Человек, который любил ветер

       Около десяти лет тому назад я отдыхал в Италии, на озере Комо. Весь год я был слишком занят и отпуск мне дали не в традиционно отпускной летний сезон, а много позже – в конце октября. Я обосновался в одном из маленьких отелей, который стоял на некотором возвышении и, благодаря этому, из него открывался великолепный вид на само озеро, на маленькие деревушки, ютившиеся на другом берегу.
       Погода стояла пасмурная. Ветер нес по небу тяжелые, серые облака. Озеро имело мутный стальной цвет. Часто шли дожди. Иногда утро начиналось с яркого солнечного света, во всю ширь горизонта не было видно ни облачка, но уже к полудню солнце начинало скрываться за белыми облаками, а ближе к обеду вокруг темнело, в ветках деревьев шумел ветер и внезапно налетал ливень - крупный, частый. Один раз я, введенный в заблуждение утренней погодой, решил пройтись в соседний городок. Как и следовало ожидать, я пришел только к вечеру, промокший, озябший и только благодаря бутылочке коньяку, которую я предусмотрительно захватил в городе, не заболел.
После этого случая я выходил только после дождя и старался не удаляться от отеля на приличное расстояние.
       Большую часть времени я бродил один. Жена с ребенком отдохнули летом, все друзья также уже отгуляли свои отпуска. Я читал книги, привезенные с собой, пару раз съездил на экскурсии. Словом, проводил свой отпуск не так весело, как мне хотелось, но я особо не расстраивался, а просто отдыхал от порядком надоевшей мне за год работы.

       Этого человека я заприметил с первых дней моего пребывания в отеле. Он был скромно, но опрятно одет, гладко выбрит, волосы его всегда лежали аккуратно. Меня поразила тогда его худоба, казавшаяся даже несколько болезненной, и темный цвет кожи, словно он жил в тропиках долгое время. Тем не менее, он был очень подвижен – несколько раз я видел его по утрам на пробежках и один раз выходящим из спортзала. Он, так же как и я, любил почитать книги, сидя в шезлонге, редко просматривал газеты, а большей частью слушал музыку. Однажды, дождливым вечером, этот человек сыграл в баре на рояле, чем заслужил аплодисменты всей находившейся там немногочисленной публики. Он смущенно встал, раскланялся и поспешил уйти.
       О том, что мой сосед говорит по-русски, я узнал не сразу. Пытаясь как-то спросить у портье, как можно добраться до Флоренции, он обронил несколько русских ругательных слов. Я в это время читал газету и все слышал. А он, в свою очередь, не мог не заметить, что я читаю книги на русском.
       Знакомство наше состоялось случайно. Как я уже говорил, в отеле было мало постояльцев, места для уединения хватало всем, поэтому мы не так уж часто пересекались с ним. Но, приблизительно через неделю после моего приезда на озеро, в нашем отеле остановилась группа туристов, ехавших с экскурсии по южной Италии. В обед все столики нашей столовой оказались заняты, однако, мне посчастливилось занять место за двухместным столом. Я уже успел съесть первое, когда увидел этого человека, направляющегося к моему столику.
 - Простите, у вас свободно? – спросил он по-русски.
 - Да, пожалуйста, - я с улыбкой указал ему на стул.
 - Спасибо, - он бесшумно присел за стол.
       Несколько минут мы ели молча. Он с завидным аппетитом поглощал грибной суп, а я, не спеша, ел второе. Наконец, он оглянулся вокруг и сказал:
 - Сегодня здесь шумновато, не правда ли?
 - Пожалуй.
 - Откуда это они приехали?
 - Я спрашивал у портье, он мне сказал, что это туристы.
 - Вот как…
       Мы продолжали молча кушать. Я уже закончил и хотел было уходить, но этот человек остановил меня.
 - Извините, как вы отнесетесь к небольшой прогулке?
 Я несколько удивленно посмотрел на него.
 - Ваши книги от вас никуда не уйдут, равно как и мои, - смущенно сказал он. – Давайте сегодня внесем разнообразие в наш отдых.
