Предчувствие осени

Предчувствие осени
повесть

Ты, что бабочкой черной и белой,
Не по-нашему дико и смело,
И в мое залетела жилье,
Не колдуй надо мною, не делай
Горше горького сердце мое.
Тарковский

Весной, когда снег черными пятнами чернил лежит на земле, просыпающейся так, как просыпается днем мужчина, живущий в какой-нибудь однокомнатной квартире в северном районе города, после вполне удачного (для него) вечера у очень близких друзей, отмечавших долгожданное новоселье, и воздух полон запахом гниющих листьев, оказавшихся под внушительным слоем снега на долгие зимние месяцы, на площади возле красивейшего фонтана, установленного парпу веков назад по указу какого-то известного и уважаемого историей императора, появлялись (это слово здесь неуместно, но внезапность события заставляет меня употребить его) розы, поражающие своей вечной свежестью и романтичной прозрачностью каждого, кто проводил свободное время, исследуя неизвестные уголки, казалось бы, знакомого с детства, большого, сурового города, который, почему-то заставляет уставшее воображение возвращаться на длинные прямые улицы, на мосты с причудливыми узорами на чугунных решетках, напоминающих мистическую цепь на дубе у лукоморья, по которой и днем, и ночью гуляет ученый кот (не Бегемот ли?), к дворцам, хранящим верность своим капиталистическим хозяевам, ушедшим в небытие в эпоху первых железных дорог, изысканности архитектуры и поразительной невинности всего русского народа, имеющего в своей душе все возможности для хорошей жизни. Розы цветут все лето и осыпаются в сентябре, когда даже младенец получает божественную силу, способную помочь выжить среди слепого дождя, напоминающего своими очертаниями стойную небесную женщину, воскресшую после страшной смерти на осиновом кресте любви.

Обычно, в такие минуты хочется подойти к окну и взглянуть на кирпичную стену соседнего дома: осенью, когда исчезают розы (столь же внезапно, как и появляются), красный цвет превращается в бордовый, трава во дворе становится черно-зеленой от дождей, а потом - желтой, небо - серым, и любовь растворяется в грязных лужах, как купленный в аптеке спирт - в стакане с водой. На подоконнике покоятся глиняные (теперь - все чаще пластмассовые) цветочные горшки с геранями, фиалками и другими неизвестными растениями, посаженными прабабушкой в эпоху великого перелома советской истории. Осень приносит одиночество, светлое, но тоскливое, как расставание со школой, когда понимаешь, что детство уходит безвозвратно, что юность неуловима как комар, влетевший в квадратную комнату в летней полутьме и усевшийся на потолок в самом темном месте, чтобы взлететь сразу же после того, как в комнате вспыхнет свет, что будущее пугает и притягивает к себе так же, как молодого мужчину пугает и притягивает скорое рождение ребенка. Осень - это головокружение от невыносимой легкости бытия, лежащей на сердце, как ни странно, тяжким свинцовым камнем, бесконечная гладь неба, наполненная зелеными, желтыми и красными плачущими облаками, похожими на разноцветное одеяло, под которым в сентябре засыпает земля. Я встаю у окна и разглядываю стены, как разглядывал их какой-то поэт, который жил в этой квартире много лет назад, когда на другом краю города, в одной из коммуналок прабабушка сажала в горшки герани и фиалки, попавшие чудесным образом (на самом деле, их привезла сюда моя мама) на мое окно.

Тоска окутывает сердце, и хочется плакать, как плакала, наверное, девочка, которую одноклассники заперли в школьной кладовке, чтобы она не учавствовала в их празднике; тоска невыносима, особенно в городе с каменным телом, привлекающим чужие руки, как стройная молодая березка притягивает к себе ветви дубов, растущих возле старой сельской дороги, которая всплывает в моей памяти одновременно с мелодиями из черно-белых фильмов и лицами со старых пожелтевших фотографий, сделанных аппаратами советского производства.

