверь.
Мы вошли в квартиру Эн.
  - Не люблю пить кофе в одиночестве. Здесь никто не говорит со мной. Здесь холодно. Всегда задумываюсь, что я делаю здесь на высоте? Обожаю сидеть под деревом, там не чувствуешь себя такой покинутой, как здесь.
- А как ты сюда попала?
- Поступила в музыкальное училище. Тетя оставила квартиру. А сама укатила в столицу.
- А родители?
- Мама меня бросила и создала новую семью. Она была против моих занятий музыкой. А папа умер.
- Мне очень жаль…
- Застрелился. Разбил свою любимую машину и застрелился. А обо мне даже не подумал. Я должна теперь горевать о нем, говорить какой он был замечательный. И что самое поганое – когда он был жив, я к нему относилась без особого чувства. А теперь это чувство потери ломает мне жизнь. Как заноза.
- По-моему, ты не права. Те страдания, которые ты испытываешь из-за потери отца, – это определенная плата за то, что твой отец не переживал, что он умер, окруженный твоей заботой и мог утешиться тем, что ты жива. Ты должна задать себе вопрос: как отнесся твой отец к твоей апатии и опустошенности? Ответ на вопрос будет стимулировать тебя к дальнейшей полноценной жизни.
- Что же, это правильно. Давай пить кофе. Хочешь послушать Билли Холидей?
- С удовольствием.
Заиграла музыка.
Альбом «Body and Soul».
Я осмотрел комнату.
Мебели мало.
Как у меня.
Кухня и балкон.
Обычная однокомнатная квартира.
Эн приносит кофе.
- Я вдруг вспомнила, как мы с папой ехали на машине и случайно остановились на месте аварии. Я увидела мертвого водителя. Его ботинок упал с ноги на моих глазах. И кровь закапала изо рта. Мы уехали. А потом я увидела папу такого же цвета. Мертвого.
- Ну ладно, ладно…
Я успокаиваю ее.
- А недавно видела сон. Я хожу по какому-то пустырю и вижу маленькую землянку. Там может, сгорбившись, сидеть человек. Землянка накрыта железной решеткой. Решетка привязана веревкой к штырю. За веревку можно дернуть и крышка поднимется. Я вижу, что веревка порвалась, и завязываю ее. Тут прибегает собака и преграждает мне дорогу назад. Она скалит зубы. Ей хочется вцепиться мне в глотку. Она думает, что я сбежала из этой землянки. Вылезла оттуда без спросу. Я просыпаюсь.
Мы слушаем музыку.
- Расскажи мне о самом прекрасном моменте детства.
- Ну, я в детстве ходила летом на сеансы мультфильмов. Том и Джерри. Чудеса на виражах. А потом ела мороженное. И это было замечательно. А у тебя?
- То, что я не помню детства. Единственное, что я оттуда вынес – счастье мимолетно.
- А я недавно сочинила рассказ. Два действующих героя: мужчина 32 лет – развелся с женой, бросил прежнюю работу и работает дворником; женщина 28 лет – работает в косметическом магазине. Бросил муж, так как она не может рожать детей. Они встречаются в троллейбусе. Она платит за его проезд. Потом они разговаривают перед ее магазином каждый вечер. Она постоянно повторяет: «Жизнь должна быть без черных кругов». А конец я так и не придумала.
- А он нужен вообще?
- Нужен, если ты – не Кафка.
- Понятно…
  - Недавно посмотрела «Касабланку» в гостях. Какие взгляды… какие диалоги… одно это – Один исчезает, другая появляется. Так всегда. С ума сводит. Если я умру через 5 минут, и у меня будет телевизор, то я включу кабельное телевидение. Но там ничего интересного не будет. Ничего.
Я смотрю в окно.
Там идут две женщины.
Громко разговаривают. Я слышу:
- Говорят, блондины меньше склонны к венерическим заболеваниям, чем брюнеты.
- Да ты что…
- А темно-русые более постоянны.
- Смотри, собаки какие дружные.
И тут собаки залаяли на них.
Дикий лай.
Эн тихо говорит:
- Твои дикие псы хотят на свободу; они лают от радости в своем погребе, пока твой дух стремится отворить все темницы. По-моему, ты еще заключенный в тюрьме, мечтающий о свободе; ах, мудрой становится душа у таких заключенных, но также лукавой и дурной. Очиститься должен еще освободившийся дух. В нем еще много от тюрьмы и от затхлости: чистым должен еще стать его взор.
- Ты читала Ницше?
- Еще в школе. Мама заставила. Говорила, это для того, чтобы отучить меня от глупостей.
- Каких?
- Что все люди – равны.
- А это – глупости?
- Конечно. Тебе не кажется, что Ницше чересчур напыщенный?
- Мне кажется, что он… чересчур правдив.
- Ясно.
- Ты – верующая?
- Нет, но христианством интересуюсь.
- У меня есть друг Слава. Он – ярый христианин. Говорит, позвольте быть Богу добрым ко мне, чтобы я был добрым к вам. Говорит мне, неспособность поверить – причина твоего сегодняшнего плачевного положения.
- Ну, я интересуюсь данным предметом, конечно, не в такой степени.
- Ну, ладно, мне пора.
- А у тебя девушка есть?
- Есть.
- А у меня никого нет. Было несколько, да все неудачные… Я боюсь ошибиться в выборе парня. Но ждать мне тоже некогда. Мне только нужно: быть окруженной добрыми друзьями, и то, чтобы мой парень был сильней меня психологически. И еще я хочу быть независимой. Никто меня не понимает. Слушай, ты должен что-то об этом написать.
- Это как в фильме «Мулен Руж». Но ты же не собираешься умирать
- Нет, я не собираюсь. Ты только не думай, я не болтливая дурочка. Мы не говорим и четверти того, что знаем. Иначе все пошло бы прахом. Стоит сказать самую малость, и они уже поднимают вой.
- Ну, пока.
- Пока. Заходи, если будешь рядом проходить.
Я шел обратно, закрыв глаза.
Я открыл глаза.
Я хочу только Ким.
Другие девушки меня не возбуждают.
И не вдохновляют.
Одну такую, хорошенькую, я встретил около сквера.
Сказал, хочешь, пойдем со мной.
И она пошла.
Мы дошли до моего дома.
Всю дорогу она рассказывала, как поругалась с матерью.
У подъезда я остановился, сказал: «Хватит».
Достал из кармана деньги.
Там было пять сотен.
Отдал всё ей со словами, иди, помирись с матерью.
Она заплакала и убежала.
Я открыл глаза.
Моя комната слишком пыльная.
Я подмел ее, починил водопроводный кран (первый раз в жизни) и пошел к Ким.
Я встретил ее.
Мы отправились гулять.
Она в белой блузке и светло-серых вельветовых штанах.
На ее ногах – коричневые туфли с заостренным концом.
Я кидаю взгляд на ее попку, и мне сразу хочется…
У Ким на глазах – темные очки.
У нее грустное лицо.
Мы ссоримся из-за картошки.
Первый раз и по пустякам.
Я хотел пожарить картошку.
Она говорит, надо было покупать старую картошку.
А я уже купила молодую.
Я говорю, уже надоела эта молодая картошка.
Тем более я не обжариваю ее, как ты.
Такие огромные клубни.
Надоела эта обжаренная молодая картошка.
Она обиделась.
Мы шли молча.
Потом зашли в магазин.
Купили продукты: я – колбасу и яйца, она – масло, вермишель и селедку в белом вине.
Приходим к Ким.
Я выхожу на балкон – покурить.
Ким тоже выходит.
Вывешивает постиранные майки.
- Посмотри на ту бабушку в красном платье. Она – чудовище.
- Вроде нормальная.
- Нет, она просто ужас. Живет одна, а когда выходит из квартиры, то начинает крыть свою дверь матом.
- Может, на домовых ругается…
Так мы и помирились.
Хочу быть с ней, и всё.
Она говорит, я всегда думаю, что стелю кровать для нас двоих.
Это я слышу.
Это я понимаю.
Но что я могу сделать?
Мне приятно это слышать, но что из этого?
Я не могу там остаться.
Она говорит, что сейчас не хочу.
Что спит мама за стеной.
Что с ней должен по соседству ночевать брат.
Она не виновата.
Никто не виноват.
Кого-то винить бессмысленно.
Это мало что меняет.
Я сказал ей, что мы отправимся на юг к морю.
Ким согласилась.
Ким обрадовалась.
***
Я зашел к Максу.
У него было мало народу.
Он посадил за один из столиков, принес пива.
Свежего пива из бочек со склада.
Пиво и вправду было неплохое.
Макс принес заказ клиенту и подсел ко мне.
- Ну, рассказывай, чего новенького.
- Уезжаю на юг.
- Понятно. Везунчик. С Ким едешь?
- Ага, только у нас что-то не особо ладится.
- Потерпи…
- Да пошел ты…
- Знаешь, есть у меня один знакомый. У него спрашивают: «Ты – патриот?», а он отвечает: «Да пошел ты!».
- Хороший знакомый, ха-ха-ха. Но здесь все серьезно… Как бродили в полночь по железнодорожным путям, не зная куда податься, а потом уходили куда-то, так и не разбив ничье сердце… Иногда я ощущаю себя Прометеем, прикованного к скале, и мою печень клюет орел. Знаешь, Слава, мой друг, говорил мне, что этот миф сочинил какой-то в конец упившийся грек, у которого был цирроз печени.
- Смешно. А кто такой Слава?
- Ты его не знаешь.
- Да, я так смотрю, я вообще никого из твоих друзей не знаю.
И он был прав.
Что ему сказать?
Я просто сказал обыденную фразу: «Все впереди», попрощался и пошел домой.
Почему же я их никогда не сводил вместе.
Выпили бы вина, поели бы тостеров.
Они бы понравились друг другу.
Единственные друзья, кто собирался вместе – Дэн, Тёмыч и я.
Мы играли на гитарах, пели песни и пили пиво.
Мы называли себя «Три венца, три вершины».
Безо всякого тщеславия.
Это еще возможно в наше время.
Время, когда каждому явлению дается оценка.
Кстати, я приглашал Макса к нам играть на скрипке.
Он все-таки окончил музыкальную школу.
Но он то ли не хотел, то ли не мог.
Вероятно, и то и другое.
Он строит свою жизнь, находясь не там, где надо.
Он ждет новую книгу Коэльо.
Впрочем, что мне ему советовать.
Все бесполезно.
Можно только обсудить.
И подумать…
О бесполезном.