 Я согласился. Поговорить с русским в стране, где даже английский мало кто понимает было очень заманчиво.
 После обеда мы прошли довольно далеко. Не считая моего похода в соседний городок, на таком расстоянии от отеля я еще не бывал. Собеседник мой представился Алексеем и оказался довольно интересным человеком. Много шутил, смеялся, расспрашивал о моей семье, сам рассказывал о своих путешествиях. Когда я спросил о его профессии, ответил, что по образованию он юрист, но в данный момент не работает. Словом, я хорошо провел время, мы весело поужинали и разошлись спать.



       На следующее утро я, одеваясь, видел, как мой новый знакомый возвращается трусцой к отелю. Скоро должен был начаться завтрак и я поспешил вниз.
       Он был почти так же приветлив, хотя говорил меньше. Тем не менее, к концу завтрака мы уже почти спорили об одной книге. Я хвалил ее за интересный сюжет и глубокий психологизм, Леша, напротив, говорил, что автор никогда не был свидетелем тех обстоятельств, которые там были описаны, «обычная попсовая литература, каковой сейчас немало». На мой вопрос, откуда он может знать, был или не был, Алексей опустил глаза и начал бездумно вращать пальцами ложку. Через минуту он положил ее на стол и сказал, глядя мне в глаза:
 - Николай, вы знаете, я могу вам ответить, но на это нужно некоторое время. Дело в том, что кто-кто, а я могу судить об этом с наибольшей долей правильности. События, описанные N, во многом составляют мою собственную жизнь.
 Он замолчал, а я смотрел на него, пораженный.
 - Вы хотите сказать, что были участником той истории?!
 - Не совсем. Но многое из «…» мне знакомо и через многое я прошел сам. В двух минутах этого не расскажешь. Если вы согласитесь, мы сейчас присядем на берегу и я расскажу вам свою историю, не уступающую столь обожаемому вами творению N-а. К этому меня подталкивает еще и то, что вы знаете русский, так как описать на другом языке все так подробно и красочно я бы не смог…
       …Мы поставили свои кресла в тени деревьев. Затем принесли низенький столик и расставили на нем бутылки с джин - тоником. Я почему-то с нетерпением ожидал рассказа моего нового знакомого. Он, видимо, почувствовал мое нетерпение, а, быть может, ему самому давно хотелось поделиться с кем-нибудь своей историей. Он, не торопясь, начал свое повествование:
 - В сущности, я всегда был одинок. С самого детства. Людям, плохо знакомым с одиночеством, оно кажется страшнейшим наказанием, карой. Я никогда так не считал. Мне было интересно с самим собой, с моими книгами. Читать я начал рано и много. Однако, в большинстве своем, это были детские, никчемные книги. Они убивали мое время, но мало пищи давали для мыслей. По-настоящему читать я начал где-то в ранней юности. Появились любимые авторы, герои. Многие из тех книг я до сих пор вожу с собою, хотя знаю их наизусть и уже не так люблю, как прежде. Книги заменяли мне мир.
       Родители, друзья, одноклассники, одногруппники в институте, коллеги по работе не занимали в моей жизни того места, которое должны были занимать. Мои родители потрудились дать мне хорошее образование, я всегда уважал и любил их, но как-то по-своему. Видимо, свою роль сыграло и то, что я был единственным ребенком в семье. Я не привык делиться, заботиться о ком-то, мне всего хватало и, конечно, я рос эгоистом. Все люди – эгоисты, но почему-то каждый считает своим долгом поставить это клеймо кому угодно, только не себе.
       Друзей у меня было мало. Всего пару человек. Это были настоящие друзья, в свое время я был к ним очень привязан. До того момента, когда понял, что могу обходиться без них.
Люди, с которыми мне приходилось учиться и работать, также не вызывали во мне интереса, кроме одного человека, о ней я расскажу чуть позже.
 - О ней? - почему-то спросил я.
