Возвращение в синее лето

Возвращение в синее лето


Он был половиной чего-то. Сильной, красивой и даровитой половиной
чего-то, что, возможно, было еще сильнее, крупнее и красивее его. Итак,
он был волшебной половиной чего-то величественного и непостижимого.
А она была совершенным целым. Небольшим, неопределившимся, не
очень сильным или гармоничным целым, но целым.
Милорад Павич

Было жарко. Невыносимо жарко. В кабаке, находившемся на углу 1-ой и 2-ой улиц, постоянно гремела входная дверь: уставшие от тяжелой работы на небе загорелые мужчины хотели отдохнуть в прохладе и выпить хотя бы по одной кружке густого янтарного пива. На черный асфальт падали первые лучи заходящего солнца, слепящего своей желтизной пойманных Макаром муравьедов. Стены кабака были обклеены белыми обоями, покрытыми копотью от старой большой плиты, возле которой все время вертелась толстая рябая Агафья, переставляя пустые алюминиевые кастрюли и сковородки. За столиками сидели утомленные рабочие, вернувшиеся из шахты первого облака; фермеры, приехавшие в город на своих серебряных лошадях; странники, пришедшие в Белоград из соседних деревень, построенных руками сибирских заключенных пару веков назад. Они громко разговаривали, выпивали и смотрели на снующих между столами официанток в синих передниках и оранжевых фартуках, забрызганных жиром и ликерами. В углу, возле старой деревянной лестницы, стояло пианино, оставшееся еще от царских времен. Каждый вечер за него садился дон Хуан и начинал играть какие-то произведения Бетховена, которые он разучивал тридцать лет назад, обучаясь в музыкальной школе. Постепенно кабак пустел. Мужчины, докурив последнюю сигару и обменявшись рукопожатиями со всеми знакомыми и незнакомыми посетителями, выходили на улицу, освещенную фонарями, и медленно бреди домой.

Работа на небесных шахтах была тяжелой. Утром рабочие поднимались по лестнице на нижние облака и расходились по бригадам. Макар обычно пристраивался в конце очереди и потому отправлялся в Лог ловить муравьедов. Это считалось самой грязной работой. Соглашались на нее только конченые люди, потерявшие веру в синее лето и уже ни на что не надеявшиеся. Они брали с собой из города специальные сети, рааставляли их на обозначенных в правительственном плане полянах, разжигали в своих глазах яркие костры тоски, дым от которых заставлял муравьедов выглядывать из своих норок и выбегать на поляну, и закрывали сети, когда в них запутывались пойманные животные. В середине дня раздавался мощный гудок - начинался обеденный перерыв. Сотни рабочих шли по облакам в главный барак, где им давали глиняную тарелку с похлебкой из крапивы, пластилиновый стакан с компотом из сухофруктов и ананасовую котлету. Пообедав, мужчины возвращались на шахты и поляны и трудились там вплоть до вечернего гудка, означавшего конец работы.

Небо было обклеено красными плакатами, озображавшими восход солнца на целине. Плакаты эти рисовал некто Грязный - какой-то партийный художник, считавшийся талантливым и перспективным. Молодые люди Белограда стояли в очереди, чтобы записаться на занятия литературной студии, названной в честь сомнительного сказочного героя. В подобных очередях Макар встречал молодых бардесс, одетых в длинные черные пальто; курящих юношей с задумчивым взглядом и цепями на джинсах; учительниц литературы, уверенных в правдивости учебников и критических статей. По телевизору целыми днями транслировали авангардный балет - голых женщин в белых платьях, летающих по изумрудной сцене театра, и выпуски новостей, в которых показывали красные фиалки и чемоданы новых эмигрантов.

Каждый из нас мечтает вернуться в детство, которое уже навсегда утрачено, т.е. мечтает вернуть несуществующее (это равносильно формуле из сказок: "Иди туда - не знаю куда..."). Это и есть наивная вера в синее лето - в то время, когда деревья казались большими, а белый гриб, растущий у сосны в крапиве, - опасным. Городам, впрочем, тоже свойственно стареть.