Я сыграл Максу свою песню «Больница»:
Ходячий, помоги мне!
Какой-то до боли знакомый запах.
Донеси меня на руках.
Ты ведь и сам здесь ненадолго.
Скоро кипяток польется нам на голову.
Скоро кипяток польется нам на голову.
Кто ответит мне на примитивный вопрос
Как я здесь оказался?
Почему мне нужен ходячий?
Почему подвалы больше больницы?
Тебе запросто говорят «Помоги!».
Тебе невдомек, что значит эта помощь.
Я не различаю цвет Ваших глаз.
Мне кажется, значит надо поверить.
Мне закрывают лицо.
Нет, мне не идет белый цвет!
Зачем мне обувь, я буду ходить босиком.
Так проще заметить свой след.
Помоги мне, ходячий!
Мне нужен сосед.
Какой-то боли знакомый запах.
Какой-то до боли знакомый запах.
Ходячий, теперь ты мой сосед!
Ходячий, теперь ты мой сосед!
Ходячий…
Макс сказал: «Неплохо».
Да что он еще может сказать?
Макс принес рассказ:
Цирк
Помню, зашел в Цирк.
Сначала было темно.
Потом - свет.
Все закричали, и я тоже закричал.
На арену вышли акробаты.
Потом были дрессированные медведи.
Потом вышел Клоун. Даже не вышел, а выбежал.
Выбежал и закричал: "Пожар! Горим!"
Все засмеялись.
И я тоже засмеялся.
Клоун опять: "Серьезно! Горим!"
Все смеются.
Я сижу в первом ряду и тоже смеюсь.
Клоун подбегает ко мне, хватает за плечо, бесцеремонно поднимает и толкает к выходу.
Все хохочут.
Я выбегаю из Цирка.
За мной выбегает Клоун.
Я думаю: "Вот сейчас намылю рожу этому подлецу! Придумал тоже… Весь зал смеется надо мной… Хоть бы предупредил меня…"
Но тут Цирк рушится.
Балки сгорели.
И всё обваливается на зрителей.
Я смотрю на развалины.
Оттуда выползает мужчина.
Весь в крови.
Он поднимает голову и видит перед собой Клоуна.
Шипит ему: "Идиот! Мы думали, что ты шутишь… "
Мужчина падает на землю.
Наверно, умер.
Я смотрю на Клоуна.
- Что, Кьеркегора начитался?
- Я его уже давно не читал. Хотя что-то есть, ты прав. Я просто хотел написать какой-нибудь рассказ.
- Да, мне его как раз не хватает. Ну, пока.
- Пока. Удачи.
Я сыграл «Больницу» Ким.
Она сказала: «Больше ничего не играй, хорошо».
Она просто не понимает грандж.
Хотя и у нее часто бывает депрессия.
Но некоторые люди не любят похожих на себя.
Они им не доверяют.
Они не доверяют себе.
Но я предложил ей поехать к морю на юг.
И она согласилась.
Она обрадовалась.
***
 Мы с Эн договорились встретиться в кафе.
Я опоздал.
Смотрю, она сидит за столиком.
По-прежнему.
С пакетом в руке.
Я подхожу.
Извини, что опоздал.
Ничего.
Я сажусь, заказываю пиво.
- Как дела?
- Неплохо. Что в пакете?
- Книга.
- Какая книга?
Она достает «Поэзию битников».
- Откуда она у тебя?! Она очень редкая.
- Друг подарил, когда уезжал.
- Его не Ник зовут, случайно?
- Нет, вроде бы.
Пожалуйста, закройте все окна.
Заприте все двери.
Нить, связывающая два предмета, натянулась.
Я пошел к бармену расплачиваться.
- С вас столько-то за пиво.
- Хорошо.
Мы вышли из кафе.
- А ты разве ничего не заказывала?
- Нет.
- Ну, пойдем.
Мы погуляли, поболтали.
- Я уезжаю на юг.
- Удачи.
- Когда приеду, позвоню.
- Окей.
Я пришел домой и напился.
Видел Макса с его другом, потом с девушкой, потом его одного.
Аллея со сломанными скамейками.
Урны, а мусор лежит возле них.
Деревья стоят в ряд, изображая гармонию.
В какой дыре мы все находимся?
***
Я и Ким отправились к морю.
Мы взяли путевку и сели в автобус.
Вдруг появился наш провожатый.
Имени не помню.
Первые его слова были: «А почему здесь нет ни одной красивой цыпочки?».
Подошел к Ким и сказал: «Пардон, дорогуша», а мне прошептал на ухо: «А у тебя на таможне будут проблемы».
Действительно, на таможне у меня были проблемы с паспортом, но помогли деньги моей покойной 2-й мамочки.
Путешествие продолжалось.
С провожатым мы курили вонючие французские сигареты «Голуаз».
Он их стащил на таможне.
Он хвастался этим.
Свои сигареты и пиво я забыл дома.
На вечерних остановках мы курили сигареты и смотрели на звезды.
Я впервые увидел Млечный Путь.
- Смотри, на небе – скисшее молоко.
- Почему обязательно скисшее?
- Сколько здесь не ездил, всегда это молоко на небе вижу. Неужели оно может быть свежим?
Я не стал спорить с ним.
- Я себя чувствую, как Джимми Хендрикс.
Потом я захотел написать ему письмо.
Но кроме строчек: «Здорово! Помнишь, мы вместе отливали в обрыв на груду мусора и курили «Голуаз»», ничего написать не смог.
Ну, ладно.
Ночью в автобусе я плохо спал.
Я ужасно спал.
Я не мог заснуть.
Ким уселась впереди меня со своей новой подругой, и они заснули.
А я слушал Moonlight Mile группы «Роллинг Стоунз».
Я с собой взял их альбомы: 12 Х 5, Rolling Stones и Sticky Fingers.
Компакт-диски.
Ночной ветер.
За окном все уходило назад.
Деревья теряли листья.
Дома теряли крыши.
Люди превращались во что-то новое.
Обыденность превращалась в оригинальность.
Наши стрелы вонзились в песок рядом с морем.
Мы поселились в домике неподалеку от берега.
Там было много домиков по 4 номера.
Вместе с нами жили какие-то семейные пары и один бывший моряк.
Он устроился на работу в нашем городе и решил вспомнить былые времена.
Приехал на море.
Кончилось все тем, что он пьяный провалялся неделю в своей комнате.
А потом стал просить у меня деньги в долг.
Я ему дал взаймы.
Денег у меня хватало.
Он лежал пьяный еще неделю.
Не помню, поехал ли он с нами назад.
Наверное, вспомнил море.
Мы с Ким сразу отправились купаться.
Потом загорать.
На следующий день мне это надоело.
Ночью мы с Ким спали в разных кроватях.
Она сказала: «Ты можешь обнять меня».
Хорошо.
Потом через час она сказала, что пора спать.
Я сказал, хочу тебя.
Она сказала, я тоже, но не могу.
Кончай выпендриваться.
Она закричала: «Ты ничего не понимаешь!!!».
Она ушла ночевать к новой подруге.
Надоело загорать.
Я сказал, пойду в бар.
Мы там обедали.
Она сказала, тогда я пойду загорать с подругой.
Хорошо.
Ким сказала, что любит меня.
Я зашел в нашу комнату.
Взял диски и деньги.
Лестница у нашего дома, только заморозь и водой залей.
И будет слалом.
Поворот у туалета – вжик.
Выключаешь свет в туалете сначала, а потом уже ступеньки ищу.
Я уже выпил в комнате.
Я пошел в бар.
Я заказал какой-то коктейль.
Бармен сказал: «Теперь я поставлю ту музыку, которую ты хочешь».
Я вытащил «Роллингов» и сказал: «Ставь».
Он воскликнул: «Да это моя любимая группа».
И понеслась!
В этом баре я проводил вечера.
Иногда ночи и дни.
Хотя днем я обычно гулял по пляжу.
Но в баре я бывал часто.
Заведите «Around and Around» и попробуйте сами.
Мы прыгали.
Мы просто веселились.
Потом какой-то малый принес «Дорз».
Лучшие песни.
«The End» там не было.
Но мы и так веселились.
Малый говорил, что он попробовал морфий.
Мы завели Sticky Fingers.
Парень завалился под столик.
Мы говорили с барменом о музыке.
- Я слышу свободу. Она летит на крыльях над пустыней.
- Да, амиго. Там растут кактусы.
- Моя девушка не понимает эту музыку…
- Она просто не свободный человек.
- Эй, есть здесь кто-нибудь?
Еще бокал пива.
Дядек говорил, что очень важно почувствовать внутреннюю свободу.
Еще один коктейль.
- Вот это блюз!
- Ты прав…
- Да-да-да! All night long!
- Посмотри на этих людей вокруг. Ведь они не понимают ничего из того, что мы говорим.
- Да, эти бабы… Какие нежности… Им нужно только, чтобы их схватили грубо, кинули на кровать и отымели.
- Будь все проклято.
Я встречаюсь с Ким на пляже.
Она любит меня.
Она говорит, что свободное время, которое я ей предоставляю, идет на пользу.
Она говорит, что я ей не надоедаю.
Я забочусь о ней.
А она – обо мне.
Я ношу за ней матрас.
Она иногда готовит обед.
Мы намазываем друг друга кремом от загара.
Да, иногда я загораю.
Что в этом плохого?
А?
Мы ездим на экскурсии.
Я чувствую себя достопримечательностью.
Ким говорит, что меня надо выставить в музее с табличкой «Редкий вид».
Я считаю это комплиментом.
Вероятно, я перепил пива.
Но я люблю ее.
Я оставляю ее в покое.
Я хожу по пляжу.
Иногда мы ходим вместе.
- Когда видишь перед собой волну в два человеческих роста, то понимаешь, сколько ты стишь на этой земле.
- Знаешь, дорогая, посмотри лучше на чаек.
- Они летят за добычей.
- Это природа. Кто-то кого-то ест.
***
Я сижу в баре.
Альбом Rolling Stones.
Играют они, как боги.
Свобода…
Подсаживается бармен.
- Народу чего-то мало.
- Да и слава богу. Им нужно улыбаться, усаживать за столик, полчаса стоять с меню перед столиком, ждать, когда они закажут свое блюдо, потом смотреть, как они пускают слюнки в предвкушении вкусного обеда. И все время улыбаться им.
- А зачем тебе это?
- Я работаю три месяца. А девять месяцев живу на заработанные деньги. Очень трудно устроиться на работу впоследствии. Иногда нечего есть.
