Божий промысел

 (Рассказ-фантасмагория)

 - Бог… Бог, ты зачем себя разделил?

Бог сидел напротив друг друга, глядя сам на себя изучающе, вниматель-ными и всё понимающими глазами.

 - Себя?

Наступила первая в этой бездне пауза, ибо до слова «Бог» было безмол-вие, но теперь уже были слова, и, значит, были и паузы.

 Они могли и не разговаривать, они и так прекрасно понимали друг дру-га, но разговаривать оказалось удобнее.

 - Почему ты сказал «ты себя»? Правильнее было спросить «Зачем мы разделились?».

 - «Мы разделились» тоже странно звучит. Мы не разделялись.

 - Но «Зачем я разделился?» тоже как-то…

Сколько миллисекунд или веков пролетало между фразами? Кто знает?

 - Интересно было бы поглядеть на нас со стороны?

 - Некому смотреть.

 - А давай …

Они улыбнулись, сразу поняв друг друга.

 - Нет, трое – это уже базар.

 - Ты сказал базар?

 - Да, я сказал базар. Пусть это называется словом «базар».

И опять после паузы:

 - Наш образ – это только иллюзия. Третий бы ничего не увидел.

 - Но ты же видишь меня?

 - Это мне только кажется.

 - Ты идеалист.

 - А ты что, материалист?

 - Ну, давай материально утвердимся.

 - Не надо. Сразу появится куча проблем.

 - Да.

Опять наступила долгая пауза.

 - Получается, что ты… мы… я только что придумал речь.

 - Да... И это хорошо.

 - Скажи мне, что будет дальше?

 - Не знаю. Видишь ли, я хочу создать Любовь.

 - Любовь? Это будет прекрасно!

 - Но она же будет страдать.

 - Да.

 - Как же быть?

 - Не знаю. Всякая мысль реализуется, а не думать нельзя, ты же пони-маешь.

 - Ладно. Но тогда нужны носители и хранители Любви.

 Несмотря на то, что кафе было просторным (это было даже не кафе, а так – навес под открытым небом) всё-таки в нём было шумно.

 Виктор наклонился ближе к Игорю, так, что они почти упёрлись лбами, низ-ко склонившись над очередными кружками с пивом, и тихо продолжал:

 - Я сидел в машине возле её подъезда час, два, три - ждал её. У меня не было денег (ты знаешь, как было тогда) и не было бензина, поэтому я не мог обог-ревать машину. Я мёрз. Проковырял пальцем дырочку ото льда и смотрел, смотрел, смотрел в темноту на дверь её подъезда.

Я мерзавец. Ко мне тогда приехал сын от первой жены – у него были про-блемы, серьёзные проблемы. Я же бросил его со своей второй женой, хотя знал, что они друг друга терпеть не могут, а сам сидел там и ждал. Просто ждал, не понимая, что происходит. Как так можно? Что это было? Ты зна-ешь?

 - Знаю, - после паузы ответил Игорь убитым голосом, - я-то очень хорошо знаю.

 Вокруг стоял полупьяный гомон, выкрики, смех.

 Они смотрели друг на друга, и им было хорошо вместе. Так понимают друг друга два смертельно больных, встретившихся среди здоровых, весёлых, почти бессмертных, не знающих, что такое жить и постоянно прислушивать-ся к себе, к своему организму, людей.

 - Разве это нормально?

 - Так, наверное, было задумано.

Игорь понимал его. Он очень хорошо понимал Виктора. Ему страшно захо-телось рассказать ему, как она отодвинулась от него и тихо, ровным, бес-цветным голосом, глядя в темноту, начала рассказывать ему о том, как то-гда, в одночасье, всё в её судьбе рухнуло. Она искала свою вину в случившем-ся, и не находила её. «За что? За что?» Он, глядя на неё, думал о том, что раньше в его сознании, где-то там, далеко жили героические вдовы и из по-следних сил, теряя здоровье, молодость и жизнь, тянули на себе детей, быт, работу… Но теперь, вот перед ним, сейчас, сидит молодая женщина, вдова. И нет, оказывается, в этом горьком слове ничего высокого, как нет ничего романтичного в уходе за больным. Она говорила и говорила, как всё было, что она пережила, впервые после тех страшных дней облекала в слова ка-кие-то невозможные, бьющие наотмашь подробности, сжимая его сердце в тиски. «Он из всего экипажа последним умер… боролся… а когда хоронили в братской могиле, так его первым… вот тебе и последние станут первы-ми…». «… ко мне на кладбище подошла женщина, у неё муж повесился, и го-ворит: «Тебе хорошо. Тебе все сочувствуют, жалеют…». Хорошо мне… Ес-ли бы я могла… если бы я имела хоть один шанс из миллиона, что-нибудь из-менить! Любой ценой! Но я ничего не могла…» Хотелось сказать: «Хватит. Ты не в чём не виновата. Это судьба». Но он молча глядел в её глаза, а на не-го глядели боль и отчаяние…

