Вечный снег. И ветер...

Здесь жить нельзя. Выглянул из салона самолета. И бросился назад. Ослепленный, оглушенный.
- Молодой человек, не задерживайте, - раздраженный голос стюардессы прорвал завесу боли. Жуткой боли от жуткого… нет, не мороза. Это не мороз. Это что-то чудовищное. Как будто наждачным кругом по лицу провели, всю кожу содрали и ножом кромсают оголенные нервы.
- Молодой человек, не задерживайте. Вы людям мешаете, - пробрюзжала миловидная «небесная» девушка.
- Тттам ххолодно, - просипел я, заикаясь.
- Там не холодно. Там солнце и ветра нет. Вы еще холода не знаете, - покровительственно, с разбуженным состраданием успокоила она почти по-человечески.
«Как выход в космос», - подумал, перекусывая завязки шапки-ушанки, норковые уши которой пришиты исключительно в декоративных целях. Поднял барашковый воротник дубленки, закутался в шарф до бровей.
Из самолета выпал. Скатился по трапу в затяжном прыжке. Ничего не видя вокруг. Здесь жить нельзя. Это не может быть моей планетой. Это Луна, Сатурн, Плутон. Что угодно, но не Земля.
Медленно, очень неторопливо боль уходила. Восприятие действительности возвращалось. Снег пылал юпитерами. Ослеплял. Вокруг кипела жизнь. Бегали по улицам распахнутые румяные дети. Матерились строители где-то в бетонных недрах новостройки. Проскользила по утоптанному снегу девушка в колготках, правда, в шерстяных. Протопали гусиным шагом две бабушки с авоськами, обсуждая что-то животрепещущее. Вокруг кипела жизнь. Инопланетянином был я.
Надырь врастает в землю ледяными наростами бараков. Сотня человек, затерянных во времени и пространстве. Ползущих из ниоткуда в никуда. Актырка – нанси. С лицом из сырого теста. С рисованной добродушной рожицей. Добрый, наивный. Сорокалетний ребенок. В поселке его уважают – умеет работать. Сегодня он возвращается домой. Я с ним.
У хилого плетня меланхолично пережевывает клочок сена мохнатая, коренастая, кривоногая лошадка. Конек. В белой шубе заиндевевшей шерсти. С усами-сосульками, свисающими с толстой верхней губы. Курится, клубится пар горячего дыхания.
- Почему лошадь? Где олени?
- Нет оленей. Дорого.
Актырка улегся на узкие сани. Я примостился рядом. Ребристые палки впились в бок. Тесно. Но так теплее. «Возничий» стеганул длинным прутом - конь недовольно всхрапнул. Отряхнулся, как пес после купания – полетели льдинки, поднялось облако снежной пыли. Бодро затрусил по укатанной белой пустыни. Гладкой и твердой, как асфальт. Бескрайней, как океан. В такой снежок после бани не прыгнешь. Лоб расшибешь – крепче бетона.
Дорога ровная - ехать и ехать. Мимо проносятся... Ничего не проносится. Абсолютно ничего. Ни кочки, ни березки, ни телеграфного столба. Ни одного ориентира. Кажется, стоишь на месте. Бежишь, бежишь – и не двигаешься, как во сне. Через пару часов начинаешь сходить с ума. Тело затекло. Все. Как ни крутись. Да и не сильно покрутишься. Слева щемит руку какая-то жердина. Справа завывает песню Актырка, длинную и нудную, как дорога. Настроение портится с каждым километром.
- Приедем к бабушке... Там тепло. Сытно. Бабушка сумаха приготовит. Очень вкусно, - успокаивает прозорливый нанси.
Предвкушая тепло, комфорт и вкусную пищу собираешь волю в кулак. Скоро все кончится. Будет человеческое жилье, огонь, еда. Заслуженный отдых.
Сугроб жилища выскочил из пустоты. Актырка затормозил лошадку, лихо спрыгнул и неожиданно сбросил меня с саней. Бревном скатился, поднялся бревном, с болезненным удовольствием разминая затекшие конечности. Мой спутник, улыбаясь до ушей удачной шутке, с натугой потянул увесистый брезентовый сверток (вот что давило на позвоночник весь путь) и указал на бесформенную глыбу «фамильного» дома. Уму не постижимо: как в стране, где нет дорог, а одни направления, где солнце скрыто серой взвесью неба – как можно безошибочно найти столь неприметное и природное.