Алексей грустно усмехнулся и посмотрел куда-то вдаль.
 - Да. О ней.
Он отхлебнул напитка и продолжил:
 - Я рос в большом городе. И всегда любил природу – горы, леса, реки, моря. К сожалению, мне редко удавалось выехать куда-нибудь отдохнуть. Меня всегда манили далекие страны. Страны, где люди живут, даже не глядя на те чудеса природы, которые разбросаны перед ними. А еще я всегда любил ветер…
Я любил летний ветер, который прилетает знойным вечером, когда все вокруг затихает. Этот ветер приносил с собой пряные ароматы с берегов Индийского океана. Я чувствовал запах пальмовых листьев, подгнивших на солнце фруктов. Я вдыхал запах кожи молодой туземки, которая лежит на циновке. Этот ветер был ласковым, нежным, как поцелуй любимого человека.
Мне нравился весенний ветер, который пахнет морем. Соленые брызги с Атлантики добирались тогда, минуя сотни километров, до моего дома. Этот ветер нес надежду, робкий взгляд, он был молод, порывист и … несмел. Этот ветер мог обмануть, а мог подарить счастье. Он был похож на волосы девушки, касающиеся вашего лица.
Осенью прилетал другой ветер – ревностный, злой. Он бил оплеухами, старался сбить вас с ног. За ним приходила мощь ураганов, он любил бушевать. Деревья, эти зеленые великаны, кланялись его силе, воле. Затем наступала пора дождей. Он швырял капли прямо вам в лицо, как бы насмехаясь. Вообще, это самый циничный ветер, ветер с грубыми шутками.
Холодной зимой дул ледяной арктический воздух. Он приползал из районов вечной мерзлоты, Северного полюса. Капли превращались в снежинки, сам воздух был насыщен ветром. Это – ветер-старик. Это с его седых волос сыпались снежные заносы. Он проникал в нос, холодил руки, ветер, чье спокойствие подобно стали. Он всегда приходил последним, но давал надежду на лучшее.
Тут мой собеседник поглядел на меня и улыбнулся:
 - Я вас не утомил? Простите, но прежде чем перейти к основному моему рассказу, мне необходимо собраться с мыслями.
 - Нет, вы очень интересно рассказываете! Вы не пробовали писать?
Он грустно мотнул головой:
 - Пробовал. И стихи, и прозу. После понял, что талант мой весьма ограничен. Парочка сюжетов, объединенных общей мыслью, не более. Стихов я написал довольно много, кому-то они нравились, кому-то не очень, но однажды утром я проснулся и понял – пустые рифмы, не выражающие никакого чувства - вот чем были мои стихи. Я все их изорвал и выбросил. Была у меня еще поэма – небольшое стихотворное произведение, которое сейчас пылится в каком-нибудь журнале тиражом в пять тысяч экземпляров…
Он снова отхлебнул из бутылки и продолжил:
 - На втором курсе в нашу группу пришла Она. Ее звали Юлей, и я с первых дней почувствовал сильный интерес к ее персоне. Ее быстрый, гибкий ум я ощутил еще на лекциях, когда студенты преимущественно молчат…
Мой собеседник повернул голову ко мне:
 - Вы знаете, что такое ум у женщины? Это свидетельство того, что мужчины ей не нужны.
Мы подружились с первых дней. Она еще никого не знала, ей было немного скучно, а тут подвернулся я. Через пару недель я слишком самонадеянно пригласил ее куда-то. Она отказалась. Такого я вынести не мог! Отказы, отказы, всегда одно и то же! Те же причины, друзья! Мне все это осточертело тогда. Я заранее мог сказать, как девушка откажется от свидания. Всю свою злость я выплеснул на Юлю.
