Невероятные истории. Ю. Коллега

Невероятные истории. Ю. Коллега

 Сидели, выпивали. Наступил момент первого опьянения. «Торкнуло. Сразу легче жить», - зашумело в голову. И только что выпили, и, закусив, приту-шили голод, и вроде опять наливать ещё не пора, да уже и так хорошо-хорошо. Вот он – покой, после предпьяночной подготовительной суеты. А впереди свободный вечер, и рядом – сплошь хорошие люди и сейчас – инте-ресный разговор. Но ещё пока каждый сам по себе, ещё даже не вместе. Сей-час, сейчас всех объединит общая тема. Это уже потом, выпив ещё не раз, ра-зобьются на группы, на пары. Будут по-русски спорить, утопая в мелочах, за-бывая, о чём говорили, на ходу меняя темы, вкладывая свой собственный смысл в каждое слово, не стыкуясь в определениях и руководствоваться только симпатией или антипатией к оппоненту.

Будет шум и гвалт. А пока – тишина.
-
- Ты где потерял свой палец? - спросил кто-то добродушного здоровяка Гошу-бульдозериста.

 «Вот оно, началось, - сразу мелькнуло в голове, - сейчас, наверное, будет ин-тересно».

Гоша покрутил култышкой мизинца с отсутствующими двумя фалангами, махнул этой же лапищей и сказал, щурясь от дыма своей сигареты:
-
- Это я сам попросил врачей, чтобы мне отрезали.
-
- Ты был в своём уме? – это Пашка.
-
- В своём, в своём, не в твоём же, - Гоша затянулся.

Сигарета в его руке выглядела не больше спички в нормальной ладони.
-
- Как это – «сам попросил»? Болел он что ли?
-
- Да нет, он не болел… уже. Это глаз из-за него болел.

Гоша взял театральную паузу. Он понимал недоумение окружающих, видимо не раз рассказывал эту историю, поэтому, продолжил, лишь точно выждав время:
-
- Дал я однажды в морду одному придурку и об его зуб перебил себе, видимо, какую-то сухожилию на мизинце. К врачам, конечно, не по-шёл. Что из-за мизинца… Болел он долго, а когда зажил, то оказалось, что не разгибается полностью – только на девяносто градусов. В об-щем-то, всё нормально: в кулак сжимался, лопату или там топор нор-мально держал. И в сексе сильно не мешал. Всё бы хорошо, если бы не одна мелочь.

Гоша опять взял паузу: нашёл себе дело - затянулся последний раз и, не спе-ша, загасил окурок.
-
- Набираю воду в ладони, чтобы лицо умыть, а забываю, что этот гад торчит перпендикулярно вверх. И каждый раз попадаю им в глаз.

Глядя на удручённую физиономию этого здоровяка, невозможно было сдер-жаться от смеха. Поэтому грянул дружный хохот. Именно на это Гоша и рас-считывал.

Со вздохом, он закончил свой печальный рассказ:
-
- Промаялся я месяца два, ну и пошёл в поликлинику сдаваться…, пока глаза не лишился. В городе может быть, что и сделали бы…, а у нас от-резали - и делу конец. Вот так.

Все были ещё относительно трезвые. Я выросший в пьющей семье, в дет-стве вообще думал, что трезвый – это слегка выпивший человек. Этакая мера опьянения. Так вот, все были трезвые. Поэтому никто, даже Паша-полудурок, не выскочил, скомкав впечатление, со своим «это что, а вот у меня был случай…».

Молча выпили ещё по одной.

Забирает… Хорошо…
-
- Мизинца нет – это можно жить, а у меня отец с заключения вернулся, вообще без пальцев – отморозил.
-
- За что посадили?
-
- А ты не знаешь, за что раньше сажали? – сбоку прогудел Гоша.
-
- Нет, тут дело другое. Мой отец говорил, поделом его жизнь носом ткнула.
-
- Что случилось-то?
-
- Никогда я это не рассказывал, да ладно уж. Всё давно быльём поросло. А моего отца, вон, Гоша знал. Он, отец мой, по сравнению с нами все-ми - вообще святой. Правильный он был мужик. Если и сглупил в мо-лодости, то всей своей жизнью оправдался. Крючками своими и ел и пил и нужду справлял. И больше здоровых вкалывал, до самой смерти. Нас с сестрой поднял. Когда помер – таким маленьким оказался, смот-реть не на что… а крепости – на десятерых. Сейчас таких людей нет... Ладно, давай выпьем.