- Да, тяжело.
- Так что лучше заплати за свое пиво.
- Без проблем.
- Сейчас чипсов принесу.
Классная музыка.
Honest I Do.
- Ты знаешь у посетителей такие тайны, такие секреты. Иногда в пьяном виде они открывают их мне. Такие тайны… Знаешь, это похоже на то, что я знаю, где лежит пакетик, но я не знаю, что там чипсы. Смекаешь?
- Еще бы.
- Кстати, не хочешь попробовать марихуаны?
В детстве я был примерным мальчиком.
Хотя я этого не помню.
Но я не курил.
Это было потом.
Но «траву» не курил никогда.
Я решил попробовать.
Звучит Little by Little.
А я пустился в пляс.
- Если ты никогда не пробовал марихуану, на тебя с первого раза не накатит.
Значит, уже когда-то пробовал.
Но мне было все равно.
Я только чуть-чуть стал себя в чем-то подозревать.
Что-то не так.
Но я оказался под волной.
Я бегал по бару и орал песню «Carol».
Бармен тоже не отставал.
Мы распугали всех клиентов.
Была уже ночь.
Нет, вечер.
Нет, темнело.
Нет, был день.
Скоро ночь.
Нет, ты был не прав.
О чем ты там?
Да-да-да.
Я об этом же…
I am a King Bee.
Я стучу по столам.
У меня безупречное чувство ритма.
Давай, опять «Carol».
Да-да-да.
Кайф внутри меня.
Кайф внутри меня.
Нет, это не автоматическое письмо.
Я вообще не пишу.
А ты до сих пор этого не можешь понять.
Ха-ха-ха.
Carol.
Я ору «Carol».
Давай спой со мной.
Бармен поет.
Отлично поет.
Мы покурили.
Выпили.
Отлично.
Посетителей сегодня больше не будет.
Соло, парень.
Ты отлично споешь.
Ты можешь это сделать, если постараешься.
У нас не было «The End» и мы послушали «Roodhouse Blues».
Я попрощался c барменом.
Но он дал мне какую-то таблетку.
- Ты когда-нибудь ел человечину?
- Вообще-то не имею такой привычки.
- Я – тоже. Но эта штучка круче.
- Ладно. Мы будем там, где проходит лето!
Я проглотил ее.
Взял «сигаретку».
Темнело.
Я пошел на пляж.
И я пришел на пляж.
Песок и море.
И всего один человек на нем.
Он сидел и строил замки из песка.
Рядом с ним стояли бутылки с пивом.
Много-много бутылок.
Я подошел к нему и спросил: «Можно купить у вас одну бутылку?».
Он посмотрел на меня и недовольным голосом произнес, во-первых, здесь всё бесплатно, а во-вторых…
Он замолчал.
Я взял бутылку, открыл зубами и отпил треть.
Присел на песок.
Где-то играла музыка.
«Help» Битлз.
Где еще услышишь такую музыку?
Только дома в плеере и здесь.
И здесь…
Сейчас…
Человек спросил меня: «Как ты сюда попал?».
Не знаю.
Я не знаю, каким образом меня сюда занесло.
Но я ведь собирался на юг к морю.
И попал туда.
Уже вечер, скоро ночь.
Я выпил пива.
Я стал напевать свою собственную песню.
Все происходило на самом деле.
Новая песня.
Моя песня.
Все отражалось здесь.
В реальности.
Уже вечер, скоро ночь.
Слова песни слились с реальностью.
Я спросил, откуда эта музыка.
Человек сказал, что на берегу моря – дискотека.
Предложил сходить туда.
Я согласился.
Ким уже спит.
Что-то будет…
Пурга внутри…
Уйти…
Я обязан…
И дорога меня простит,
Я давно уже никем не связан,
А кто зовет вхолостую, еще повисит.
Еще подождет, еще расскажет муравьям басни под медным тазом.
И еще раз подождет.
Хотел спастись, искал карниз,
Но все реже мгновение с моею судьбою.
Начинают спорить, кому вверх, а кому вниз…
За свои убеждения дым горою,
А я своими ощущениями хоть разорись…
Мы пришли на дискотеку.
Человек куда-то ушел.
Потом опять появился.
С пивом.
Я стал называть его учителем.
Он почему-то заплакал.
Я сказал: «Не плачь. Все впереди».
Он заплакал еще сильнее.
На дискотеке было полно народа.
Вдруг прожекторы погасли.
Какие-то люди стали орать:
- Эй, посвети!
- Чем, ****ь?
- Да хоть ***м своим!
- Пошел ты… мудак!
- Ах ты, гондон ****ый!
- В жопу тебя ****ь!
- Да посвети хоть чем-нибудь, ****юк вонючий!
Прожекторы зажглись.
Нет, это не люди.
Куда я попал?
Я хожу, хожу, хожу…
И не вижу выхода.
Не вижу.
И тут…
И тут…
И тут…
И вдруг…
Поставили «Дорз».
«The End».
Я вытащил марихуану и сразу закурил.
Я стал напевать свою новую песню.
И шагом можно быстро объяснить окуркам,
Что не для зарплаты я сшит.
С моста в жмурки,
Комок ничего не слышит, не чувствует,
Значит простит.
Окно сигнальное.
Город пораженный вспомнит, что не летит…
И учитель плачет…
Я вдруг время разорвал и крикнул:
Мертвый и живой, оба тьму раскинули
И скалы запели, ты тоже пой,
Неизлечима тоска по слову,
Дайте сдернуть все оковы
И заглушить рой
Ангел с бесом на одну воду, в очередь для раздачи конечной…
И учитель плачет…
Листай все средства, там много перезрелого,
Просроченного сырья без гробницы,
Там говорят, что все успеют…
Успеют, это верно, да только задолжают первыми,
А целое долгов прощать не может, не умеет,
Но ты все будешь дергаться в углу,
Стремясь выбежать из системы
В мою тюрьму…
Я нашел выход с дискотеки.
Я ходил по пляжу и напевал свою песню.
Иногда я слышал: «Дети сходят с ума. Дети сходят с ума. Ждут летнего дождя».
А может быть я не пел?
Выстрелы сквозь пол, в дерево укол…
И любимые объекты
Сядут на этот раз без тебя за стол,
Выйдут на перекресток ветров,
Но не увидят, даже если свяжут пару мостов
Даже если сотворят поклон,
Ведь в моей комнате только светлые жилища
И любовь.
Там нету икон, зато есть окно…
Накиньте мольбу на калеку
Пощаду отдайте тем, кто мечтал
Подсознательно соединиться с трупами
И залезть на чужой пьедестал,
Трухлявый и проеденный змеями,
Дыра в затылке, значит на четвереньки встал,
На поводу у времени…
Меня проморгал…
А если будешь помнить, тебя окунут в вещи,
Смогут узаконить,
Положить на дырявое днище
Корабля без крыс, без остановок за рамками,
Смотри! Свобода без глаз и без рук
Лежит на развалинах замка,
Ты возьмешь его стратегической бурей…
«Шапками его, набитыми шапками!!!» – умею слышать вокруг,
Вас ждут в обгорелом строе…
Только вы – командир разрушения того, чего нет…
Ну, запрети меня, материя!
Утопи в молоке без меда!
Не показывай белого ворона!
Разбивай первозданное, готовь для насыщения омлет!
Сотри кассеты, детские данные
В пургу меня, в пургу!!!
Там, за клеткой стеклянной, пчелой на затхлом диване
Нарисую…
Смогу
Передать лесу послание, которое никто не найдет
И она придет, и она подождет…
А я кое-что скажу напоследок,
Вставший с коленок,
Держась за бордюр растаявшего снега…
Пока не разрешаю взлет…
Не разрешаю взлет…
Нет, это не люди.
Если хочешь быть с ними, научись чинить шторы,
Научись лепить стены, разучись верить в знаки…
Научись ходить по снегу, но рожденный летать не должен
Ползти мясом, рожденный раскаяться обязан…
А их истина семь нулей на лбу…
Уйду…
Друг, где ты?
Я смотрю на песок.
И на нем появляются узоры.
Так выглядит свобода.
Вдохни наш йод, грязное пойло твое,
В обмороке у мокрых ног, урони
Свой профиль в море и там им води,
Плавучих водорослей Адонис
По тебе тоскует – и Шелли три,
Это три – от соли сгори
Предельно медленно изменяясь –
Мы и краем глаза не видели вечности биллионы лет ее постигнуть пытаясь –
Одна песчинка содержит в себе
Три тысячи вселенных радости –
Не говоря уже обо мне –
Ах, море
Ах, да – Ах, так –
Бабах! – дрожь – наплыв…
Это – Керуак.
Он идет мне навстречу.
Он подходит и говорит:
- А ты, оказывается, неплохой гитарист. А я думал – ты просто дурачок.
- А ты разве не умер от цирроза печени?
- Глупости. Я – твой друг.
Он уходит.
А я хожу по пляжу.
Шаг до всего, но мне по-прежнему важно,
Станет ли кто-то проситься наверх,
Туда, где моя дорога размыта вашими пожеланьями,
Что все будет отлично,
А знаете, вы, наверное, правы,
Ведь там никто не будет проверять
Отпечатки пальцев.
И мое имя не будет писаться
С большой буквы…
Я должен был убить своего отца…
Но его убил кто-то другой.
Прости меня, отец.
Прости меня, Керуак.
Прости меня, море.
Прости меня, друг.
Но не ходите за мной,
Даже если у вас еще хуже ответ,
Даже если вы шагаете перед собой,
И это не эгоизм,
Это надежда на то,
Что принесете покой,
Туда, где его никогда не найти,
А я на сгоревшем пути…
Но появлюсь ярким плевком,
Или белым цветом на черном фоне…
Шанс сигарете заглушить гудки телефона…
Выкиньте пепел из дома…
Примут на работу: в смраде воскрешать кого-то…
И учитель плачет…
И наставник скажет,
Что реки давно без воды…
Вечно так, ты падаешь с лестницы без борьбы с тенью,
А вспоминаешь, прижатый дверью,
И узнаешь, кто виноват, но и это неверно…
Вечно идешь наугад
И на затылке фонарь,
После прощания – клад…
А после встречи – жаль тех,
Кто еще ищет…
Все же они там, но ненадолго для нас…
И учитель плачет…
Его вера – монстр,
Его ответ – новый вопрос.
Я хожу по песку.
И лишь багровый туман вокруг.
Дети сходят с ума.
Дети сходят с ума.
Ждут летнего дождя.