Вы не знаете, что я за человек! Вы вряд ли представляете, какие гадости можно говорить, обладая незаурядным умом! Вы не задумывались никогда, как можно, с напряженностью хищника, выжидать любой неправильный ответ, подмечать малейшую ошибку и тут же, с плохо скрытым злорадством, объявлять это на всю аудиторию? Или смеяться. Зло, грубо, громко. Как можно чернить личность в глазах других. Я не скатился до того, чтобы придумывать и распускать слухи, мне хватало того, что происходило на самом деле. Ее не любили в группе. Не любили за то, что она отличница, активистка. Не любили за ее наигранность. Словом, поначалу я видел себя правым, этаким борцом за коллектив, хотя при этом мне было наплевать на свою группу. Девушки считали ее слишком нескромной, называли даже откровенной шлюхой. Парням она не нравилась своим прилежанием и отличными знаниями. Я горел ненавистью. Унижать ее, злобно подшучивать – вот на что работал мой мозг. Но это продолжалось недолго.
       Я понял, что этими действиями вызываю, пожалуй, больше недоумения у своей группы, чем если бы я признавался ей в любви каждый день. И я решил, что пора прекратить это и просто делать вид, что ее не существует для меня. Я перестал открыто выражать свои эмоции, лишь изредка, не сдержавшись, что-то высказывал. Так прошло пару месяцев. Мое холодное презрение, однако, не давало желаемого результата.
Он снова потянулся за бутылкой и, сделав несколько внушительных глотков, повернулся ко мне:
 - Сейчас все это кажется смешным. Эта злость, этот детский сад с ополчением коллектива. Главное в том, что выкинуть ее из головы мне не удалось! Да-да, я не смог избавиться от нее!
       Как она выглядела? Она была девушкой с золотыми глазами. Я не преувеличиваю - как-то в метро свет в вагоне падал именно так, что глаза ее засияли золотым, коварным блеском. Я смотрел ей в лицо не отрываясь, даже по несдержанности сказал: «Юля, Бог мой, у тебя ведь золотые глаза!», но она лишь улыбнулась, она привыкла к поклонению мужчин. При взгляде на нее невольно представлялись самые заповедные уголки нашей планеты: тихие альпийские луга, усыпанные деревушками, острова в Тихом океане, южные побережья далеких европейских стран. Она была похожа на редкий апрельский вечер - спокойный, вечный, теплый. И в то же время она мимолетна, преходяща, как волна. Иногда кажется, что ее нет на свете, да и не было никогда. Но это неправда! Она появляется неожиданно, как первая вспышка молнии, как экспресс на Богом забытой деревенской станции. Девушка-мираж. Нигде и везде. Со всеми и ни с кем. Обман и надежда. Пустынный пейзаж и желанный оазис…
       Ее улыбка… Мир расцветает, когда она улыбается. Улыбается все: глаза, брови, губы. Человек чистой радости, вечной веры и наивной души. Какой бы она не была на самом деле, это она заставляла меня улыбаться вместе с ней. Смотреть на нее и надеяться, что однажды, хотя бы минуту, она подумает обо мне так, как я думаю о ней…
       Однажды, во время летних каникул, я встал утром, сел за компьютер и написал ей письмо. Письмо было в виде притчи, что-то об одиноком путнике, который скучает. Как автомат я, понимая, что это полное безумие, отправил его ей. Ответа я так и не получил. Прочла она письмо или нет – это осталось для меня загадкой…
       Я думал о ней в дороге, смотрел украдкой в институте, мечтал о нас перед сном. Засыпал. Просыпался и снова думал о ней. Это выводило меня из себя. Иногда я в отчаянии, не задумываясь о том, как она воспримет это, писал ей СМСки. Звонил, якобы по предмету, на самом деле лишь для того, чтобы услышать ее голос. Незаметно мы снова сблизились, но ровно до той грани, которую она отводила всем остальным своим друзьям. Дальше пути не было. Знаете самое мое ужасное свойство? Я не умею дружить с женщинами. Для меня они либо не существуют, либо являются просто знакомыми, с которыми интересно поболтать. Либо я люблю их. Дружба, в том смысле, какой я вкладываю в это слово, с женщинами у меня быть не могла. А она хотела только дружбы.
