Чёртик из табакерки

Чёртик из табакерки.

Ю. Коллега



 Этот некролог я увидел издалека. Сколько помню, только тут, на этой доске, перед проходной на завод, вывешивают некрологи.

Прерывая свои житейские разговоры и мысли, люди небольшими группами, парами и поодиночке подходят сюда, молчанием отдавая должное чужому горю. Тихо вздыхают женины: «Какой молодой…». Эта лукавая фраза говориться независимо от возраста усопшего. Впрочем, среди читающих, всегда найдётся кто-нибудь постарше. Тихо переговариваются: «Я его знал, он когда-то в первом цехе работал… Хороший мужик».

 С годами меняемся мы, и наше отношение к этим некрологам меняется.

Когда молод, жизнь – игра. Вот, на этой доске висит, почти твоего возраста… «скоропостижно»…, «трагически»…, вроде даже видел где-то… Не повезло… А ты, удачливее, на ногах… вроде как герой. Этот случай только говорит о том, что жизнь – опасная штука. Смертельно опасная! И это тебя заводит. И дальше, вперёд… некогда печалиться, да и что? – все там будем.

А, потом, с годами… взрывы всё ближе и ближе,… всё больше людей твоего возраста…, даже ещё моложе… и теперь уже чаще «после долгой, продолжительной»… И вот уже около тебя почти нет сверстников, тебе не у кого спросить: «Ты помнишь, была начальником отдела кадров? Женщина… Да нет, нет… раньше, до него... ну женщина?…»

Что же делать, и твою фотографию так же вывесят на обозрение всем.

Куда денешься?…

И нет страха смерти, но есть уважение к ней.

 Кто на этот раз? Чёрные буквы видны издалека.

________________

| Сиротко |

| Андрей Павлович |

|________________ |

Не знаю такого…

 Подошел ближе… фотография… вот это да! Это же… я его знаю... Знал.

Это же он… Оказывается его зовут Андрей... Звали.

Я же его…недавно… видел.

Только что ведь, на днях...

Впервые мы повстречались больше тридцати лет назад. Да, почти сорок лет назад.

Не познакомились. А именно повстречались.

Мы поступали вместе в институт. Они, он и трое его знакомых, держались отдельной стайкой, так же как все, испугано и с интересом оглядывали всех остальных друзей по несчастью.

Они были молодые, ухоженные детки из благополучных семей. Вчерашние выпускники. Наверняка, кто-то из них и был медалист, но я скоропалительно и бесповоротно решил, что они все медалисты. Было в этом приговоре беззлобное пренебрежение заядлого троечника, самонадеянно считавшего, что, мол, и я так мог бы, если бы захотел. Понятно, что отличник – это характер, образ жизни и даже судьба. Но я тогда смотрел на них свысока.

Я был старше их всего-то года на два-три, но эти годы вместили работу на заводе, вечернюю школу, аэроклуб и службу в армии. Каждая из этих составляющих – отдельная жизнь! А когда тебе двадцать-двадцатьодин – это, в самом деле, большой отрыв.

Мы все (они и я), несмотря на то, что конкурс был очень большой, поступили. Они – потому, что «медалисты», я же потому, что после армии имел льготы, да ещё было направление от завода. Ну и повезло, конечно.

Поступали мы все на выездной комиссии, по месту жительства, и через месяц, в конце лета, нам предстояло ехать через всю страну, через Владивосток и Москву к месту учёбы.

Случайно мы все сошлись у вагона поезда.

Их провожали родители, томясь ожиданием, время от времени давая никому уже ненужные последние и мелочные наставления.

А меня провожала девушка… женщина. Мы расставались с ней навсегда. В этом расставании не было никакой трагедии. Не обговаривая, мы понимали оба, что уже больше не встретимся. Передо мной открывалась беззаботная, как это принято считать, студенческая жизнь, а она… старше, и с ребёнком… То, что она пришла меня проводить была её добрая воля, и я ей был благодарен, но мы расставались даже не хорошими друзьями, а так… В общем это была часть хорошо проведённого времени, отчасти театр… Она даже всплакнула, сильно не нагружая ни себя, ни меня… В общем, молодость…

Мне вся эта ситуация, конечно, очень льстила. Не то, что моя приятельница была очень красива, нет, но… но в её облике было что-то такое, что не оставляло сомнения в наших особых отношениях. Был и благодарный зритель – пацаны с нескрываемым интересом ждали развязки.

Наше расставание было уже частью их новой, взрослой жизни, которая вот сейчас и начинается. У них в карманах были давно заготовленные медяки, чтобы пить газировку в автоматах большого города, но они уже ощущали себя не детьми – вон их соратник прощается с женщиной. Он, не стесняясь, целуется. На вокзале можно.

 Наверное, это и задало тон моим отношениям со всеми ними и с этим… Андреем. Впрочем, отношений особых не было. Встречались редко и случайно – мы учились на разных факультетах большого ВУЗа. Он был незаметный, на мой взгляд какой-то молохольный и создавал странное впечатление. Он видимо считал, что у всех жизнь интересная, наполненная событиями и только у него как-то так… Слушал он меня с интересом, но как-то насторожено-недоверчиво. И это тоже накладывало свой отпечаток – хотелось его поразить, встряхнуть, наплести сорок бочек арестантов и оставить в недоумении.