На Запад повернешь – Эдем обретешь
На Запад повернешь – будет круто.
По змее.
Семь миль.
Любовь – это я.
Разве я выдумал вечные давки,
Палатки, худые мосты,
Разломанные лавки,
Подъезды без признака смерти и жизни
И серые маски…
Все спит, и я черкаю крыльями по их лбам,
Морщинами по набитым столам,
По книгам, убитых реализмом,
По стихам, убитых душным оптимизмом,
И железной логикой и остывшими сердцами…
И учитель плачет…
Смог рассказать пустоту пустоте…
Я теперь это знаю, но здесь
Можно понять то, что тихо вечность смеется там у вас,
Но промолчать – главное правило даже у нас
И соратник скажет
Будем сажать цветы,
Но наяву будем писать чужой кровью на стенах
Без зажженной беды
И победы…
Вычтет тех, кто не понял,
Прибавит тех, кто забыл,
А потом будет вытирать поверхность последнего дома…
И учитель плачет…
Так или иначе
Охраняют вечные предрассудки…
Рано или поздно…
Границы нет и не будет,
Смешно или серьезно…
Не заходи в гости,
Лучше говорить им, чем мне…
Кому молитвы, кому поклоны?
Ложным суждениям или себе?
Вечно так…
Разбор полетов после катастроф,
Раскопки после костров,
И в четырех стенах без стен…
Из окна через дверь…
Долго разгадывать заражение мозга,
Рано или поздно…
Ты стал дымом или водой,
Пролетевшей мимо
Огня…
Лучше забудьте и ожидайте
Хорошего или плохого,
Доведите дорогого до смысла,
Ведь все гениальное просто,
А «просто» можно превратить в слезы,
Из-за грязного или чистого,
Для меня по-прежнему важно…
Ты когда – нибудь заглядывал внутрь песка?
Там только песок.
Слишком много сгорело муки,
И будильник зазвонил не для руки…
Уже светает.
Ким уже собирает наши вещи.
И учитель плачет…
И падают в его море, как и я,
Иные миры без земли,
Без материала,
Не стеной,
Я стал творчества волной…
Свою пару найдем…
Тьма или свет?
Учитель плачет…
Да или нет?
У вас
Когда-нибудь волны пробьют камни,
А камни пробьют волны,
Я узнал это только сейчас…
Синий автобус зовет меня.
Море зовет меня в свои объятия.
Прими меня, таким как я есть.
Не уезжай.
Мне скоро уезжать домой.
Мамочка, я всегда любил тебя.
Будь все проклято.
Почему я – здесь?
Ответьте мне!
Это ваш шанс спасти человека.
А кто сказал, что я человек?
Может быть, я – синий автобус.
Автобус, на котором я должен уехать домой.
Это – море.
В нем есть места для нас с тобой!
Водитель, помнишь путь домой?
Я хочу стать голодной чайкой.
При чем тут Ричард Бах?
Я не об этом.
Я – о багровом тумане.
Я – о шуме волн.
Я хочу стать голодной чайкой.
Я допил пиво, докурил сигарету.
Песок – моя пепельница.
Мне жалко песок.
Мне не жалко синий автобус.
Я люблю Ким.
Я любил Ким.
Друг, где ты?
Освободи меня.
Ты ведь умеешь освобождать.
Все будет так, как ты захочешь.
Что за бред?
Ты и вправду этого хочешь?
Что ты значишь в этой затерянной земле?
Земле Горя.
Земле Несчастья.
Да, ладно, не все так плохо!
А кто об этом говорил?
Все плохо – я так не говорил.
Я сказал: «Поедем на юг».
С северным флагом.
Будет круто.
Я хочу быть голодной чайкой.
Я не хочу быть синим автобусом.
Море!
Море!
Море!
Я иду к тебе.
Нет, подожди.
Моя песня еще не закончилась.
Мой роман еще не закончен.
Твой роман?
Роман?
Да…
Я…
Так…
Думаю…
Посмотри внутрь…
О чем это я?
Это не я говорю…
Нить, связывающая два предмета, натянулась.
Друг, где ты?
Это говорю я.
Я хочу быть самим собой.
Слышишь ли ты меня, голодная чайка?
Все…
Взлет…
Взлет…
Взлет…
Я не хочу быть синим автобусом.
Я не хочу быть чайкой.
Конец смеху и ласковой лжи.
Конец ночам, в которые мы
Не смогли умереть.
Это – конец.
Утро.
Пока еще рано.
Конца не будет.
Ты его не заметишь, голодная чайка…
***
Мы с Ким поехали домой.
Приехали.
Я помог ей разобрать вещи.
Пошел домой.
Поставил Билли Холидей.
Альбом «Body and Soul».
Смотрел в окно.
Старые сосны и слабый ветер.
Пора уж, брат, возвращать должок природе.
Пришел Дядек.
Как всегда, у него в руке бутылка виски.
Я сразу поставил Дженис Джоплин.
Мы с Дядьком выпили.
Стали петь.
Свою песню.
Дженис орала, и мы орали:
Он тебя ждет.
Он тебя поджидает.
Он будет тем, кем ты захочешь.
Толстый живот, худые ноги,
Без волос, глупый, умный.
Пользуйся им – полезным, ненужным.
Переделывай его.
Он, как конструктор без нескольких деталей.
Разорви его на части.
Преврати во что угодно.
Только оцени его!
Только оцени его!
Оцени его!
Жарь его на медленном огне,
А то сгорит на производстве.
Я знаю, он нужен тебе.
У него много бумажек и две резинки.
Режь потихоньку, а то проснется.
Уходи через окно, а то соседи ревнивые.
Крест ставь аккуратно, а то упадет.
Следующий прохожий ждет тебя.
Только оцени его!
Только оцени его!
Оцени его!
Мы разговариваем с Дядьком:
- У меня антенна в голове. Я общаюсь с Богом. Ты никогда не думал, как можно придумать что-то новое? А я все время учился. Я пишу стихи. Это все повторение.
- Всякое познавание есть припоминание. Даже если бы сам Господь не желал повторения, мир никогда бы не создался. Тогда Бог или довольствовался планами или уничтожил бы создаваемое, что бы хранить его в воспоминаниях. Люди умирают – это тоже повторение. Хотя каждый и умирает в одиночестве и по-своему. Ты можешь назвать первоисточник своих стихов?
- Нет.
- Предтечу?
- Да нет же!
- Ну и что же ты тогда мучишься?
- Пей, пей! У тебя две дороги было: Карл Маркс и ребенок ЗПР. Вообще, дети – это неизвестные цветы. Идешь, смотришь на них – цветы закрыты. Заснешь, потом проснешься, смотришь – раскрылся. Можно предугадать, когда раскроется, сколько будет цвести. Но тебя сложно было предугадать.
- Спасибо.
- Я как-то пришел в твою комнату. Тебе было еще пять лет. Ты еще говорить не мог, а я смотрю – ты с книжкой сидишь. Что делаешь? Читаю, говоришь. Я обалдел. Я тебя спросил о прочитанном, ты мне все доходчиво объяснил. Ты действительно читал.
Да… запоминаешь то, что потрясло.
- А как ты поживаешь?
- У меня два пути: либо пустая кухня, сигареты, спиртное, потом сужается стол, гаснет свет… либо жениться. Я ей говорю: «У меня дед три раза был представлен к награде «За отвагу».
- А ты пять раз уже приравнен.
- Точно! Надо так ей и сказать.
- Что лучше: быть угнетенным или угнетателем?
- Если остается такой выбор, и третьего не дано, и нельзя уйти от ответа, то лучше быть угнетателем.
- А по-моему, у угнетенного человека больше духовной свободы.
- Психология – не наука. Хотя она изучает поведение людей.
- Люди все разные. Но они попадают в одинаковые условия. И ведут себя одинаково в одном диапазоне.
- Как найти этот диапазон? Вообще, психология – это перестановка слов с одного места в предложении в другое – как в плохой прозе. Это не поэзия. Не искусство.
По радио за стенкой мужской голос повторяет: Расслабься, расслабься.

***
Я иду к Дэну, и мы поем свою песню.
Я задыхаюсь здесь.
Нет ничего смешного, так как кислород вряд ли является веселящим газом.
Если даже кислород – веселящий газ, извини, если я не буду смеяться.
Итак, кто во Христе, тот – новая тварь. Древнее прошло, теперь – все новое.
Девушка в красной куртке, глаза пасмурного неба.
Не надо добавлять красного.
Никто не заметит твоих усилий.
Самое целительное средство от грусти – победа.
Но тут негде ни побеждать, ни проигрывать.
Луна за окном. Инвалид пересаживается с сидения на сидение.
Ничего серьезного нет.
Экономическое животное радуется социально заданной ущербности.
Шрапнелью в спину, а ты думал, что детей нельзя ничему научить.
Сколько воды утекло, а счастья нет.
И никто не будет чинить водопроводный кран.
Тебе нравится каток, ты будешь под хорошим льдом.
Ты нравишься ему, он выберет тебе отличный гроб.
Девушка в красной куртке, знай, я черпаю из глубины.
Я не ловлю рыбу в мутной воде,
Так что не надо убегать по воде аки посуху.
Но тебе говорят: сзади тонут твои друзья, но впереди царство Небесное.
Что я скажу?
Смотри на меня, пока есть на что смотреть!
Люди в желтом готовят напитки на поминки.
А я в белом, так что если ищешь памятник,
Посмотри вокруг.
Я рисую на стене ваши глаза,
Каждый увидит, что он делает.
Я могу повторить, хотя мои уши забиты ватой и фактами.
Куда рёву машины до слов, куда ему до сути всех вещей?
Даже если я уже прочитал все книги за этот час,
Все останется таким же.
Окно троллейбуса, улица, хмурые пешеходы с пакетами,
Животные, памятники и магазины,
И я, прыгающий под машину, забывший дома одну из книг.
Есть ключи, или нет ключей,
Какая разница, если ты – ничей.
Дорога в землю, или дорога домой,
Какая разница, если ты чужой.
Море высохнет или будет прибой,
Какая разница, если будет покой.
Дорога к смерти и дорога к любви…
Здесь нет разницы – я или ты…
Какая разница – я или ты?
Вот и вся песня.
Тёмыч тоже приложил к ней руку.
А может быть ногу.
Или язык, пробитый гвоздями эстетики.
Или душу, поедаемой червями классики.
Какая разница?
Он сейчас учится.
А потом работает на заводе.
Он – просто молодец.