 Сколько времени прошло, а он не может этого забыть. Как щепотка соли изменяет вкус блюда, так это изменило его жизнь. Он был уже не молод, у него было несладкое, бедное детство, он в пятнадцать лет пошел работать на завод и думал, что знает почём фунт лиха. Он знал, чем пахнет изнанка жиз-ни, но… осколок иной судьбы засел гвоздём в его сознании. Это параллель-но сопровождает его, что бы он не делал, о чем бы он не думал… Но нет…, он не сможет рассказать это, он не передаст, получится пошло и банально. И нельзя. Это останется с ним, только с ним.

 

 - Ты сказал «носители и хранители». Это уже научный термин. Нам нужно быть осторожнее в словах. Этих слов может быть очень много. Они могут противоречить друг другу и засорять сознание. «Носитель и хранитель Любви». Длинно звучит. Давай придумаем ему короткое на-звание.

 - Человек!

 - Мне не нравится. Слишком пронзительно звучит это «че».

 - Уже поздно.

 - Ладно. Человек – в общем-то, неплохо. Что дальше?

 - Не знаю.

 - Что-то ты часто говоришь «не знаю».

 - Это ты говоришь. Мы одно целое, не забывай!

 - Ну ладно. Что дальше с этой Любовью?

 - Тут надо хорошо подумать, не спешить. Поспешишь – людей насме-шишь.

 - Людей?

 - Ну не «человеков» же?

 - Ну да.

 - Как же будут выглядеть эти люди?

 - Мне нравится, как выглядишь ты.

 - Первая лесть… Это же только иллюзия. Ты же знаешь.

 - А что, хорошая иллюзия.

 - Давай сразу решим: человек – это будет материальная субстанция или духовная?

 - А нельзя ли совместить?

 - Совместить? Два в одном? Да, неплохо. И Любовь, конечно, будет от-носиться к материальной части.

 - Как раз нет.

 - Что? Что? Но если Любовь не материальная, сколько же с ней будет, скажем, неопределённости. Она будет зыбкая. Я же хочу создать что-то фундаментальное. Основоопределяющее. Что-то такое, на чём будет всё держаться.

 - Но на этом парадоксе можно разгуляться.

 - «Парадоксе»… Началось. Ещё ничего нет, а ярлыки уже тут как тут.

 - Это не ярлык. Пусть парадоксом будет называться соединение несо-вместимого.

 - Ну, давай, что дальше с этим «соединением несовместимого»? Мне ин-тересно.

 - Итак, всё будет держаться на иллюзии! Да! Пусть будет так!..

 - А что «всё» - то? Что держаться? Опять не знаешь?



 Михаил Исаакович, профессор практической психологии, пройдя по прохо-ду аудитории, встал за кафедру. Обвёл взглядом аудиторию, отметил сразу ногастую девушку за первой партой. Поздоровавшись со всеми, без промед-ления, начал читать медленно под запись, прерванную на прошлом занятии лекцию:

 - Роберт Штернберг, Ро-берт Штерн-берг различает шесть видов любви… в зависимости от степени страстности.., преданности… и душевной близо-сти… Душевной близости.

 «Господи, какая короткая юбка» - профессор уткнулся в конспект, хотя не-обходимости в этом не было – он на память знал всю эту белиберду.

 - А именно: а) привязанность;

 б) страстная влюблённость;

 в) охладевшая любовь;

 г) слепая любовь;

 д) дружба;

 е) совершенная любовь.

«Как тебе не стыдно – она же ребёнок»

 Убедился, что большинство голов уже поднялись, продолжал диктовать:

 - Привязанностью называют такие отношения…, когда между людьми суще-ствует душевная близость…, но нет ни преданности…, ни чувственного вле-чения.