… Ее холодность, независимость, сопротивление всяким чувствам – вот что бесило меня больше всего. Как можно после этого говорить о том, что женщины все видят и чувствуют, когда она даже не догадывалась о моем состоянии!..
Опять звон бутылки. Это уже третья.
 - Иногда я слышал, что у нее все-таки появляются парни. Представляете?! Значит, не такая уж она занятая! Она постоянно заигрывала со мной, ее флирт вводил меня в ступор. Она флиртовала со всеми без исключения. Когда это происходило на моих глазах, я готов был убить всех вокруг Я по-старому придерживался холодно-равнодушной тактики, все время осознавая, что такой женщины, как эта, я не встречу никогда. И тогда я решил уехать. Окончить институт и уехать, неважно куда и зачем, только не находиться с женщиной, сводящей меня с ума, в одном городе и даже стране. Каждый день я видел ее. Каждый час думал о ней. Каждую минуту ожидал чуда. Я становился полностью зависимым от нее и решил бежать.
После окончания института я попал на работу в банк. Около года я работал как заведенный, отдавая делу все свои силы. Но я продолжал думать о Юле. Пару раз звонил и тут же жалел об этом. Словом, я был на пределе. И у меня созрела мысль о краже.
       Но вы знаете, никто из нас двоих так и не понял одного, самого главного. Того, ради чего стоит прозябать в этом мире, то, что является символом веры тогда, когда иные Боги развенчаны. Это странная вещь, её может и не быть, на первый взгляд, но от нее никуда не уйти, не убежать…
Он допил третью бутылку и, видя, что я только окончил первую, спросил:
 - Можно я возьму одну у вас? Спасибо.
       План мой был весьма рискованным. Я нашел еще двоих сообщников и мы решили ограбить собственный банк. Один из них был банкиром, другой – компьютерным хакером. И вот, перед Новым годом, мы не пошли отмечать его в ресторан, а собрались на квартире у хакера. Целую ночь он взламывал и пробивал системы защиты. Наконец, довольно откинулся в кресле. 30 миллионов долларов! Весь годовой доход банка. Тут же он перевел деньги на заранее подготовленные счета в Швейцарии, на Сейшелах, Каймановых островах, в Барбадос и Ямайку, Панаму и Реюньон, в Малайзию и Южную Корею. И тем же утром мы все втроем разлетелись по миру в разных направлениях. Я улетел в Индонезию. А через четыре дня, после окончания новогодних праздников, в Интернете, на российском новостном сайте я прочел: «Неизвестными злоумышленниками похищены 30 миллионов долларов из банка». Вы, наверное, тоже помните эту историю?
Он спросил, и я действительно вспомнил нашумевшие газетные публикации, которые читал несколько лет назад.
 - Так вот, после того, как я отсиделся пару месяцев на островах Индонезии, где не то, что человека, футбольное поле не найти, если хорошо скрыть его, я полетел на Фиджи.
Затем в Палау, после в королевство Тонга. Был в Новой Каледонии, Кирибати, на Маркизских островах. Кое-где я покупал паспорта. В Австралии я сделал пластическую операцию, изменил лицо и вновь отправился скупать гражданства стран, где людей живет меньше, чем в одном среднем российском городе. Сейчас у меня около десяти паспортов, несколько я уже выбросил. Сложнее всего было запомнить все данные всех паспортов.
Он неожиданно резко встал и начал размахивать руками:
 - А что вы вообще знаете о любви?! Вы и вам подобные семейные люди! Что вы знаете о жизни, которой нет? Жизни, которая подобна сухому листу поздней осенью? Жизнь, от которой ничего не осталось! Ее гонит ветер, ее пинают ногами, эта жизнь не имеет цели…
Он остановился и, посмотрев в мои удивленные глаза, поник и тихонько сел.
 - После пластической операции, я отправился на маленький островок в Тихом океане и арендовал там небольшое бунгало. Я не хотел больше никуда ездить, прятаться, бегать. Мир очень большой, найти там человека непросто. Особенно, если прежнего человека уже давно нет, а есть измененная внешность и куча паспортов.