Выпили поспешно, без должного значения. Ну что за жизнь, ведь всё же есть для счастья, а покоя нет. Суета одна. Эх…

Никто ничего не говорил – все ждали.

 - В войну он здесь служил, в Приморье. Повезло. Мост на железной доро-ге охранял. Объект особый. Все знали – война с Японией неизбежна. Но пока тихо – живи да радуйся. И голодно и холодно, да всё же не под пуля-ми. А тут случилось наводнение – вода под самое полотно подошла. Чуд-но, говорил отец, - с одного бока полотна вода рельсов касается, а с друго-го – обычная река течёт внизу. Насыпь дорожная как дамба воду держит. Только под мостом гул стоит – кричать приходиться. Мост едва-едва справлялся воду пропускать. Отец мой как раз со своим земляком на посту стоял. Сошлись вместе около моста, смотрят на всё это. Красиво, но страшно. Стихия. Ни людей, никого.

Солдатская жизнь – особая жизнь. Утром пайку съел – день прошёл. Здо-ровые мужики, а ни планов своих – за тебя думают, ни дел собственных – делаешь, что тебе говорят и всё. И занят целый день, но вроде бы как бег на месте. Нет плодов твоего собственного труда! Жизнь как будто стоит. А на посту так и вообще скука. Для человека это состояние противоесте-ственно, хотя… некоторым нравится…

Наверное, одурев от всего этого, земляк моего отца возьми да и прочерти сапогом канавку для воды поперёк полотна от края до края. Как раз между собой и отцом. Чтоб хоть чем-то заняться. Да и интересно – вода тонкой струйкой побежала, увлекая песочек. Весело! Стоят они с двух сторон, смотрят. Вот уже и камешки прихватывает. Дальше – больше.

Не успели они и глазом моргнуть – уже ручей бойкий бежит под рельса-ми. Кинулись они засыпать его, да не тут-то было. Не прошло и получаса, как они оказались на разных берегах бушующей стихии. Насыпь смыло вместе с рельсами в одночасье, как будто её и не было! Река новый путь нашла. Катастрофа! Забегали все как тараканы, но пока паводок не спал, ничего сделать было нельзя.

 Конечно, их арестовали. Началось следствие. Им бы молчать. Стихия, она и есть стихия. И без них бы вода дырку нашла. Но отец возьми да и рас-скажи всё, как было. Ну не мог он иначе, я же говорю – он всю жизнь та-кой… Эх…

 Результат плачевный: земляку - расстрел за диверсию, отцу – двадцать пять лет, четвертак, за то, что, находясь на посту, не предотвратил. Вот так…

Вернулся он уже после Сталина и всю жизнь каялся. Ведь каждый же день видел и мать того и сестёр… Теперь уж все померли. Теперь уж я внуков да правнуков его вижу и… не по себе мне.

Скажу я вам, что нет никакого ада. Тут, на земле ад. Сами себе устраива-ем...
-
- Да ладно тебе… Какой ад? Не гневи Бога - хорошо сидим. Сейчас ещё выпьем и споём. Есть такие песни – душу наизнанку.