 «Она давно уже не ребёнок – вон какая коровище, выше меня, и она-то зна-а-ает себе цену, вон как глядит».

 - Страстная влюблённость или вожделение… - это чувственное влечение при отсутствии душевной близости… и обязательств… Особенно склонны к та-кому чувству подростки.

 «Ещё немного и будут видны трусы»

 - Охладевшая любовь… это преданность… и взаимные обязательства лю-дей…, не чувствующих… сексуального влечения и утративших… душевную близость…

 «Ну вот – я же говорил, - подумал профессор, когда увидел белый треуголь-ник, забыв о том, что он говорил совсем не то, что думал, - Эх, грехи на-ши…».





 - Ты хочешь, чтобы они любили тебя, ну… меня, в смысле нас?

 - Ну…в общем, да. Конечно да.

 - Это хорошо, но скучно. Пусть любят ещё что… кого-нибудь. Во! Друг друга ещё пусть любят! Друг друга.

 - Тогда они должны быть антиподы, совсем разные. В смысле: плюс-минус, да-нет, палочка-дырочка, молчание-слово, правда-ложь.

 - Зачем ты сказал «ложь»? Мы же договорились быть осторожными.

 - Слово не воробей.

 - Господи!

 - Я здесь.

 - Перестань, не до шуток. Что мы…, я делаем? Будет хаос!

 - А Любовь? Любовь должна всё сгладить, смирить, упорядочить.





 - Я не знаю, почему она меня бросила. – продолжал Виктор, - Это немысли-мо. У них с мужем очень плохие отношения. Очень… А со мной! Ты знаешь, у нее со мной… она, бывало, за вечер… Впрочем, это у всех - половые акты, у некоторых может быть, избранных, - половой процесс, а у нас с ней было - половое состояние! Господи, зачем я это говорю?.. Пусть она меня простит - я совсем пьян... И бросила. Как она без этого будет жить? А я?… Я же её ни-чем не обидел. Я ей ничего плохого не сделал?

 - Но ты с ней поговорил? Как она объяснила свой уход?

 - Да она меня избегает! Она не хочет со мной говорить. Но знаешь, каждый понедельник на своё рабочее место она ставит в бокал одну розу, как это де-лал я для неё, много лет. И ещё. У нас есть в году один особый день, это наш день, я не хочу тебе рассказывать о нём, он особый. В этот день она всегда надевала красное платье. Только в этот день она его надевала. В другие дни она его не носила. Никогда. Так вот. Вчера был этот день, и она его надела! Зачем она его надела?! Зачем? Что она этим хочет сказать? Она дразнится, издевается? Или что?

 - Не знаю. Что у них в голове? Не знает ни Бог, ни дьявол. Да они и сами не знают.

 - Давай выпьем водочки, что это пиво…

 - Давай. Я принесу.



 - Как Любовь всё упорядочит? Что ты говоришь? Она получилась нело-гична, она непоследовательна, она вышибает из седла, она… это хаос!

 - Но она даёт силы упавшему, указывает путь заблудшему, она протяги-вает руку слабому, она, только она способна изменить человека до неуз-наваемости.





 - Ты знаешь, я в прошлом году попал в аварию, - Виктор показал на неесте-ственно отставленную ногу.

 - Ты уже почти не хромаешь. У тебя стала немного шпанская походка, но она тебя только красит.

 - Шпанская? Что это за слово?

 - Ну, от слова «шпана». Не обижайся. Путин так ходит. Я не могу объяснить.

 - Ну, если Путин. Ох уж эти художники… Ну, ладно. Ведь она приняла не-посредственное участие, там ведь такое было! Я ведь деньги фирмы вёз. Эва-куатор и вообще всё она организовала. Но дело даже не в этом. Мало кто зна-ет, что она дело моё спасла! Одна всё вытянула, пока я валялся. И жену мою опекала, она такая была… Мне этого не понять. Ладно, если бы я её бросил, и она так хлесталась, чтобы я её оценил и вернулся. Так нет. Это она меня бро-сила и так и не вернулась. Почему? Нет, ты мне скажи, ты ведь умный, ты мне скажи! Объясни мне, я только хочу понять!