Макар действительно был половиной чего-то, и его работа на небе заставляла его остарее почувствоать свое непреодолимое одиночество. В кабаке всегда было очень шумно и людно. Агафья звенела посудой, ругаясь с пьяными свиноподобными мужчинами, играющими в карты прямо за стойкой бара; дон Хуан бил по клавишам пианино, напевая старинные мелодии и рассказывая новым посетителям историю своей жизни. Скрипели двери, шумел дождь - все это создавало ощущение гигантского адского котла, в котором изначально нет места свету. Ницше ненавидел обывательщину больше, чем грех, и, наверное, был прав, потому что пошлые взгляды на мир заставляют людей идти по пути ложного неправильного поведения.

Мечта о синем лете - единственное, что остается человеку, когда небо превращается в землю и на нем строят шахты и ловят муравьедов. Известно, что каждый из нас - сон другого человека, которым мы становимся. когда сами засыпаем в синей роще, наполненной запахом смолы и орешника. Лето - символ расцвета, кульминации жизненного пути, после которого наступает пора увядания - осень. Как справедливо сказано в Чжуан-цзы, если бы у человека не было собственного "я", то не надо было делать выбор. У нас есть "я" - и мы можем выбирать между синем летом и красной осенью, между красотой и отверженным миром (что, в сущности, одно и то же), между ненавистью и оскорбленной любовью...

Когда-нибудь распахнутся ворота Ада и белая река будет течь от памяти к добру, и это заставит Макара хотя бы на минуту усомниться в абсурдности всего происходящего вокруг. Рябая Агафья никогда не прекратит греметь хрустальными кувшинами с живой водой, и дон Хуан навечно окаменеет, превратившись в какую-нибудь звонкую ноту (например, соль-диез) и заговорит про свое путешествие в Истклан... Когда-нибудь произойдет что-то такое, что заставит мир измениться в какую-либо сторону - к добру или к злу; дом, стоящий на холме возле грунтовой дороги, приобретет новые осязаемые формы, и счастье наполнится необычными оттенками. Вернуться в синее лето значит вернуться к мечте, к оставленной в детстве иллюзии о светлом будущем в ту секунду когда дождь будет отмывать грязь с рубероида крыш сельских домов и с кирпичей белоградских церквей, утонувших в мертвых кустах шиповника.

Любой литературный герой - всего лишь тень автора, падающая на бумагу от яркого света эпохи, но даже несмотря на то, что Макар - выдумка своего времени, которому свойственно конструировать новые реальности и пространства, пронизывающие наше бытие, он - главная фигура нашего повествования, не имеющего ни начала, ни конца, ни определенной сюжетной линии, хотя впрочем, их и не может быть: ведь вещи появляются только тогда, когда становятся известны их имена, а искусство не имеет имени, и потому - непознаваемо и бесконечно, как нарисованное акварелью небо.

В Белоград вошла осень. Она окрасила город в пестрые цвета рассвета, заразила качели тихим и спокойным скрипом, покрыла белые скамейки кленовыми листьями и напоила асфальт дождевой водой. Макар не придал этому никакого значения. Муравьеды, за которыми он охотился на небесах, стали менее осторожными и все чаще попадались в установленные белоградскими рабочими ловушки. Денег стали платить больше, и Макар, усомнившийся было в истинности мира, решил не думать о гармониях и грибах. С каждым днем он становился ответственее, пунктуальнее и расторопнее, получая все больше удовольствие от жизни. Этому способствовали вечера, проведенные в кабаке, рядом с искусственными цветами в пластмассовых стаканчиках из-под канцелярских принадлежностей, рядом с искусственными людьми, зачатыми в полутьме коммуналок при помощи теории марксизма-ленинизма, рядом с сатанинской музыкой грохочущей посуды.

Медленно двигалось время колокольчиков - время бескорыстной любви и бесконечной свободы от чужих мнений. Макару на миг показалось, что в небе летает чудная птица с длинными крыльями, а в реке плавает огромная, добрая рыба. Он медленно поднялся на древнюю крепостную стену и посмотрел на растворившееся в дымке солнце. Воздух наполнился ароматом цветущей акации и сирени, снег покрыл землю, а клены стали похожими на пожар сердца. Небо соединилось с водой, и мир стал абсолютно синим.

19 - 26 мая 2006. Санкт-Петербург.