После морозной свежести. После воздуха невероятной прозрачности. После оглушительного безмолвия, когда полозья скрипят громче набата. После чистоты и невинности снежной пустыни, жилище оглушило, ослепило кислой вонью прогорклого жира, запахом псины от старых шкур, сырой пеленой смога. В горле запершило, со сдавленным кашлем завалился на колени и отполз в дальний угол под завывание освежительного сквозняка. Здесь едкий дым от костра не так щекотал ноздри. Упал. Отлежался. Отдышался. Тепло. Жить можно. Блохи не кусают. Нет. Кусают. Еще как кусают. С остервенением зачесался. Подумалось: «Может, самовнушение?» Титаническим усилием воли прекратил, прислушался к ощущением – кожа зудит меньше. Все. Перестало. Сел. Осмотрелся. Рядом примостился довольный Актырка. Смотрит с уважением. Наверное, сам того не зная, воспроизвел какой-то обычай, занял положенное гостю место.
Глаза привыкли к мутному полумраку: по центру уютно потрескивает небольшой костерок, напротив скрюченный силуэт старухи потрошит привезенный внуком гостинец.
- Здравствуйте, - поздоровался немного запоздало.
Бабка мрачно взглянула и не ответила.
- ……, - радостно защебетал на языке нанси Актырка.
- …., - коротко буркнула она, вытащила из тряпья почерневший от копоти котелок и выползла из жилища - в неожиданно случившуюся ночь.
- Не надо – «здравствуй». Не принято. Со мной говори – я хозяин, - гордо изрек, выпятив грудь и, казалось, увеличившись в размерах.
- Что же вы в домах не живете? – обреченно-усталый поинтересовался я.
- Зачем? – искренне, по детски наивно удивился Актырка.
- Удобно. Тепло.
- А здесь не тепло? Здесь не удобно? – обиженно спросил он.
- Удобно, – согласился я.
Тем временем старуха вернулась с котелком, полным ледяной крошки, водрузила на огонь. И замерла каменным изваянием.
- Сумаха готовить будет, - плотоядно облизнувшись, пояснил нанси.
Сумаха – зверек похожий на сурка – жирный, лохматый, с рыжей, как у морской свинки, шерстью обреченно визжал. Схваченный за шкирку сучил лапками, извивался в бесплотных попытках вырваться. Чувствовал неминуемую гибель. Старуха поднесла его к огню, немного подержала. Я зажмурился. Всплеск кипящей воды и тишина. Актырка смотрел с голодным вожделением.
Плавающая в вонючем вареве, волосатая тушка «обеда», обгадившегося перед жуткой смертью, навивала философские мысли: о бренности бытия, о неотвратимости смерти. Жил-был сумаха, мечтал, надеялся о чем-то своем, сумачьем, и...
Когда проснулся, бабушка костяной лопаткой превращала зверька в месиво мяса, костей, жира, полупереваренного содержимого желудка и выделений кишечника. Деликатес подали на немытой, свежепрокипяченной шкурке-тарелке. Аромат - слюнки текут, обильные, кислые – сейчас вырву.
- Давай заделим, - великодушно предложил я, неумело скрывая умоляющие нотки.
- Дааа, - протянул Актырка.
Старуху резанула взглядом, коротко, зло и неодобрительно.
- Нееет… Ты гость. Тебе самое вкусное, - опомнился он.
Есть распотрошенного, неаппетитного грызуна – не просто. А проделывать все это под жадным, не умеющим спрятать свою жадность взглядом – мучительно вдвойне. Горжусь собой: проглотил и похвалил, закрыв глаза, думая о вечном. Вкус лучше не описывать и не вспоминать – любителям пикантного рекомендую.
На десерт - денатурат. После такой закуски – спасение. Спирт обжег нутро. Задержав дыхание, ощутил расплавленный металл, растекающийся по желудку. Опьянение ударило сразу, неожиданно. В шалаше стало очень уютно. Жизнь прекрасна.
Актырка выл песню. Древнюю и бесконечную, как снег и ветер. За тонкими шкурами буйствовала вьюга. Завывала, била абразивным ледяным крошевом. Отступала в злобном бессилии.
- Слушай. А почему вы палатку не поставите? Продувает меньше.
- Холодно очень. Пластик ломается. Железо ломается. Шкуры, дерево долго стоит. Мать здесь жила. Мать моей матери живет. Мать матери моей матери жила. Мать матери...
- Слушай. А зачем ты в поселок ходишь? Все здесь есть...
- Водки нет, - широко улыбнувшись, просюсюкал Актырка.
Над вечными снегами завывал ветер. Снег. Ветер. Нанси пел песню. Прекрасную и древнюю, как снег и ветер. Мелодия на одной ноте набирала силу, вибрировала, растворялась в этом странном мире и поглощала все вокруг. Голос тех времен, когда человек был юн и наивен. Древний голос. Понятный. Немного позабытый. Но родной.
- Так всегда?
- Всегда.

Максим Волков