 Игорь грустно улыбался, глядя на Виктора, но как всегда, параллельно жил другой жизнью. Он думал о ней, он всегда думал о ней, засыпая и просыпа-ясь, и ему казалось, что и во сне он думал о ней. Они работали вместе и в то лето всем коллективом поехали в базу отдыха, на море. Пели песни, но она никогда не пела со всеми, а просто слушала. Костёр делал её какой-то дру-гой, она сидела рядом, и всё было необычно, нереально. Она сделала ему знак, и он понял её. Никто в смене не знал, что она курит (она почему-то скрыва-ла от всех эту привычку), но он, её верный сигаретоносец, знал про неё всё. Они пошли по скрипучей гальке, подальше от всех. Он обрадовался, что они одни - он очень дорожил её доверием, она много рассказывала ему о себе, своём прошлом. И она сама с изумлением отмечала, что с ним она вспомина-ет давно забытые подробности и рассказывает ему то, что никому не рас-сказывала. Он любил её слушать. Любил смотреть, как она смеётся, проги-бая своё долгое тело назад, потом, наклоняясь вперёд, неосознанно брала его руку, трясла и сжимала её, и он уплывал в ощущения, в фантазии, теряя нить рассказа. Но спохватывался, укоряя себя в легкомыслии. И эта сладкая мука продолжалась изо дня в день и жил он этим больше, чем реальной жизнью. Она даже рассказала ему про того, кого, к своему удивлению, тай-но и безответно любит. У неё, оказывается, есть силы на это – у жизни ог-ромный запас прочности. Она впервые сама от себя услышала: «Я люблю Сашу» и поразилась, как это красиво звучит. «Я люблю…». Конечно, у Саши семья…и невозможно…Да и она тоже… с проблемами… Но годы сами скла-дывают нам мозаику нашей судьбы…

А как ему быть с этим её «я люблю Сашу»? Но он и это принял, как неотъ-емлемую часть её, заглянув однажды в дуло служебного нагана, понимая, что пропал и это уже до конца жизни, учитывая свой возраст.

 А как же дети, которые ещё не встали на ноги?

А как же жена, которой он обязан всем?

 «Что же мне делать с остатком жизни?»

 У чёрного ствола нет ответа…

 Из усталого сердца нежность не выжмешь –

 Из сухого брикета.

 «Как мне подняться, как сесть в седло?

 Стремя-надежда, где ты, где ты?

 Думы гнетут меня тяжко и зло

 И нет ответа…»



 - Ты знаешь, Игорь, чтобы как-то отвлечься, я завёл любовницу.

 - Кто такая?

 - Ты её не знаешь, библиотекарем в институте работает. Хорошая женщина.

 - Замужем?

 - Развелась, пока живут в одной квартире: разъехаться не могут.

 - Ну и как, помогло?

 - Ну, в общем да. Я не хочу говорить о ней. Сейчас не об этом.

 Заморосил дождь, но они как раз дошли до навеса, где хранились лодки и се-ли в одну из них. Было уютно. Шумел дождь, а здесь было сухо. Она села и прижалась к нему спиной, чтобы было теплее. Он укрыл её своей курткой и, обхватив за живот, прижал плотнее к себе. От её волос пахло дождём, те-плом и ещё чёрт знает чем. «Запах женщины», - сказал он, вспомнив одно-имённый фильм. И вот тогда она отодвинулась от него и тихо, ровным, бесцветным голосом, глядя в темноту, начала рассказывать ему о том, как тогда, в одночасье, всё в её судьбе рухнуло… Она искала свою вину…

 Их не брала водка. Игорь насторожился, он знал, что если тебе кажется, что ты пьян, то всё нормально – ситуация под контролем, но если ты пьёшь и те-бя ничего не берёт – быть беде. Нужно прекращать.

 - Ты знаешь, Игорь, я тебе соврал. Ни черта не помогает эта любовница, и тысячи любовниц не помогут! Пошли они все на х…

 - Тихо, Виктор, тихо. Ты что, пьяный?

 - Нет, я в порядке, но я тебе скажу. Когда я иду с гаража, то мне нужно пе-рейти линию по виадуку. И когда я на него поднимаюсь, то вижу её окно. Я говорю о Её окне. На четвёртом этаже. Я вижу, если оно светится. Далеко, и больше ничего не видно. Только светится или нет. Так вот, я могу час про-стоять там. Я не мальчик, мне уже пятьдесят, даже, кажется, больше. Я по-нимаю, что никто, никогда не оценит мои старания (или страдания, чёрт их знает, что это такое). А что это такое, Игорь?

 - Это Любовь.