– Здорово, земеля! – покровительственно орал я при встрече.

– Здравствуй, Леонид, – отвечал он, застенчиво улыбаясь, искренне радуясь встрече и одновременно стесняясь такого шумного собеседника.

– Как оно ничего? – задавал я ничего не значащий вопрос, не рассчитывая затевать толковый разговор.

Он осторожно отвечал, что хорошо, слегка жаловался на студенческие проблемы, спрашивал и меня, как учёба. Я отмахивался. Стипендия, да ещё повышенная, которую мне выплачивал завод, независимо от моих успехов, позволяла мне не очень заморачиваться на оценках. Он спрашивал ещё какую-нибудь ерунду: где я покупал куртку или сколько стоит портфель. Откуда я что помнил? Это вообще такая ерунда. В его вежливом молчаливом несогласии угадывалась лёгкое восхищение – живут же люди.

И меня начинало нести. Я рассказывал, что был со стройотрядом на БАМе, заработали по тысяча семьсот, за два месяца, но перевели их на строительство памятника, так, что денег нет, да и чёрт с ними – их никогда нет.

Что почти оформил патент на изобретение, осталось чуть-чуть («…мы тут с корефаном такое замутили!»).

– …да, кстати, женюсь. Нет-нет, не на той. Ту вообще выгнали с института, за аморалку. Да какая там аморалка? Дураки… Как это она не училась, а в буфете работала? А! Тю-ю-ю… вспомнил! Та – буфетчица, теперь в магазине, что на кругу, работает. Сейчас у меня совсем другая, серьёзные отношения, но ты её не знаешь...

По большому счёту, всё, что я рассказывал ему, было правдой: и БАМ, и патент и даже «серьёзные отношения», которые остались серьёзными до сегодняшнего дня.

Что же меня сейчас гнетёт…?

Так обращаясь к нему то земеля, то студент, или там братан, я через несколько лет благополучно забыл его имя, спросить было, вроде как, не у кого, не хотелось специально заниматься, да и всё равно забуду.

После института я с ним, вернее все мы пятеро, возвратились в родные места, поступили на один завод. По работе никогда не пересекались, встречались редко, на бегу, но я знал, кто, где работает. Он – в лаборатории, толковый наладчик. С годами мы, конечно, погрузнели, он полысел, я отпустил бороду. Он откуда-то знал или помнил по нашим коротким встречам, как звать моих детей, где они. Интересовался ненавязчиво. Я же знал про него только то, что он есть.

Последняя встреча была в ГАИ. Он стоял в какой-то очереди, я кого-то ждал, деваться было некуда и мы спокойно поговорили. Я сразу почувствовал, что он стал какой-то другой – основательный что ли, самодостаточный. Не заглядывал в рот и говорил как-то вроде не мне, а себе. Рассказывал, что полгода жил в Корее – отлаживал конвейеры по переработке рыбы.

– Леонид, ты не представляешь… Мы привыкли, что у нас в цехах – чистота, порядок. Авиация – наша мать, сам понимаешь. А там… грязища, сырость. Как в таких условиях может что-то работать? Я весь изматерился…

 «Это он-то изматерился!».

 – …а тут у меня внук родился. Дочка одна как перст, без мужа, без никого. Поддержки никакой. Я бы сбежал оттуда, да очень хотелось на квартиру ей заработать. Я и заработал, да… удар сердечный у меня там произошёл. Перед самым отъездом. Операция потребовалась, а цены там сам знаешь какие. Вот все деньги и ушли.

Я теперь по другому живу. Жив и хорошо…, солнышко светит… Каждое утро Бога благодарю…

 Всё барахло распродал, вот и машину тоже. Ничего мне не нужно. Не пью, не курю…

 – Лучше умереть, чем так жить, – выскочил я, пытаясь, неосознанно, по своей дурацкой привычке, перехватить инициативу.

Повисла пауза, неловкая, какая-то, и он своим тихим голосом сказал:

 – Нет, Леонид, жить лучше.

Это была последняя фраза, которую я услышал от него. Была в интонации его какая-то сила, которая не нападает и даже не обороняется, а просто существует. Пребывает.

Я одобрительно хлопнул его по плечу, хотя в моём ободрении он не нуждался, и мы разошлись навсегда.

Из этой пятёрки, поступивших в институт, я остался один.

Лучко Сергей Иванович, 1550-1975, неженат – погиб (утонул) при невыясненных обстоятельствах.

Билан Олег Васильевич, 1950 – 1976, неженат – покончил жизнь самоубийством.

Решетнов Артём Петрович, 1951-1978 – убит в тюрьме, остался сын.

Сиротко Андрей Павлович, 1950-2006 – умер от сердечного приступа, остались дочь и внук.

Я жив. У меня трое детей – два сына и дочь, а теперь еще внук и две внучки.

 Да, из всех нас, вместе поступивших и окончивших институт, я остался один. Почему так распорядилась судьба?

Наверное, чтобы показать мне, что я неправ.

Чтобы я покаялся.

Я ведь мог бы стать для них если не другом, то добрым приятелем.

Мог бы…, и тогда, может быть, было бы у них всё по-другому…