Иногда мне хочется, подобно Родиону, выглянуть в окно и увидеть зеленоватые ветви весенних берез, по которым стекает сладковатый живительный сок; гулять по березовым рощам, когда они окутаны утренним туманом, и на редкой бирюзовой траве лежат тяжелые капли росы, похожие на ртуть; плыть в перистой дымке облаков... Когда-то он вглядывался в потолок темной квадратной комнаты с синими обоями, напоминавшими морские волны; дождь не желал прекращаться и хлестал узкие листья ивы, пригнувшейся к самому окну. Родиону нездоровилось: осень всегда давила на него, заставляла вспоминать прошлое и мучиться от осознавания ошибок. Он думал о весне, желал весну, которая воплощалась в чертах Маргариты - молодой независимой женщины-реки, наполненной тугим ожиданием счастья и легкостью раскрепощенности, женщины, чье лицо было для него символом свободы, обретенной в любви, символом бесконечности бытия и божественной сущности мира. Я часто вижу во сне его глаза, полные страдания и нежности, которыми он созерцал изменяющуюся день ото дня линию горизонта...

Тоска окутывает сердце, и мир теряет краски, становясь серым и безчувственным, каким бывает город зимой, когда над ним висит пепельно-белое небо, с которого падают тяжелые хлопья снега, обращающиеся в воду от соприкосновения с теплой человеческой рукой, чаще всего - детсткой... Много лет назад я гулял в парке с папой, который возил меня на санках по прямым аллеям, окруженным высокими серебряными деревьями-великанами. Было морозно, снег скрипел, искрился, как глаза Маргариты, проникал в варежки и в рукава куртки, залезал в ботинки, отчего ногам было невыносимо сыро. Иногда я гулял вместе с Родионом. Мы играли в снежки, падали в сугробы, радовались детству, которое кончилось так же неожиданно, как и началось. И когда это произошло, на меня упала тоска, какая бывает осенью.

В одном из своих романов Милан Кундера сравнил современный мир с концентрационным лагерем, из которого почти невозможно вырваться по собственному желанию, видимо потому, что он - внутри нас. В тюрьме не различаешь ни дней недели, ни времен года - все однообразно как поздней осенью, когда приходишь домой и включаешь свет в гостиной, наполненной пылью и черным песком, и от этого контраста (соединения света и грязи) на душе становится тяжело, прямая жизни превращается в кольцо, и желтые мимозы в комнате Маргариты обретают неуловимый тусклый цвет. Все однообразно и статично. Тюрьма меняет людей в худшую сторону, наполняя их духовную пустоту красным смехом судьбы и ненависти, соединявшимся в сознании Родиона с Анатэмой. Мир превращается в концлагерь, и потому перед нами встает проблема выживания в нем человека. Я смотрю из окна нас тену соседнего дома и понимаю, что этот вопрос никогда не найдет достойного ответа; в такие минуты я чувствую осень, а она, наверняка, чувствует мое присутствие в себе, мы соединяемся в одно целое и находим покой друг в друге. Во сне я иногда сам становлюсь осенью - дождливой уставшей женщиной, готовящейся к смерти в тюрьме собственного духа. Жизнь отнюдь не противоположность смерти, а ее начало, ритуал ожидания, авантюрное жертвоприношение себя дьяволу.

Осенью кто-то начинает новую жизнь, кто-то теряет навсегда старую, но большинство людей продолжают жить, не задумываясь о том, что солнце светит каждому и чтобы его увидеть, надо всего лишь поднять голову и присмотреться. Родион любил тонуть в теплом море неба, разрываясь на части от переполнявшего его весеннего счастья любви, покидавшего город к началу сентября. Старость - это когда человек начинает зависеть от времени. Осенью появляется желание вспомнить весь прошедший год, погрузиться в водоворот фантазий и эмоций, пережитых в какой-то момент существования, почувствовать заново и любовь, и ненависть. Тогда наступает старость. Мы начинаем принадлежать времени, хотим мы того или нет. Седина - это воплощение памяти. Чем чаще мы вспоминаем прожитые годы, тем отчетливее понимаем, что они не вернуться и тем крепче соединяем себя со временем - и стареем.

А когда-то много лет назад Родион убил топором старуху-процентщицу и ее сестру (по-моему, ее звали Лизаветой). Странно, что это случилось погожим летним днем: осень куда более жестока и строга, и поэтому осеннее убийство и осенняя казнь романтичны и пронзительны, независимо от никому не нужных деталей. Я часто размышляю об этой истории. Она заставляет меня верить в реальность и отказываться от мифов. Осень - это реальность, а значит, - миф. Действительность неотделима от обмана, как белое от черного, как вода от земли, как добро от зла, как любовь от ненависти. Когда-то Родион гулял по Петербургу, думал о справедливости, о праве на убийство (фактически - на несогласие с Богом), о Наполеоне и Магомете (не странно ли это сочетание?), о жертвенности и бедности; он бродил по Сенной, заглядывая в кабаки и страдая от болезни собственного воспаленного разума. Для Родиона символом зла были старуха и, как мне кажется, столичное лето, пропитанное золотой пылью, дымом от горящих болот и желтым цветом. Желтый цвет - стержень всего его преступления: лето, обои в квартире у старухи, солнечные блики заката; он разошелся с человечеством, отвергнув нравственные принципы и традиции. Это, однако, слишком эгоистичный поступок, как, впрочем, и самоубийство. Преступление - это вызов Богу, обреченный на неудачу и страшные муки совести.