 - Ты знаешь, Игорь, я где то вычитал, а нет.., нет.. мне один знакомый мужик сказал…, по телевизору…, я потом вспомню кто,… что по какой-то там ре-лигии этот мир Бог создал… мас-тур-би-ру-я. И я думаю, и я думаю, а что я думаю?... А! И я думаю, что именно поэтому в нём, в этом мире, столько бесплодных эмоций, бесполезных непродук… непродуктивных страданий и … и всякой прочей хренотени! Вот. Хорошо сказал. Запиши, а то я забуду.

 - Да, друг мой, ты пьян. Нам пора.

 

 - Нельзя все ставки делать только на Любовь. Пусть будут дружба, со-страдание, жалость, чувства благодарности, чувства отцовства (мате-ринства) и просто долг.

 - Конечно. Пусть будут. Но это всё - производные от Любви.



 

 - Я влюбилась в третьем классе в учителя физкультуры. Я увидела его силь-ные, ловкие руки, когда он шнуровал мяч, и влюбилась без памяти. Какие это были красивые руки! Сейчас таких рук не бывает. Я ходила за ним следом как тень. Физкультура стала моим любимым предметом. Я прыгала выше всех, я бегала быстрее всех, я …

 - В третьем классе? Какая глупость! Ты же была ещё маленькая.

 - Нет, внучек, не глупость. Видишь, плачет девочка - у неё, всего-то лишь на всего, растаяло мороженное. Можно удивиться ничтожности причины её го-ря, но разве можно усомниться в подлинности её чувств? Ты уже давно взрослый и забыл, когда плакал последний раз. Ты уже не можешь так остро чувствовать, так оплакивать потерю. Для этого нужно быть очень молодым, или очень старым.

 - Девочка не плачь. Послушай дядю. Смотри, муравьишко нюхает твоё мо-роженное. Сладкоежка какой! Сейчас позовёт друзей и у них будет пир. Пусть полакомятся. Они хорошие.

 - Ой, как это у вас ловко получилось успокоить мою дочку. Вы, наверно лю-бите детей?

 - Нет. Я к ним отношусь как ко взрослым: хороших - люблю, плохих - не люблю.

 - Что вы говорите? Разве бывают плохие дети?

 - Бывают. Но ваша дочка - очень хорошая. И добрая – она уже рада за му-равьёв. До свидания, нам пора. Пойдём, бабушка, я тебя сегодня побалую твоими любимыми фаршированными блинчиками, с творогом. Собственны-ми пальцами сделал (слово «пальцами» он произнес, шутя, с ударением на второй слог). Пойдём, возьми меня под руку. И всё-таки, бабушка, в третьем классе - это ещё не любовь.

 - Ты хочешь сказать, что если этот этаж ещё не работает, то и глубоких чувств не может быть?

 - «Этот этаж…». Как мне нравятся твои выражения. Никто так не умеет го-ворить.

 - Ты знаешь, мы однажды давали концерт в доме престарелых. Там в основ-ном бабушки, старичков мало. Так, мне рассказали, что старушки частенько дерутся из-за старичков. Ревность. А ведь у них тоже «этот этаж» не работа-ет. Уже не работает. А чувств о-го-го сколько!

 - Получается, что я – потерянное поколение: уже не маленький, но ещё не старый. Что мне делать?

 - Не волнуйся. Влюбишься, и все чувства обострятся. Будешь плакать, как девочка и драться, как старуха.

 - Бабушка, какая ты ещё молодая! И несерьёзная.

 - Это потому, что я многих любила и многие любили меня.





 - Ты знаешь, один мудрец сказал…

 - Я знаю этого мудреца, это – русская актриса.

 - Ну да, русская актриса. Васильева. Она сказала, что сейчас идёт тре-тья мировая война только на духовном фронте.

 - Ну, тогда, слава Богу, можно сказать, что это война идёт от сотворения мира. И кто ты думаешь победит?

 - Все победят. Это единственная война, в которой не будет побеждённых.

 

Михаил Исаакович чувствовал, что он завладел аудиторией, и поэтому по-зволял себе паузы больше обычного.

 - Итак, что заставляет взрослого мужчину, который второй раз женатый, у которого были в его жизни три-четыре более или менее постоянные любов-ницы и восемь-десять случайных связей, не считая совсем случайных, разо-вых, так что его заставляет смотреть порнографию? Что он там нового уви-дит? Не высыпается, прячет кассеты от детей, какое-то неудобство перед же-ной? Да и вообще, он же всё-таки христианин (хоть и не ходит в церковь)? Ну, зачем ему эти проблемы? Почему он смотрит порнографию?