Каждое утро, в первые месяцы, я выходил, брал шезлонг и устраивался возле самой воды, так, что волны аккуратно набегали на мои ноги. Я лежал, думая обо всем и ни о чем. Мне нравился мой отдых, я наслаждался.
Но примерно через месяц, я почувствовал, что начинаю просто сходить с ума от безделья. Я начал собирать ракушки, камни, кораллы, пытался, как мог, доставать газеты, пусть и трехмесячной давности. Пару раз летал на континент за книгами. Приходилось покупать английские, но я был только рад посидеть пару недель со словарем. С туземцами я общался мало и они избегали белого, который живет один в хижине у моря.
Но через четыре месяца наступил кризис. Мне надоело все – книги, газеты, рисунки, камни, прирученное мною животное – не знаю, как оно называется по - научному, что-то похожее на хорька. Был у меня и попугай, когда я уезжал, я хотел выпустить его, а он был такой ручной, что никак не хотел улетать. И не это было самым страшным! Главное, что я не мог забыть Ее. Мой мозг цеплялся за это воспоминание, как за самое дорогое. Кроме того, мне нестерпимо захотелось в город. Да-да, поближе к двум миллионам человек, серым многоэтажкам, аллеям, которые по вечерам бывают очень тихими и освещены лишь шариками-фонариками, к грохоту метро, тряске трамваев, завыванию троллейбусов на скорости и ко всему тому, где я чувствовал себя занятым человеком. Я начал пить…
Он снова повернулся ко мне:
 - Туземные напитки – это нечто страшное. Когда я впервые захотел попробовать один и выпил залпом целых пол – литра… О-о! Словом, я очнулся лишь утром, в своем шезлонге, с дикой головной болью. Тут же пошел за следующей порцией, пил чуть медленнее, но в итоге – результат тот же: утро, море, головная боль. Наконец, один из местных кое-как объяснил, что напиток разводиться водой, получается около литра выпивки. Ее надо пить маленькими глотками с интервалами минут в пять. Так можно безболезненно выпить литр за вечер, что гарантирует легкую муть в голове и крепкий сон. Я стал делать все так, как он мне сказал, и действительно – к вечеру я бывал пьян, все воспоминания отступали и я крепко засыпал где-то около полуночи. Просыпался часов в десять утра бодрым, свежим, отдохнувшим. Это зелье мне очень понравилось и я стал пить каждый день. Местные предлагали и покурить какой-то травы, но я отказывался. Несколько раз, когда я ездил за деньгами и проверять счета, я покупал водку, тоник. Словом, к исходу пятого месяца я стал тонким ценителем алкоголя, но вскоре произошло страшное…
Алексей опять поднялся, прошел к воде, потрогал ее рукой, затем отряхнулся и обратился ко мне:
 - Вы не жили в тропиках! Вы не знаете, что такое тропическая лихорадка! Это температура почти сорок градусов, боль в голове, будто кто-то вбивает вам в нее клин из стали! Это озноб такой силы, что в тридцатиградусную жару не помогает даже пара одеял! Это когда мечешься в бреду, повторяя только одно имя! Это когда видишь саму смерть, точащую косу о камень на черном поле!
 Я подхватил ее, видимо, когда пьяный шатался по острову. Я зашел в заболоченную местность и, конечно, тучи москитов атаковали меня. А, возможно и такое, - я выпил болотной воды, вместо пресной. Одним словом, однажды утром я не мог пошевелиться и даже позвать на помощь. По счастью, туземцы всполошились сразу же, один из них, которому я оставил впоследствии свою хижину до возвращения, поехал на лодке за доктором. На соседнем острове как раз жил голландский врач, но в тот день он уехал на осмотр. Я думал, что это конец. Два дня, два долгих, сорокавосьмичасовых дня я метался в бреду. Вечностью стали они для меня. Черной, глухой вечностью. Врач приехал утром третьего дня. Он сразу же вколол мне каких-то антисептиков, противоядий и еще какой-то дряни. Оставил шприцы и лекарства. Через неделю я уже мог ходить, правда, немного, да и голова все еще была в плену какой-то пелены. Врач кое-как, на ломаном английском, объяснил, что я выжил чудом. Обычно белые умирали от этой лихорадки через день-два. Да и глядя на мое телосложение, он тоже не думал, что я выкарабкаюсь.