Выпили ещё. С душой. По полной, но…не берёт…

Действительно, что наша жизнь? И хорошо тебе и плохо, и всё это - одно-временно. Одновременно!
-
- Малец, сбреши что-нибудь – развей тоску.
-
- Ну вот, сразу сбреши…, когда я брехал? – Вовка Мальцев вытаращил честные глаза.
-
- А ты расскажи, как ты в командировке был, в Новосибирске.
-
- Расскажи, расскажи, потом споём. Ещё успеем.
-
- Да в какой командировке? Я тогда за «Авангард» играл с «Зарёй» ново-сибирской. Если бы с нами наш Боря поехал…, а так, без него, нам на ворота некого было ставить…
-
- Да ладно, не отвлекайся! Ты расскажи, как ты от бабы сбежал.
-
- От бабы? Да, сбежал. А ты бы не сбежал? Неудобно. Ведь я же...
-
- Да ты с начала, с начала…
-
- Ну…, после игры всей командой завалили в ресторан, с горя. Там я её и снял. Баба была…! Мы чуть было прямо в такси… это… На дачу она меня везла, а до неё километров пятьдесят. Приехали. Дача… Я таких до этого не видел. Какого-то Академгородка. Охраняемая. А внутри…, не поверите, обстановка… На полу огромная шкура белого медведя! Одно только меня смутило – собака огромная в дальнем углу, целая лошадь! Дог! Смотрит на меня, не моргая. Учёная, сразу видно. А я со-бак с детства боюсь. Вон смотрите, - Малец задрал рукав, показав всем старый шрам от рваной раны, - это меня в детстве собака погрызла. Ес-ли бы не это, из меня такой вратарь бы получился!.. А так … защитник.

Все оценили по достоинству, действительно – шрам знатный. Паша-полудурок даже потрогал.

Выпили ещё, чтобы этот ужас перед глазами не стоял. Но, похоже, уже вышли на финишную прямую: пей, не пей – всё одно.
-
- Собаки, скажу я вам, страшно не любят, когда на них смотрят. Ну, я боком, боком, сел в кресло спиной к ней и затих. А эта… говорит: «Ты посиди тут, а я надеру зелени» и слиняла. А мне в туалет захотелось, сил нет,… шампанское чёртово… А её нет и нет. Собака же без хозяй-ки меня не выпустит, она же дрессированная. Что делать? Вот дела! Вертелся, вертелся я как уж на сковороде, и пришла мне в голову идея – свалю-ка я всё на собаку. Пусть лучше моя совесть лопнет, чем моче-вой пузырь. Как есть с кресла, исхитрился, разбрызгал по медведю, а тут и хозяйка. Разулась и по шкуре этой – ко мне. «О, - говорит, - раз-лил что-то?» «Ага, - говорю, - разлил… Собака твоя бегала, бегала, ну и… Что я мог сделать?» А она на меня смотрит, улыбается: «Собака, говоришь? А ты посмотри, что это за собака!»

Я посмотрел внимательно – а это… чучело!!!



Ха-ха-ха. Хи-хи-хи. Паша-полудурок даже упал на пол. Хо-хо-хо. У Гоши слёзы на глазах: «Чу…чу... чу-чи-ло… Ну, ты… попал…Убежишь тут… Действительно…»

Вот дела! Только что сидели, носы повесив, а тут уже умирают со смеху. «Я балдею с этих русских»

Паша пристаёт к Малому: «Скажи, - мол, - что выдумал всё, признайся, я те-бе бутылку поставлю завтра. При всех обещаю. Ты меня знаешь…Две!». Ма-лец, хоть и большой любитель выпить, не соглашается: «Что выдумал, выду-мал… Ничего не выдумал. А бутылку всё равно тащи…Две…». Сбоку слыш-но: «А я бы собаки не испугался… Меня знаешь, сколько раз они кусали, а я всё равно их не боюсь…».

Кто-то уже затянул песню: «Больно мне, больно…». Гоша смачно врезал рюмашку, но о закуске заранее не побеспокоился, сейчас нависнув над сто-лом ловит вилкой маленький маринованный грибочек, а тот ускользает по тарелке… У Гоши рожа умильная, полные губы бантиком. Глядя на него, то-же хочется выпить… Кто-то, что-то кричит…, а: «Драку не заказывали…». «Больно мне, больно… Умирает любовь…».

Короче – конец света!

Так началась когда-то моя месячная командировка в деревню на строитель-ство птичника.