Поэтому его с нами нет.
Он больше не с нами.
Я говорю Дэну: «Ты вроде бы квинты должен был освоить».
А ты должен был…
И он выдает мне список моих «преступлений», длинный как рукопись Керуака.
Я иду и на прощание говорю:
 Ах, ты хочешь изменить мир?
Ты хочешь ввести таможенный сбор?
Всех ангелов в море
Веревкой переплести?
Ах, крепкая сеть,
Ракушками обрасти –
Ах, пещера! Ах, рев…
Я ухожу.
Тёмыч так и не появился.
Они с Дэном встречаются каждый день в институте.
Иногда пьют пиво вместе.
Это – их жизнь.
Дэн играет в театре.
Это он любит.
Ну, и молодец, что любит.
Я это не особенно люблю.
Ким начала учиться.
Я специально приходил провожать ее до дома.
Все было хорошо.
Она делала первые успехи в учебе.
Институт ею гордился.
Я один раз пришел, а она говорит: «Иди домой, я задержусь».
На следующий день говорит: «Меня иногда провожает парень по имени Эрик. Я даю ему списать, а он мне дарит шоколадки».
Так и делаются «красные дипломы».
Я говорю, а кто он.
Она показывает его.
Гориллу со сломанным ребром.
Его лицо как будто выстрогано тупым рубанком.
Он – в спортивных штанах.
Он ничего не читал.
Но Ким говорит, что он – мачо.
Тот, который обхватит и возьмет свое силой.
Он принес Ким какой-то пошлый фильм.
Она посмотрела сразу же и с радостным визгом принесла обратно.
Мой фильм «Касабланка» лежал у нее полгода.
Потом она про него сказала: «Чепуха. Такого не бывает. Дурацкая сказка. Это – не искусство».
Она спросила, есть ли у меня подруга.
Я сказал, есть.
Мы с ней разговариваем про музыку и поэзию.
Ким сразу начала ревновать.
Сказала мне, что заглянула в аудиторию, где сидела моя группа, и меня там не было.
Я сказал, что плохо себя чувствовал.
Хотел сказать правду.
Но Ким начала орать, что я ей изменяю.
Я сказал: «Чепуха».
Такого не было.
Она не поверила.
Она сказала, ты, наверное, провожаешь ее до дома.
Я сказал, да, иногда разговоры затягиваются.
Она закричала: «Наверное, не только разговоры!».
Я сказал, я провожал бы тебя.
Но ты меня отвергаешь.
Тебя провожает другой.
Мачо – горилла.
Ты ему рассказываешь о машинах.
А он тебе – о задницах.
Я же ничего тебе не говорю.
А ты начинаешь ревновать к моему собеседнику.
Она замолчала.
Но хуже всего стало, когда у нее появилась собака.
Собаку ей оставили родственники на несколько недель.
Все свободное время Ким уделяла собаке.
Звала меня гулять с ней.
Сама выходила с собакой и разговаривала только с ней.
Я чувствовал себя лишним.
Меня как будто не было.
Была только собака и Ким.
После прогулки Ким говорила, что мы неплохо погуляли.
И все.
Я шел домой.
Иногда она говорила, что любит меня.
Она никогда не спрашивала, хорошо ли идут у меня дела.
Она просто спрашивала: Чего делаешь?
Я говорил, что пишу Роман.
Она считала, что это глупости.
Она не знала, что творится внутри меня.
Ее не волновали мои проблемы.
Она не хотела мне помогать.
Но я любил ее.
Очень хреново себя чувствую.
Может быть, оттого, что Ким пишет целый день семинар, а может и нет.
Она бы разобралась.
Бесит все.
Деньги моей покойной 2-й мамочки.
Сигареты.
Люди.
Книги.
Не хочу ни есть, ни пить.
Пишу еле-еле.
Боюсь разорвать тетрадку в клочья.
Хочется лечь и забыться, но надо писать.
Будь все проклято.
Ким сказала: «Ты ничем не можешь помочь. Это не в твоих силах Я хочу тебя, но не могу себя переломить».
Сейчас засветит солнце, но мне плевать на него.
Ничем не можешь помочь…
Черт тебя дери…
В прошлом все получалось, теперь нет, и почему…
Я не знаю…
Честно, мать твою!
Хоть бы меня забыли на этой гребанной кровати, дали выплакаться.
Бесит все.
Почти тошнит.
Побаливает рука.
Может быть, сквозняк.
Продуло.
Я пишу как бы отдельно от руки.
Ящик.
Окно.
Голоса на улице.
Перестали сверлить стену за дверью.
Дядек говорил, что наблюдается какая-то загадочная последовательность звуков, доносящихся с улицы.
У всех все хорошо.
Все счастливы.
Все чем-то заняты.
Да.
Страданием, даже так.
Меня раздражает каждый звук.
Сейчас подниму трубку телефона.
Скажу: Да, конечно, хорошо.
Пошлю их куда подальше.
Это когда они позвонят.
Телевизор.
Небо.
Можно до бесконечности перечислять.
Иногда мысли лезут в голову каким-то сплошным потоком.
Рука устает, ничего не хочется.
Даже умирать.
 
***
Мы встретились с Эн.
- Как съездил?
- Нормально. Фотографий не было. И то хорошо.
- А у меня не осталось никаких фотографий. Раньше были – с подружками и т. д. А потом они потерялись, разорвались, как и дружба.
- Память не всегда нужна…
- Да, пожалуй…
- Лишь в определенное время суток.
- В какое?
- У каждого свой таймер. Ты жил с родными и в одиночестве. Когда ты один – время идет медленнее. Значит, вот почему люди хотят постоянно заполнить свое время чем-нибудь бесполезным.
- Интересная теория. Ты просто ненормальный, но мозги у тебя на месте.
- Странно, но моя девушка сказала, что фильм «Бойцовский клуб» выбил мне оставшиеся мозги.
- Она была не права. Ведь дело там не в мордобое, а в искусстве. В трагедии маленького человека, кем мы все являемся.
Она протягивает мне книжку.
Generation X.
Дуглас Коупленд.
- Друг подарил.
- Какой друг?
- Может быть, узнаешь.
- Не понимаю.
- Я себя сама не понимаю. Нет никакой причины, чтобы бежать, и никакой – чтобы возвращаться. Все двери одинаковы. А за ними… ничего. Есть только двери. Всюду только двери, и за ними ничего нет.
-Это – Ремарк.
- И еще: «Единственный и настоящий друг – бутылка рома. Потому, что ром никогда не обманет».
- Хорошие слова.
- Ты никогда не чувствовал себя Христом?
- Не задумывался об этом…
- Христос – теперь герой детективов. Все о нем пишут. Правда, Евангелие от Пятого поменяли на песню «Попытка № 5». Пишутся истории от имени Иуды. Рассказывается о том, что было, если бы не распяли Христа. Кто-то пишет, кто-то читает. Все мы будем такими, если утратим бдительность. Равнодушными и самодовольными, прячущимися под масками, исполненными такой ярости и презрения к человечеству, такой алчности, что единственной пищей для нас будет собственная плоть. А ты ходишь, собираешь истории о грехах. Ты не думал, что это ты их написал? Что они – твои?
- Нет, а что такое возможно?
- Все впереди. Все возможно.
- Дурацкие фразы.
- Наверное. Я пойду домой. Не провожай меня.
Я ничего не понял.
Попрощался.
Взял книжку и пошел домой.
Пошел осенний дождь.
Я открыл книжку наугад.
Друзья либо женились – и теперь пребывают в депрессии; либо не женились – и тоже погружены в депрессию; либо спасаясь от скуки и депрессии, убежали из города. Некоторые купили дома, а это – в том, что касается индивидуальности, – подобно поцелую смерти; известие о покупке дома – все равно что признание того, что люди обезличились. Можно сразу многое предположить: что они застряли на ненавистной работе; что они на мели; каждый вечер смотрят видеофильмы; что у них килограммов семь лишнего веса; что они больше не прислушиваются к новым идеям.
Все это подавляет. Хуже всего то, что этим людям даже не нравятся их дома. Лишь изредка, воображая, что им удалось подняться, они чувствуют себя счастливыми.
Я забыл, где я был.
В троллейбусе…
Или сидел на мокрой скамейке.
По-моему, я пил пиво.
Но помню, что я читал:
…приходится мириться с тем, что история человечества тебя игнорирует. С тем, что она не борется за тебя и не испытывает к тебе жалости. Такова цена каждодневного покоя и уюта. Оттого все радости стерильны, а печали не вызывают сострадания. И все мельчайшие проблески красоты, такие, как это утро, будут забыты, растворятся от времени, как оставленная под дождем видеопленка, и их быстро сменят тысячи безмолвно растущих деревьев.
Я посмотрел на последнюю страницу, а там пометка – «Ник».
Ну и что?
Ник – ее друг.
Ну и что?
Я не помню, где я был.
Что я делал…
По-моему, меня тошнило.
Я пришел к Максу.
У него был знакомый – Гена.
Я его тоже знал немного.
Макс спросил, как у меня дела.
Спросил, как там море.
Я ответил:
Мыс выглядит словно
Длинноносая колли, которая спит
С маяком на носу,
Океан же, послушный
Велениям собственного ума,
Грохочет в ритме,
Который может
И сможет нарушить
Твой ритм песчаной мысли –
Широки гремучие плечи
Этого сукиного сына.
Макс сказал: «Вечно ты говоришь нечеловеческим языком».
Я огрызаюсь: «Это – более человеческий язык, чем твой».
Да пошел ты…
Но после трех бутылок пива мы – опять друзья.
Вообще, мы всегда – друзья.
Просто Макс находится не на своем месте.
Так мне кажется.
Но это его жизнь.
Мы вышли из кафе.
Я, Макс, Гена.
Закурили.
Гена начал что-то рассказывать про свою девушку, потом говорит: «Она мне письмо прислала. На двух листах. А я ей ответил четырьмя листами».
Потом вытащил письмо из кармана и дал Максу.
Говорит: «Читай вслух. Это – ее письмо».
Макс взял, посмотрел начало письма и сказал мне: «Слушай, тебе, наверное, понравиться».
Я так и не понял, к чему это.
Макс стал читать:
Здравствуй!
Разреши рассказать тебе мою эротическую сказку. Я лежу на постели после душа. Мое обнаженное тело обдумывает прохладный ветерок из открытого настежь окна.
«Ой, не могу читать!», кричит Макс.
Читай, читай!
Неплохо, неплохо.
Мне бы так написали.