 Глаза рассказчика блестели, руки вздрагивали:
 - Так я задумался о жизни в очередной раз. Позволить себе тратить слишком много я не мог, ведь я частично снимал деньги, где-то получал проценты и все же… Мне захотелось увидеть мир, а не торчать на «райском» островке в Тихом океане. И я отправился в путешествие…
 Объездил Европу. Здесь, в Италии, я в третий раз. Это страна моей мечты, мой мир в мире. Бывал я и в Азии: Дубаи, Ливан, Иран, Вьетнам. Летал в Панаму. В США меня не пустили, видимо, у них возникли определенные подозрения. Мир поразителен. Ни в одной стране нет копии другой страны. Лишь одно одинаково во всех странах. Люди. Люди, мечущиеся в поисках работы, счастья, любви. Злобные, корыстные, бедные, добрые, глупые – все они одинаковы, меняется лишь язык и цвет кожи.
Алексей умолк. Незаметно потемнело и в поселках на другом берегу зажигались огни. Тихо плескалось озеро.
 Неожиданно тихо и проникновенно раздался голос человека, сидевшего рядом со мной:
 - Думаете, мучила ли меня совесть за то, что я украл такую кучу денег? Ни разу! Вывезти из государственного банка шестизначную сумму зеленых бумажек – это не убить, не отнять последний рубль у нищего, не заразить СПИДом и даже не продать террористам оружие. Поверьте, я кое-что знаю о преступлениях, совершавшихся в нашей стране. Из нее увозили миллиарды, слышите, миллиарды долларов! К тому же я бы просто сошел с ума, если бы продолжал дышать одним воздухом и ходить по одним дорожкам с девушкой, которая…
Он опять замолк.
 - Разве душевный покой человека, гражданина, не стоит 10 миллионов долларов? Государство ведь объявляет себя социальным, то есть заботящимся о каждом. Я сам позаботился о себе с их помощью. Я уверен - меня не очень усердно искали. Иначе те, кто знает о похищенных миллиардах, потребовали бы расправы над другими.
Он опять встал:
 - Но я и не убежал. Я ни от кого не скрылся. Я убежал, быть может, от спецслужб, государства, людей, но я не скрылся сам от себя. Сам человек – худший враг для себя самого. Это говоря вам я, узнавший одиночество и привыкший к нему. Я несу его, потому что, сбросив эту ношу, я погибну. Хорошо быть одному, когда не знаешь о существовании человека, ради которого готов на все…
       Я так и не забыл ее. Любовь это или всего лишь мой вечный эгоизм, но это точит меня изнутри. Стальное сердце, каким мне хочется его видеть, давно сгнило изнутри и теперь пальцем можно продавить его блестящую, кажущуюся крепкой оболочку.
У меня не было безумных порывов страсти, я не простаивал под ее окнами круглыми сутками, я даже не дружил с ней. Я всего лишь ограбил банк и уехал. Каким бы ни было проявление любви – любовь, вот что главное…
       Алексей снова замолчал. Я тоже не решался что-либо сказать.
 - Вы знаете, что я помню острее всего из той, прошлой моей жизни? Я помню день, когда я прогулял урок в школе и пошел с … Впрочем, нет, скажу по-другому.
       В школе мне нравилась одна девушка. Я, наверное, даже любил ее, конечно, на свои 14 лет. Она была годом младше и вот, как-то я пошел с ней и ее подружками на улицу. Прогуливаясь возле школьного стадиона, мы присели на лестнице. Мы сидели довольно высоко и тут я заметил какую-то девочку, которая бродила одна вокруг стадиона. Она ходила очень медленно и издали показалась мне даже красивой. «Кто это?», спросил я. Девчонки наперебой стали мне говорить, что это их одноклассница, всегда ходит одна, ни с кем не разговаривает, гуляет только с собаками. И, действительно, круге на десятом-пятнадцатом мимо нее пробежала дворняжка. Эта девочка присела на корточки, подозвала ее, стала гладить и, кажется, что-то нашептывать ей на ухо.