 Он опять взял паузу, купаясь в любопытных взглядах. Это была его неосоз-нанная месть им за то, что они очень долго не могли настроиться на рабочий лад, переговаривались, шелестели конспектами, а сейчас впились в него гла-зами. Тишина. Ждут. Ну, пора.

 - Не знаю!!!

Ещё более любопытные взгляды. Кто-то не удержал разочарованный выдох.

Он, профессор с широкой практикой, умничка и блестящий оратор, легко бросил в аудиторию это «не знаю». Он вёл себя как Рокфеллер, который мог позволить себе прийти на совещание в потёртом костюме, в отличие от лю-дей со средним достатком, которые этого себе позволить не могли.



 - Меня огорчает то, что они создали храмы и минареты, обряды и куль-ты, институты религии или точнее религиозный образ жизни, но… оста-лись маловерами!

 - А меня радует, что у них, у всех, даже у самых ярых атеистов в сердце всегда есть уголок для Меня. И это крепче каменных храмов!



 Из письма господина N своей сестре госпоже NN:

 «Почему можно любить мороженое и при этом тоже любить, скажем, солё-ные огурцы? Или одновременно любить Блока и Высоцкого. Одно другому не мешает, вроде. Даже дополняет. А двух женщин (или двух мужчин) лю-бить нельзя? А-яй-яй!

У ребёнка неэтично спрашивать, кого он любит больше: папу или маму?

 Я люблю жену. Мы с ней, сама знаешь, такое вместе пережили… Мы детей, что Бог нам оставил, подняли…

Скажу точнее: я не могу её разлюбить. Она – лучшая часть меня. Если бы не она, что бы со мной было? И, вообще, был бы ли я? Такой как есть? А?

 И я же люблю другую. Она совсем, совсем другая.

Когда я болтаю всякую чепуху, она смотрит на меня с интересом, даже с вос-торгом, и при этом немного снисходительно. Как будто знает про меня всё-всё и даже больше, гораздо больше чем я сам. Я не могу её не любить – так смотрела на меня моя мама.

 Когда она, закутавшись в плед, смотрит телевизор – я забываю, что я муж-чина. Я кладу свою голову к ней на колени, и всё уходит прочь - я опять ма-ленький, опять счастливый и у меня всё-всё впереди. И все живы, и все ря-дом.

 Ну, скажи, что мне делать?

 Когда б мы жили без затей…»



Из письма господина N к госпоже NN:

 «Ты однажды спросила меня с иронией, риторически, зная, что не получишь ответ:

- Имеет ли Любовь размерность? Как её оценить?

Мне «ответ подвернулся» (не иначе Бог шепнул) и я ответил:
-
- Цена Любви – это жертва, на которую способен человек.

Ты почему-то не стала спорить, а только спросила:
-
- Это ты только что придумал?

Я соврал:
-
- Нет…

Теперь я ещё более утвердился в этом универсальном определении понятия «величина любви».

Я понимаю, что чем универсальнее определение, тем более размыты его кон-туры, и тем не менее… любовь к детям, любовь к мужчине (женщине), даже просто к месту на этой планете… Можно ли оценить насколько она сильна?

 Любовь – это Поступок, на который способен ты ради Неё, изо дня в день, из года в год, когда твоя жизнь превращается в служение и подвиг».



 - Ты смотри, что творят эти люди! По их религии Бог триедин: Отец, Сын и Святой Дух. Так что, кто-то из нас Отец, а кто-то Сын.

 - Как всегда напутали. Как это им удаётся – всё, всегда напутать. Везде и во всём! А, кстати, что такое Святой Дух?

 - Этого никто не знает… А может это Любовь?

 - Любовь? Конечно любовь! Как это я сразу не догадался? Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Получается во имя Тебя и Меня и Любви!

 - Ну, звучит больше как тост, а не молитва.

 - Пусть! Зато как точно: Во имя Тебя, Меня и Любви! Да будет так!

 Во имя Тебя, Меня и Любви!

 Аминь!*





Аминь – это еврейское слово означает (вопреки общественному мнению не «конец»), а (как и слово «амуна») верю, в смысле не уверенность в чём либо, а доверие, верность.