А, может быть, и не надо так мне писать.
Я слушаю это бред в пол-уха…
Наверное, это не бред.
Макс продолжал:
Я касаюсь пальцами своей правой руки своих губ, потом подбородка, потом спускаюсь к груди.
Потом начинаю гладить живот, пупок, потом спускаюсь ниже.
Я начинаю поглаживать себя в самом сокровенном месте своего обнаженного тела.
И меня охватывает приятная дрожь.
Я начинаю массировать это место все энергичнее.
А тут входишь ты.
Тоже обнаженный.
Ой, дальше не могу читать!
Это Макс.
Стыдно и смешно…
Читай!
Я замечаю тебя.
Ты хочешь сразу же уйти, но мой пронзительный стон останавливает тебя.
Ты начинаешь приближаться, и твой розовый бананчик начинает набухать.
Ты подходишь совсем близко, начинаешь гладить мою ногу, а потом помогаешь мне.
Массируешь своей рукой мой клитор.
Ты уже готов войти в меня, но я вырываюсь из твоих объятий и бегу прочь из комнаты.
Я попадаю в роскошный сад.
Вокруг меня растут деревья.
Благоухающие цветы.
Подо мной шелковистая, молоденькая, зеленая травка.
Я бегу по ней.
Потом чувствую, что оторвалась от тебя и останавливаюсь, чтобы перевести дух.
Я спрашиваю Гену: «А она у тебя не на филфаке учится?».
Он отвечает: «Нет, в кулинарном».
Ха-ха-ха, как смешно…
Макс продолжает читать:
И тут я получаю слабый толчок в спину и чувствую, что меня охватывает своими нежными руками незнакомец. Я падаю с ним на траву. Незнакомец – это ты.
Целуешь мое чуть-чуть вспотевшее после бега тело.
Потом аккуратно входишь в меня.
Я начинаю парить в облаках. Я начинаю летать. Я окунаюсь в океан наслаждения.
Ты покусываешь мои плечи, целуешь в губы, закрытые глаза, щекочешь языком мои брови.
А я ласково покусываю твое бархатное ушко и глажу твою мягкую мускулистую спину.
Потом мы одновременно кончаем и засыпаем на зеленой траве.
Это прекрасно, не правда ли?
Но все-таки я хочу тебе сказать, что постель – не главное.
Главное то, что я тебя люблю.
Макс вопит: «Вот, видишь, любит она тебя, паразит ты этакий!»
Гена самодовольно улыбается.
Читай!
Правда, я тебе это редко говорю. Но ведь, на самом деле, такими словами не разбрасываются. Они должны произноситься в самых крайних случаях, когда любимый человек в них очень нуждается.
Так что, надеюсь, ты не будешь шалить, и не будешь заставлять меня ревновать.
Жди меня!
Скучаю!
Обязательно пиши.
Твоя киска.
«Да, клёво! Повезло тебе с девчонками!», – произносит Макс.
Я бросаю сигаретный окурок в урну.
Гена просит меня: «Дай огня».
Я протягиваю ему зажигалку.
Он поджигает письмо и бросает в урну.
Смотрит на нас и басом спрашивает: «Ну что, где девчонки?».
Макс хохочет.
Мы возвращаемся в кафе.
Мы пьем какие-то странные коктейли.
Потом Макс провожает нас до выхода.
Говорит: «Мне еще работать».
Я спрашиваю у Гены: «Куда тебе?».
- Да все равно.
- Ну, пойдем вместе. Я к другу зайду.
- Окей, провожу тебя. Одному идти домой скучно
Мы идем не спеша.
Мы берем еще пива и сигарет.
Гена курит и громко разговаривает со мной.
И я отвечаю ему.
- Как у тебя со своей?
- С Ким?
  - Ну, да.
- Мы, наверное, разбежимся.
- А что, фригидная девчонка?
- Да, нет, дело не в этом.
- А в чем? В мировоззрении?
- Хочешь – не верь.
- Да я и не верю. Слушай, найди себе нормальную бабу, что ты как лох. Ты – нормальный парень.
- Другие меня не возбуждают.
- Ты брось врать!
- Ну, хорошо, возбуждают. Но меня они отталкивают чем-то. С ними не о чем поговорить, их внешность – ужасна.
- А зачем тебе говорить с ними? Какое дело тебе до их внешности? Потуши свет, посади ее на свой болт и понеслась.
- А утром?
- А утром выгони ее.
- А как же любовь?
- Какая любовь? Что такое любовь? Мы трахаемся. Я получаю удовольствие. Она получает удовольствие. Удовлетворение – вот что важно. Только его никогда не получить. Не обрести. И это круто. А если девушка тебе нравится, то живи с ней или просто общайся. Ходите вместе по магазинам, болтайте, пейте пиво, дымите в потолок, выключайте свет и трахайтесь. Берите от жизни все и всегда желайте большего. Не останавливайтесь. Эволюционируйте. Существует масса интересных вариантов. Их только нужно найти. Можно расширять границы своего сознания вместе с подругой «всю ночь напролет». Нет, им нужен покой. Им нужен один урод на белом коне с кучей бабок. Он будет вылизывать им задницу. А потом убьет их. Или им нужен обычный водитель такси. Тот, который вообще ничего не понимает. Или интеллектуал. А вообще то, им нужно лишь одно – чтоб им впердолили. Найди себе такую девушку, с которой вы бы шли в кустах, и она сказала бы: «Вставь мне как только можешь. Давай-давай, я хочу тебя!». Ты не хочешь ничего взамен, и она не хочет. Она хочет тебя, а ты ее. Вы не создаете друг другу лишних проблем. Вы не лезете друг другу в душу. Не ищете напрасно то, чего нет. Вот это – любовь. Ты не ищешь выгоды в отношениях. Ты хочешь лишь эволюционировать. Ты хочешь, чтобы эта эволюция не кончалась. Но…
- Что «но»?
- Но людям нужна стабильность. Сидеть на своих задницах в своих вонючих домах и смотреть пошлые программы. Секс и любовь – искусство, а они превратили их в продукт. Теперь Амур стал рекламным агентом. Люди постоянно что-то ищут. Это превращается в привычку. А потом – в скуку, так как они не могут успокоиться, не находя стабильности. А ее и не надо искать. Вот она – в вонючих домах. «Милый, за что ты меня любишь? За твои глаза! Пойдем поебёмся!». И что это – отношения? Потом он бросает ее и отправляется к другой женщине. Причем делает это не потому, что ему хочется нового стимула для саморазвития, а потому, что ему хочется достичь покоя. Я предлагаю это? Я даже не предлагаю вернуться к «свободной любви». Ее уже извратили. Я предлагаю развиваться дальше.
- Куда?
- Если бы ты развивался, ты бы не задавал таких вопросов.
- А дети?
- Мои дети будут чувствовать себя лучше их детей. Их дети уже родятся моральными уродами. Им будут засорять мозги. Приучать верить рекламе. Они будут плодиться, как тараканы. Они не будут понимать, где они находятся. Лучше быть мертвым котенком, чем слепым котенком. А мои дети вырастут свободными. Их не обязательно я буду воспитывать. Я о них, может быть, никогда и не узнаю. Их будут воспитывать природа, сильные духом люди, жизнь. Они будут интересоваться культурой и будут содействовать ее развитию.
  - Ты просто дурак. Этого не будет. Люди все извратят.
- Это ты – дурак. Ты не хочешь развиваться. Зачем тебе жить?
- Я хочу развиваться. Но жить не могу здесь. Здесь нечем дышать.
- Да, я так тоже думаю. Пора вершить Страшный Суд. Я хочу умереть молодым. Вставить бы какой-нибудь девушке напоследок…
- Никого нет.
- Ну, ладно.
- Слушай, мне надо к другу зайти. Подожди перед подъездом.
Я поднялся на этаж, где находится квартира Юджина.
Я долго звонил ему.
Никто не открывал.
Я посмотрел на дверь и увидел записку:
Слышал, ты собираешь рассказы?
Почему я тебе раньше не рассказал свою историю?
Может быть, ты и отказался от своей безумной затеи.
А?
Ладно, вот тебе коротенький рассказ.
Жил-был парень.
Он слушал музыку.
Он общался с друзьями и девушками.
Он разругался со своей последней девушкой.
И его повязали за хранение наркотиков.
Он даже не подозревал, что он – наркоман.
Он даже выдумывал себе подруг.
Девушка хотела сделать его хорошим человеком.
Но он не захотел.
А может быть он был прав?
Целую в щечку, милый.
Будь ты проклят, Юджин.
Вечно ты со своими «голубыми» шутками…
Ты прекрасно знаешь, что я люблю только девушек.
А ты все не уймешься, дурак.
Будь ты проклят.
Хотя я прощаю тебя.
У всех свои слабости.
У всех свои проблемы.
Почему он мне написал этот рассказ?
Я должен что-то сделать?
Не знаю…
Я вышел на улицу.
Гена ждал меня.
- Ну, как друга нет дома?
- Нет.
- Я тебе говорил, они тебя будут покидать, потому что ты ненормальный. Жить надо со вкусом. Надо эволюционировать А ты сам не знаешь, что ты хочешь. Какой-то дурак.
Мы остановились на перекрестке.
- Знаешь, Гена, моя бабушка сказала как-то раз: «Надоели вы все мне!». Так я и тебе скажу.
Мы шли через дорогу, и Гена угодил под машину.
Я побежал.
Не хотелось смотреть ему в глаза.
Что он мог мне еще сказать?
Он, конечно, умер.
Я прибежал домой.
Взял альбом «Нирваны» «Nevermind».
Там не заводилась первая песня.
Что ж, и так хорошо.
Все-таки какая эта песня?
Не помню.
Шел дождь.
А я ходил по улицам.
В наушниках звучала песня «In Bloom».
Какие ненужные витрины…
Кого они хотят продать?
Я чувствовал, что детей продают за еду.
Люди, которые находились рядом, слушали милые песенки и стреляли друг в друга из ружья.
О, это им нравилось!
Как им это нравилось…
Но я не слышал их…
Я взял книгу «Поколение Икс» и в их присутствии разорвал ее на мелкие клочки под удары барабанов.
Я шел дальше.
Я ехал на троллейбусе.
Я наблюдал цветы жизни.
Я видел гниль на их лепестках.
А рядом стреляли из ружья.
И пели милые песенки.
И я говорю – да-да!
Заиграл «Come as You Are».
Дальше я не дослушивал песню до конца, проматывал ее, начинал с любого места.
Все было беспорядочно.