Смог бы Родион совершить то, что он совершил, если бы его сопровождала осень? Конечно, нет. Он бы начал слабеть, а слабость - причина любви (и одновременно ее главное следствие). Любовь бы вытеснила смерть, и небо стало бы ярким, а земля - живой. Осенью кто-то начинает новую жизнь, не зная о том, что не сущестывует ни новых, ни старых жизней. Осень - праздник оскорбленной тоски...

Осенью я начинаю понимать жизнь, видеть ее такой, какая она есть со всеми достоинствами и недостатками. Когда я летом шел вместе с Маргаритой и Родионом по аллее городского парка, я увидел дуб. Он имел густую зеленую листву, тяжелую свинцовую крону и длинные черные корни, уходящие глубоко в землю. Осень сделала из него немощного старика, и к ноябрю дуб потерял всю свою красоту. Красота - величайшее воплощение Творца.

Розы, распустившиеся весной на городских бульварах, были похожи на капли крови, и возникало ощущение тайного обмана: розы - эмблема любви, кровь - признак смерти - как они могут соединиться? Ко мне все чаще приходит мысль, что человек жив потому, что его тело - тюрьма; стоит только выпустить из тела душу и оно умрет, как если из тюрьмы сбежит преступник, то решетка теряет свой смысл и становится обреченной на разрушение. Темно-красные лепестки цветов придают окружающим их вещам умиротворение и спокойствие, какое бывает у меня, когда я брожу по улицам моего района в поисках бытовых деталей, способных увлечь художника и заставить его вспомнить свои юношеские увлечения, свое детство: булочную, где бабушка каждое утро покупала городской батон; карусель, рядом с которой играла девочка в желтом сарафане; пустырь около дома и другие, менее значимые, но столь же необходимые памяти отрывки, образы, очертания, без которых каждый из нас лишается прошлого, но вместе с которыми начинает стареть. Розы распускаются каждый год на одних и тех же бульварах, где бы я ни находился в то время. Они украшают город к майским праздникам и создают из кусочков разбитых человеческих судеб новую, светлую, весеннюю жизнь, которая, проникая в сердце, заставляет улыбнуться и поверить в то, что только ты знаешь, куда приходят умирать слоны. Иногда Родион вспоминает, как он дарил розы своей первой учительнице Марине Ивановне и как она была растрогана этим подарком, даже несмотря на то, что ее ученик был известен всей стране как жестокий убийца-философ, возомнивший себя великим человеком.

Тоска окутывает сердце невыносимой легкостью бытия. Я смотрю из окна на стену соседнего дома, на которой появился мох, и понимаю, что скоро придет осень и город наполнится суровой тяжестью черной воды, заключенной между высоких страшных берегов; по этой воде будут путешествовать разноцветные кленовые листья - зеленые, красные и желтые, как мимозы Маргариты, с которой я встретился несколько недель назад на Чеховской площади. Она была одета в строгое черное платье и модное пальто и держала в изысканных руках букет ярких цветов, выделявший ее из толпы. Мы познакомились и с тех пор часто виделись в гостях, на больших важных мероприятиях, проводимых городским министерством культуры, в центральном парке, по которому она, как и я, любила гулять по вечерам, когда солнце, нырнувшее в пустоту горизонта, перестает нагревать черную землю и золотой песок, воздух пустеет, становится прохладно и комары, весь день скрывавшиеся с тени кустов черники, с пронзительным писком кружатся вдоль аллей, выбирая жертву среди прохожих, медленно бредущих по парку в неизвестном направлении и с непонятной даже им самим целью.