       Мне трудно описать ту волну жалости, нежности, тепла, доброты и любви, которая нахлынула на меня в ту секунду. Я смотрел на девочку с собакой и словно погрузился туда, где еще никто не бывал, увидел то, чего еще никто не видел. Я ощутил душу этой девочки. Я открыл для себя сердце мира, по сравнению с которым мое собственное сердце было просто красно-сизым комком. Я смотрел на нее около минуты, но забыть это не в силах уже много лет…
       Вскоре я вновь болтал со своими спутницами и изо всех сил старался понравиться моей пассии…
       Он встал и оперся руками на спинку кресла:
 - Так вот. С тех пор прошло почти два десятка лет, я помню и свою первую школьную любовь, и свою нынешнюю, но эту девочку я помню яснее, чем лица тех, кому я смотрел в глаза, ожидая увидеть там ответную любовь. Мне еще тогда хотелось сбежать с лестницы, подбежать к той девочке, посмотреть в ее глаза, взять ее за руки и молчать, молчать, молчать вместе с ней… Я этого не сделал и если о чем мое сердце и разрывается, так только об этом…
       Она не появилась в этом классе с началом нового учебного года. Чувство, что я потерял что-то очень дорогое, бесценное, связано у меня не с Юлей, и не с моей первой. Оно связано у меня с этой девочкой, с той тайной, которую она хранила, и которую доверяла только собакам. Больше я о ней никогда ничего не слышал…
 Леша опять прошелся к воде, присел у кромки и обхватил колени руками. Я смотрел на его сгорбленную спину и думал. У этого человека слишком большое сердце, поэтому он один. Я подошел к нему на непривычно непослушных мне ногах – так сильно взволновал меня его рассказ и присел рядом. Мы молча смотрели на другую сторону озера.
 - А, знаете, Николай, я ведь решил вернуться. Не сию минуту, разумеется, и даже не в ближайшие месяцы, но когда-нибудь, именно в тот момент, когда силы мои покинут меня. Наказания я не боюсь – да и меня будет, кому защитить. Больше я не могу. Я потерял всех и все, обрел полную, как мне казалось, свободу, но потерял жизнь. Ведь жизнь моя осталась в Юле… И в той девочке с собакой, которую мне не найти… Простите меня…
       Он медленно поднялся и пошел куда-то в сторону от отеля…


       Я долго думал о нем. Человек, сам ставший ветром – без родины, без друзей, он летает по миру, нигде не задерживаясь, ничем не интересуясь. Его даже нет в природе, он лишь набор имен, гражданств, паспортов. Удивительно, но именно таким его сделала любовь, о которой он говорит с грустной улыбкой…


       Прошло три года. Однажды, открыв газету, я увидел описание громкого судебного процесса. Некий Йозеф Стивенс явился с повинной, заявив, что это он ограбил в свое время банк «И…лЪ», откуда смог перевести 10 миллионов долларов в разные страны. Своего настоящего имени он не помнит, но уверенно называет счета, коды к ним, суммы. Следствие установило его настоящее имя – Сергей Акинфеев, бывший работник банка, пропал без вести в 20…г. Следствие длилось около года и, похоже, процессу пока не видно конца – слишком уж необычное дело, писал журналист газеты. Я пытался по нечеткой фотографии узнать моего давнего собеседника, а также пытался найти сходство в его защитных речах с монологом того «Алексея», которого я слушал тихим днем на озере Комо. Буквально в последней строчке я прочел: «Адвокатом Стивенса – Акинфеева выступает известная защитница Юлия Антонова, назначенная по ходатайству обвиняемого…»