Да, теперь «Lithium».
Пусть мои друзья и находятся у меня в голове, все равно… по фигу… я счастлив.
Я так одинок.
Но я убил свою грусть.
Я повесил ее на этих электрических проводах.
Посмотри внимательно на них.
Там ты увидишь моего Бога – самозванца.
Я ожидал встречи с ним.
Я был возбужден во время встречи с Ким.
Я зажигал свечи в сумерках.
Но все в порядке, люди!
У меня нет дурных намерений.
Breed.
Я смотрю на этих людей в троллейбусе.
Они больше не могут размножаться.
Все это – вагины и половые члены.
Все это – призраки со счастливыми билетами в ручонках.
Они не хотят выращивать дом.
Они не хотят строить дерево.
По улицам ходят привидения.
Они надевают на меня цепи и говорят: «Теперь и ты привидение».
У истины зашит рот.
Я так нуждался в том, чтобы она заговорила.
О, да!
Молись, чтобы я лишился мозгов.
Чтобы я ничего не осознавал.
Чтобы я стал овощем.
Чтобы мне было наплевать.
Смотри на мой плевок и молись.
Вот Полли просит у тебя воды.
Чтобы потушить огонь паяльной лампы.
Души ее веревкой.
Дай ей крекер.
Ведь у нее ангина.
Спина болит?
Ничего.
Прокатись на ней верхом.
Лучшее средство от ревматизма.
Ей скучно.
А ты…
Сила инстинкта поражает меня.
Тебе нужно только получить удовольствие.
Да пошел ты…
Я знаю точно…
Когда я был инопланетянином, то ваша культура не имела для меня значения.
Да, единственный мудрец – женщина.
Я – не параноик.
Но за нами идут.
Правда, Друг?
И опять «Come as You Are».
Явись, как воспоминание.
Ты потерял свой отбеливатель?
Не бойся, я – безоружен.
Не бойся, у меня нет ружья.
Только явись мне.
«Drain You»
Пока я вижу лишь тупые лица вокруг.
Жвачка застряла в их зубах.
Кто привел этих коров с пастбища?
Один производит для другого витамины.
Но он не знает, что витамин – это он сам.
Мни, мни его, дави посильней!
Я был послушным студентом.
Но сейчас мой долг осушить себя.
Да, я знаю, ты ничего не понимаешь.
Но стремишься понять.
Хоть в этом мы похожи.
Души меня, души, дорогуша.
«Lounge Act».
Я посажу себя под арест.
Но за мной придут раньше.
Я хочу это почувствовать.
Ты докажешь мне, что я могу еще чувствовать.
Если бы я принимал героин, все было бы по-другому.
Эти здания устанавливают новые правила.
Эти люди заключают с тобой сделку.
Мы разделим то, что потеряли и что выращивали.
Я по-прежнему буду бороться с ревностью,
Пока это долбаное чувство не пройдет.
«Стой подальше».
У меня – ядовитая кожа.
Ты знаешь, что Господь Бог – педик.
Ты знаешь, что надо сжигать флаг.
Я не знаю, почему.
Идет дождь.
Обезьяна в пиджаке что-то делает с зонтиком.
Ей не доплатили за дополнительное время.
«На поле битвы».
Я поднялся слишком высоко.
Лучшим днем в жизни этого официанта был тот, когда он научился вопить по команде.
Моя мать умирает каждую ночь.
Легко сказать, «не цитируй меня».
Когда я увижу Друга?
Пришло время внести ясность,
Выкинуть те строчки, в которых нет смысла.
Я буду убит, и смогу отправиться домой.
Я на поле битвы.
О, да.
Если бы я принимал героин, все было бы по-другому.
Стена увеличивается в размерах.
Этот город пожирает мою плоть.
Что-то надвигается.
У тебя что-то капает.
Не говори, что это кровь.
Ты – обескровлен.
Ты – ручное животное.
Ты ничего не чувствуешь.
Тебя должны были назвать рыбой.
Передо мной – дом Ким.
Я поднимаюсь к ней на этаж.
Что бы ни случилось, все – по фигу.
***
Я захожу к Ким.
У нее мрачное лицо.
Она говорит: «Нужно серьезно поговорить».
Окей.
Я сажусь с ней на диван.
- Хорошо, я слушаю.
- Ты не ходишь в институт.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю. Я разговаривала с деканом. Он сказал, что ты потерял свою курсовую. Что ты – в тупике. Что ты не знаешь, как продолжать свое исследование. Он думает, что ты сделал это нарочно.
- Что именно?
- Спрятал свою курсовую.
- Ладно, я этого не помню. Дальше.
- Ты ушел из дома. Я разговаривала с твоей мамой. Она ведет у нас психологию. Где ты живешь, она не знает. Но твоя мама уверена, что у тебя все хорошо. Про меня она слышала впервые. Мне пришлось по-дурацки улыбнуться и уйти. Почему ты мне ничего не сказал? Ты думаешь, я – дура.
Нет, она – не дура.
Она просто супер-сыщик.
Я хотел ей все рассказать.
Правда, хотел.
Но что-то мешало.
- И еще. Я видела тебя в кафе. Ты сидел с толстой книгой в руке и разговаривал с пустым стулом напротив тебя. Это твой собеседник, разбирающийся в поэзии?
Нить, связывающая два предмета, порвалась.
- Я вообще ничего не понимаю…
- Слушай, представь, ты сейчас стоишь на перекрестке, и перед тобой – 4 дороги. Ты можешь пойти по любой из них. Уйти от меня.
- Да, я не могу остаться с тобой на перекрестке. В середине. Я не могу останавливаться. И дело – не в сексе. Хотя, может быть, нам бы стало полегче.
- В таком случае, я не хочу больше с тобой разговаривать и встречаться с тобой.
Я встал с дивана, взял со стола рамку со своей фотографией и выкинул ее из окна.
Потом ушел.
По дороге я услышал из какого-то окна «115-ю мечту Боба Дилана».
Я пришел домой.
Начинался вечер.
Поставил Битлз.
Yesterday.
Подумал о Ким.
Лег в постель.
Закрыл глаза.
Когда я делал это последний раз?
Я вижу сон:
Я собираюсь переходить улицу.
Вдруг рядом со мной возникает девушка.
Она начинает чистить рукав моей куртки.
Убирать кусочки грязи.
Я стою в недоумении.
Что мне делать?
Сказать, не надо, я сам.
Или отойти.
Я продолжал стоять и смотреть на ее работу.
Она вычистила рукав.
Потом мы перешли улицу.
Она сказала: «Я теперь буду всегда с тобой. И завтра, и послезавтра».
Я сказал: «Есть «сегодня». Этого достаточно».
А что, я тебе не нравлюсь?
Я молчал.
Мы пошли к ней.
И переспали.
Потом идет сразу другой сон:
Мы с Ким идем отмечать Новый Год.
Я захожу в девятиэтажный дом.
Ким садится на лавку перед домом.
В подъезде я хочу справить малую нужду в почтовые ящики.
Но я вижу, они уже наполнены.
Я спускаюсь к Ким, но ее обнимают подруги.
Я поднимаюсь наверх и встречаю мужчину, который что-то мне говорит.
Потом я очнулся на лестнице.
Уже утро.
В окне вижу – идет Ким в дубленке.
Выхожу к ней и думаю, как все объяснить.
Она мне говорит: «Ты спал у меня дома».
Я спрашиваю: Ты ничего не делала?».
Она отвечает: «Нет».

Посмотрел в зеркало.
Пошел на кухню.
Закурил.
Стояла ночь.
Пришел Он.
Из зеркала.
А может быть это было не зеркало?
Нет, раз я пришел к нему из зеркала, значит и он тоже пришел оттуда.
Он говорит: «Привет».
И я отвечаю ему: «Привет».
***
- Привет.
- Привет. Как роман?
- Твой роман? Хорошо.
- Да ты что…
- А я разве тебе не помог? Ты уже кое-что понял. Как ты думаешь, зачем я к тебе пришел?
- Не знаю…
- Думал, что ты будешь мне приказывать?
Я не вижу его лица.
Но мне кажется, что это – Друг.
- Ты – мой Друг.
- Конечно. Какой именно?
- Не знаю.
- Ну… про Друга ты еще узнаешь. Пора дописывать роман.
- Он не будет дописан…
- Вот видишь, ты уже кое-что понял. Я был прав.
  - Рассказывай!
  - Ты перестал моргать. Зато я моргал, как бешеный. Вспоминал, вспоминал. Наконец вспомнил, что главный – я. А ты потерял Друга. Ну… это еще ничего.
- Значит, он – существует?
- Подожди! Вечно ты торопишься?
- Я все выдумал? Смоделировал свою реальность? Я – сумасшедший? Друг – мой двойник? Опережает меня во всем, ходит по улицам? У меня – двойная жизнь? Все не реально?
  - Ты слишком торопишься. Все не так просто, как ты думаешь? Твоя логика меня просто удивляет. Тебе нужно все разложить по полочкам. Но это же не таблица умножения. Все немного запутано. Это никогда не кончится.
- Ладно, ладно, извини.
- Так бы сразу!
- Так что теперь?
Мы прикуриваем. От одной спички.
- Я – обычный человек?
- Нет, все люди – необычные.
- Зачем ты так обобщаешь?
- Я не обобщаю! Ты спрашиваешь, а я отвечаю. Ты обобщаешь…
- А кто я?
- Слишком много вопросов! Вообще, ты знаешь, где находишься?
- В квартире.
- В чьей квартире?
- Ну, вообще я купил ее у родителей моего лучшего Друга.
- Лучших нет.
- Ну, это неважно.
- Все важно! Что с Другом?
- Он умер от передоза.
- Ты его видел мертвым?
- Ну… вообще… нет. Его не нашли.
- Так сказали тебе родители. Это не его родители. Ты заплатил этим людям за то, чтобы они тебе дали такую информацию. Что они тебе еще сказали?
- Покупайте квартиру, а мы уезжаем в другой город. Детей у нас нет, что нам здесь делать. А там работа новая, новые люди.
- Понятно! А с управдомом говорил?
- Говорил. Сказал, что квартира в порядке.
- Понятно! Теперь квартира твоя!
- Ну, да.
- Ты здесь раньше был?
- Нет. К чему эти вопросы?
- Да так. Просто проверка.
- Какая проверка, черт тебя дери!!!
- С тобой невозможно говорить. Зачем ты стал вершить Страшный Суд? Зачем толкнул хорошего парня под машину? Я не могу с тобой говорить. Тебе все скажет дневник на твоем столе. В комнате. Побеседуй с ним. Я ухожу.