Однажды осенью, когда я шел по парку, начался дождь. Зонта я с собой не взял, укрыться было негде, поэтому я решил не останавливаться, а идти домой. Ветра не было; шум дождя наполнял собой воздух, прибивая к земле последнюю летнюю пыль. Я почувствовал себя счастливым. Вокруг меня были полуобнаженные деревья, выставившие на показ свои кривые и, очень часто, больные ветви, склоненные к самой земле. Сейчас мне вспомнились деревенские лошади, спокойно стоявшие под каплями дождя, потому что им (так мне объяснила бабушка) было приятно от прикосновения к их грязному телу озорной небесной воды. Почему людям не нравится дождь? Наверное, потому что они его не замечают, и это простительно. Чего стоят миллиарды капель в сравнении с кроссвордом в никудышной желчной газете, с покупкой очередной пары туфель на высоком, тонком каблуке или с потерей девственности? Мы не видим дождя, и потому на нас остается грязь - ее некому смывать...

А ведь когда-то мальчишки мечтали стать космонавтами или путешественниками. Им хотелось найти что-то новое в этом мире, стереть белые пятна с глобуса и с космических карт, быть смелыми, как бойцы Красной Армии в советских фильмах, и сильными, чтобы не посрамить родную страну и родной город. Теперь мечтать не модно, и мы погружаемся в быт, не желая видеть даже самих себя. Недавно я застал Родиона неподвижно лежащим на тахте. Он держал в руке фотографию Маргариты и разглядывал ее, будто пытаясь найти какие-то новые черты или новый смысл. Родион выглядел больным и встревоженным, как перед злополучным убийством, о котором он очень сожалел. Не знаю, о чем он думал в тот момент... Возможно, в глубоких глазах Маргариты Родиону видилась весна - прекрасная дама, которую я вижу во сне...

Когда в конце октября 1917 года Россия превратилась в страну советов и мужчина в галстуке в горошек заменил отмененного библейского Бога, многие люди приняли решение отправиться на поиски новой Родины, отнятой большевиками и изнасилованной нищими рабочими, получившими из рук выдающихся экономистов своего времени всю полноту власти. В Лондоне и в Париже осень была другой. Она представляется мне морщинистой женщиной, объевшейся круассанов и уставшей от любви, которой занималась большую часть жизни. Европейская природа скудна и стара - там останавливается движение, а значит, иссякает жизнь. Русская осень же подобна экстравагантной дворянке, купившей новое разноцветное платье и щеголяющей в ней по прямым улицам города, покрывшимся холодной черной грязью, какая была на русских дорогах шестьдесят лет назад, когда миллионы советских людей маршировали от Сталинграда до Берлина, стреляя по немецким солдатам и офицерам, которые были такими же людьми как те, кто неистово поклонялся Ленину и верил в гуманизм большевиков.

А ведь когда-то... Когда-то я лежал в прямоугольной детской кроватке и ничего не знал ни о Родионе, ни о Маргарите, ни о социалистах, ни о героях войны, ни о путешествии Афанасия Никитина, ни о Кортасаре, ни о многом другом, что принято считать основой нашей цивилизации, ее ядром и платформой. Я боялся врача - маленькой доброй женщины, приходившей к нам домой, если я себя плохо чувствовал. Мама кормила меня кашей, которую я ненавидел (обычная детская реакция), супом, котлетами (их я ковырял вилкой, а потом бросал за холодильник) и другой вкусной ерундой. Символом детства для меня была бабушка, игравшая со мной в шашки, в карты и в "города". С ней я гулял в парке, находившемся через дорогу от нашего дома. Парк мне нравился всегда. Зимой он напоминал сказочное королевство, покрытое ярким снегом, весной пробуждал уставшее воображение, летом наполнял воздух бирюзовым цветом. Осенью...

Осенью меняется весь мир, приобретая уютную дисгармонию между бесцветным небом и радугой земли. Тоска окутывает сердце, и я начинаю верить в Родиона и в Маргариту, забывая, что они существуют только в сознании писателя, который думал о них так же как я, и на страницах книг, пахнущих типографской краской. Обычно в такие минуты я подхожу к окну и смотрю на стену соседнего дома, который был снесен в эпоху первых железных дорог и конструктивизма. Я начинаю чувствовать осень, становляюсь с ней одним целым и дышу. Дышу сырым сентябрьским воздухом, которым дышат все, кто начинает осенью новую жизнь. Я предчувствую счастье и радуюсь ему. Жди меня, Осень. Я иду...

2 - 20 мая 2006, Санкт-Петербург.