Хочу в герои

Юлий Цезарь носит не только лавровый венец на челе, но и кинжал под лопаткой.

Стоял на балконе. Любовался заходящим солнцем. Золото, размазанное на полнеба. Как кистью древнего иконописца. Думал о бессмертии. О вечности. Устремил близорукие глаза на запад, расправил сутулую спину и думал о бессмертии. С перхотью в волосах, с пломбами в зубах, с мозолями на пятках, обреченный подохнуть через полсотни лет думал о вечности. Неправильно и комично. Очень комично. Чуть не засмеялся. Но не засмеялся – не хватило цинизма. Стемнело и похолодало. Зазвенели комары. С опухшим от укусов лицом он пошел спать.
Во сне летал. Огромная стальная машина слушалась малейшего движения рук. Ее смертоносная мощь полностью подчинялась ему. Он ушел под облака и стремительно снизился. Пронесся над самой землей. Вдоль скалистого побережья серого, холодного и неуютного моря. На радаре показалась точка. Сделал разворот на левое крыло и в резком вираже устремился к цели. Корабль. Размером с авианосец. Черный металлический рубчатый гроб. Без палубных настроек. Только несколько шпилеобразных башен устремлено в небо. Его нужно уничтожить. В злобном прищуре навел указатель на цель...
- Ми-и-ша-а-а, - неприятный, пронзительный крик жены, - встава-а-й. Пора вставать. На работу опоздаешь.
- Встаю. Встаю, - пробурчал Миша. Выпал с кровати, нащупал тапки и прошлепал в ванную. «Почему люди любят одних женщин, а женятся на других?» – задал он вопрос сам себе. И тут же ответил: «Трусы. Трусы и слабаки».
Отплевался зубной пастой и, брезгливо уставившись в зеркало, попытался втянуть живот. Тщетно. «Займусь спортом, - подумал. – Завтра. Или послезавтра... Мерзость».
Он кричал во всю глотку, до боли в груди. Кричал, потрясая закованным в броню кулаком. Кричал, с трудом сдерживая разгоряченного коня. Кричал. И тысячи всадников внимали его словам: « ....мир перестал рождать героев! Мы построим новый!! Он будет юн, прекрасен и жесток. Но он будет! И герои будут!! Х-э-э-э-й!!!» Молнией вспыхнул кривой меч. Конь прыгнул, полетел. Задрожала земля. Запоздало взвыли трубы. Стальная лавина понеслась по выжженной солнцем степи. На встречу другой лавине. Удар был страшен. Его выкинуло из седла. Расплющило о землю. Ошалевший, увернулся от копыт. Встал на колено. Рубанул по оскаленной лошадиной морде. Оглушительный визг. Меч рвануло. Сзади... И темнота.
Открыл глаза. Небо скрывают тучи. Над полем клубится туман. От земли тянет сыростью. Холодно. Бьет дрожь. Попытался подняться. Тело не слушалось. Чьи-то шаги. Звон металла. Кто? Чьи?
- Ми-и-ша-а-а, - неприятный, пронзительный крик жены, - встава-а-й. Пора вставать. На работу опоздаешь.
- О, Господи. За какие грехи, Боже?! Любую жизнь, Боже! Только не эту. Любую! – чуть слышно простонал Миша.
В лифте прихватило живот. «Успеть бы до работы, - подумал он. – Не возвращаться же. Примета плохая. Вроде бы не сильно. Ой! Опять. Как больно! А вдруг аппендицит? Тьфу-тьфу. Су-у-ки... Хоть бы не онкология. Полегчало. Ой! Какая боль... ».
 Солнце стояло в зените. Толпа возбужденно гудела. Плотным кольцом обступила место казни - четыре штыря, вбитые в землю. Привязанный, распятый меж ними лежал человек. В пыльных лохмотьях из мешковины, с разбитым до неузнаваемости лицом, с кровоточащей, рваной раной на бедре. Палач, бритый наголо, загорелый детина, оправил кожаный фартук, смахнул пот и потянул из переносной жаровни клещи. С хитрыми зазубринами, на длинной рукоятке клещи, пурпурные от жара.
- Остап, рану прижги!!! Рана!! Кровью изойдет! – взревела толпа.
- И то дело... – прошептал палач. Прислонил раскаленный металл к ноге жертвы. Зашипело, зашкварчало, запахло пережаренным мясом. Пленник даже не шелохнулся.
- Зря. Зря, - тихо попенял Остап. – Люди смотрят. Людей-то порадуй. Задумался на миг. С хрустом проткнул, провернул, ухватил и дернул. Как дергают больной зуб. Сухо, оглушительно треснуло. Хлюпнуло сочно и отвратительно. Человек выгнулся дугой. Жуткий, безумный вой потонул в едином крике. Люди взвыли в экстазе. В поднятых над головой клещах было зажато окровавленное, со свисающими клочьями мяса и кожи ребро. Остап застенчиво улыбался.
- Сейчас я вырву тебе глаз. Потом окачу водой, - краем рта объяснял палач подвывающей жертве. – Потом подожду немного. Потом отщипну несколько кусочков мяса. Потом вырву другой глаз. Потом... Инструмент надо сменить.
Только двое не разделяли всеобщий восторг, хотя и стояли в первом ряду. Крепкий старик, закутанный с ног до головы в черный плащ, и безбородый юнец во всем белом.
- За что его? – спросил молодой.
- Дезертир. Первый бой. Испугался. Убежал, - усмехнулся старый.
- Зачем так? Проще убить.
- Другим неповадно будет.
Юноша вынул из отворота кушака монету и бросил в середину круга. Блеснуло золотом. Палач наклонился, поднял. Вытащил из-за пояса нож, царапнул и вопросительно посмотрел. Парень медленно провел большим пальцем по горлу. Остап кивнул и склонился над стонущим дезертиром...
- Ах, - вскрикнул Миша, просыпаясь. Приподнялся. Оттер дрожащей рукой холодный пот. Сердце испугано билось, не веря в иллюзорность сновидения, такого настоящего и яркого. Проснулась жена. Включила торшер. Посмотрела на часы.
- Еще рано. Спи. Болит что? – встревожено спросила она.
- Нет. Просто приснилось...
- Засыпай. Тебе рано вставать. Я разбужу.
Она погасила свет, в сонной, шарящей заботе обняла мужа и тут же заснула. А Миша долго не мог уснуть. Он уютно прижался к теплой жене, мягкой и широкой, и думал. Думал, как ему повезло в жизни, повезло несмотря ни на что. Думал о том, что в борще всегда есть огромный кусок мяса и вкуснейшая мозговая кость. В холодильнике - холодное пиво. В комнате - диван и телевизор. А дома – человек, который любит и ждет. Думал о разной ерунде. Думал... И уже засыпая, понял. Неожиданно для себя. Он счастлив.

Максим Волков