Он ушел.
Я разбил зеркало.
Тезис текущего момента – повседневное определение собственной личности посредством составления буквенных комбинаций.
Уже светало.
Я – Тень, и обиталище мое… рядом со смутными равнинами Элизиума, сопредельными мерзостному проливу Харона.
Я смотрю на стол.
Там лежит тетрадка.
Открываю первую страницу.
Написано – «Дневник».
На второй странице – отрывок из Герцена «Былое и думы»:
Что же это такое?
Какие антецеденты могли развить такой мозг, такую книгу? Где отечество этого человека, и что за судьбы и страны, и лица? Так сойти можно только с большого ума, это заключение длинного и сломленного развития.
Книга эта – бред поэта- лунатика, у которого в памяти остались факты и строй, упования и образы, но смысла не осталось; у которого сохранились чувства, воспоминания, формы, но разум не сохранился или если и уцелел, то для того, чтобы идти вспять, распускаясь на свои элементы, переходя из мыслей в фантазии, из истин в мистерии, из выводов в мифы, из знания в откровение.
Дальше идти нельзя, дальше каталептическое состояние, опьянение Пифии, шамана, дурь вертящегося дервиша, дурь вертящихся столов…
Читаю дальше.
Описана моя жизнь.
Черт тебя дери, описана моя жизнь.
И выпускной, и друзья, и про Ким.
Я не писал этот дневник…
Я не писал тебя…
Нет, ты писал. А может быть и не ты.
Я – твой друг.
Твой единственный друг.
Не бойся, ты не в «Бойцовском клубе», «Матрице» или «Острове». Ты – не клон, не двойник и не компьютерная программа.
Я написал тебя.
Ты – моих рук дело.
Но ты не компьютерная программа.
Ты живешь по своим законам.
Но ты не нарушаешь другие законы.
Я не установил тебе границы.
Кого черта я здесь делаю?
Здесь – ты живешь!
Здесь – ты существуешь!
Ты писал роман?
Нет, ты писал самого себя!
Язык больше чем реальность, так как реальность – часть Языка.
Я – твой друг.
Тебе нет смысла общаться с живыми людьми.
Ты можешь общаться и с пустыми поездами, и с пустыми стульями.
Твой друг не умирал от наркотиков.
Ты – наркоман.
У тебя под кроватью – два мешка с травой.
Я посмотрел под кровать.
Да, два мешка были там.
И моя курсовая.
Вот тебе пара отрывков из нее, чтоб у тебя исчезли малейшие сомнения в моей правоте.
«Всегда имеется "Я" как ощущение личного склада, характерный способ отношения к миру, структура желаний и ограничений, и какие-то элементы сознательного планирования в создании и проявлении личности.
В 16 в. усилилось осознание того, что формирование человеческой личности – управляемый, искусственный процесс. Такие представления были широко распространены в античности, но с приходом христианства способность человека формировать личность попала под подозрение. "Не прикасайся к себе, – писал Августин, – Только попробуй построить себя и ты построишь развалины".
На протяжении эпохи Средневековья личности существуют, но как индивидуальности себя не осознают…
В начале Нового времени появляется идея "формирования" применительно к "я". Понимать такое формирование могли совершенно буквально – как придание человеку физической формы: "Разве Он не создал нас в утробе?" – спрашивают проповедники 16 в. вслед за Иовом в Библии. Акушерки этого времени, слыша призывы "формировать" детей, пытались придать черепам новорожденных нужную форму…
Но главное заключается в том, что "формирование" означало создание определенного личного склада, особого отношения к миру, устойчивой манеры восприятия и поведения, т. е. становление собственной идентичности, конструирование своего "я".
Основой для "формирования" идентичности был Христос; мировоззрение эпохи Средневековья было переполнено личностью Христа. С тех пор, как в 12 в. лирически-сладостный мистицизм Бернарда Клервосского положил начало фуге неувядаемого умиления, вызываемого страданиями Иисуса, мировоззрение все более наполнялось жертвенными переживаниями страстей Христовых. С раннего детства образ распятого Христа выращивался в сознании, как образец: "Гляди, мой мальчик, вот так был распят и умер твой Бог, который создал и спас тебя," – говорил отец Жаку Жерсону, когда тот был ребенком." Проповедники более часа стояли перед паствой, раскинув руки, в полном молчании, в образе "святого распятия".
"Тех, кого Бог предузнал и призвал, – переводит Тиндейл Послание к Римлянам – он создал по образу своего Сына и потому истинный христианин сознает себя созданным по образу Христа".
"Мы призваны, – говорит в проповеди архиепископ Сендис, – сформировать себя согласно тому образу, который в Нем". В переводе Библии 1557 г. читаем: "Христос страдал, чтобы создать нас, умер, чтобы мы жили". Эти увещевания не ограничивались лишь благовествованием. В "Саде мудрости" Ричарда Тавернера читаем, что "всякий, кто хочет стать сведущ в общественных делах, должен формировать себя согласно нравам людей”.
Отделившись от подражания Христу (что вызывало у многих серьезное беспокойство), формирование "я" приобретает новый спектр значений: оно описывает практику родителей и наставников; оно связано с социальными нормами, поведением, нравами; оно подразумевает репрезентацию человеческой натуры или замыслов в речи и поступках».
Теперь смекаешь, что к чему?
Я – простая модель. Или маленькая часть себя. Хлебная крошка своего сознания!
Нет, ты опять ничего не понял. Тебе всему нужно вешать ярлыки. Я сам не знаю, кто ты. А ты, как всегда, начинаешь говорить о загробном мире, о компьютерных программах, о шизофрениках, инопланетянах и т. д. Ты просто не можешь поверить в свое существование. Как и любой другой человек. Поэтому я тебя не виню. Люди обычно придумывают сказки и фантазируют, чтобы отречься от реальных событий. Вот ты, к примеру, вообразил, что ты Христос. Что ты способен вершить Страшный Суд. А ты – не Он. Да и зачем тебе быть им? Ты хочешь быть героем детективов? Поэтому Эн и говорила тебе о заблуждениях.
Значит, я просто существую?
Ты неисправим. Зачем опять вешать ярлык на себя? Главное – в твою дверь сейчас постучат дяденьки из службы по борьбе с наркотиками. И ты будешь сидеть в камере. Хотя ты – совершенно нормальный человек. Извини, что отнял у тебя драгоценное время. Тук – Тук!
Тук-тук.
Смотрю в дверной глазок.
Там двое мужчин.
Откройте, пожалуйста.
Есть пара вопросов.
Я открываю окно, прыгаю на пожарную лестницу и спускаюсь вниз.
Никаких голливудских трюков.
Я как будто уже делал это.
Все хорошо.
Только чуть-чуть поцарапал руку.
Бегу к Эн.
И тут зазвучала «Smells Like Teen Spirit».
Из всех домов.
Из всех окон.
Я вспомнил.
Вот эта песня!
Первая песня на альбоме «Nevermind».
Вы тоже заведите ее.
Кобэйн – это уже вечный музыкант.
Он уже стал вечным певцом.
Это – вечная группа.
Я бегу к Эн.
И песня все время сопровождает меня.
Чувствую, за мной едет машина.
Меня могут посадить в камеру.
За мной бегут.
Я скрываюсь в подъезде.
Выбегаю.
Вижу, они прошли мимо.
Я бегу к Эн.
И люди в белом опять бегут за мной.
Они взяли след.
Ищейки в белом.
«Меня кто-то написал», – что за дурь?
«Обо мне написали», – еще куда ни шло…
Мой Друг совершенно не владеет языком.
Ему бы поучиться на филологическом факультете.
Но в одном он был прав.
Не нужно вешать ярлыки.
Я подбегаю к дому к Эн.
Иду на ее этаж.
Звоню в дверь.
Открывает мужчина в белом костюме.
Я спрашиваю: «Здесь живет Эн?».
Он отвечает: «Здесь живу я с семьей».
Хорошо.
Я бегу вниз.
А потом – к Ким.
Нить, связывающая два предмета, давно уже сгнила.
Будь все проклято.
Не нужно вешать ярлыки.
Достаточно спросить: «Привет, привет, привет, ну как, хреново вам?».
Достаточно сказать: «А вот и мы, развлекайте нас».
За мной гонится весь город.
Все машины едут за мной.
Меня окружают.
Но я бегу к Ким.
Песня«Smells Like Teen Spirit» не прекращается.
Она не прекратится.
Она уже стала вечной песней.
Она звучит из всех окон.
Люди, которые бегут за мной, отстали.
Я запутал их.
Я – не параноик.
За мною действительно гонятся люди.
Я нужен им, как доказательство.
Доказательство их правоты.
Им нужно доказать, что я – сумасшедший.
Но не в этом дело.
Не нужно вешать ярлыки.
Звучит соло.
Я звоню в дверь Ким.
Открывает ее мама.
- Что вам нужно? Ким не хочет говорить с вами. Вы не любите ее!
- Я и есть – любовь! Как я могу любить только одного человека?
Я ору эти слова ей в лицо.
Наверно, ей стало плохо.
Мой Отец говорил мне: «Все, что кажется остальным людям великим, для меня – мерзость».
Я бегу на перекресток перед окнами Ким.
Кобэйн орет из всех окон.
Я стою на перекрестке.
Ко мне бегут люди.
На них надеты белые одежды.
С четырех сторон прямо на меня несутся машины.
Небо было сумрачно.
Земля была сухой и угрюмой.
И я кричал: «Отец мой! Отец мой, почто ты меня оставил?!»
Ко мне бегут люди.
Они хотят разорвать меня.
Машины несутся прямо на меня.
Они уже очень близко.
Я вижу, что на одной машине изображен стрелок из лука.
Машины несутся прямо на меня.
Они уже очень близко.
И они не остановились.
Я кричу.
Крик бабочки.
Моргнул.
Моргнул.
Моргнул.
Моргнул.
Моргнул.
Моргнул.
Моргнул.
Моргнул.
Он сидит в комнате.
Перед ним – открытая книга.
Звучит «Something in the Way» группы «Нирвана».
Дождь за окном.
Ничего не происходит.
Курит.
Не с кем говорить, да и не о чем.
Слишком гладкий письменный стол.
Слишком чистое стекло.
Может быть, он здесь задержался.
Он слышит лишь крик бабочки.
Хоть что-нибудь произошло бы, кроме летнего дождя…
Книга открыта…