Пьеса Фауст для школьного спектакля

Вступление

В мире иногда появляются люди, ощущающие острую необходимость предпринять неимоверное усилие и вырваться из прочной пелены окружающей реальности, чтобы за ней обнаружить нечто … возможно новый плен. Вспомните Затворника из повести Пелевина или Капитана Ахава из Моби Дика. Таким человеком был идейным вдохновитель спектакля «Фауст», в котором и я сыграл 1987 году несколько ролей второго плана. Человек этот, которого завали Ингвор, переодевшись учителем словесности, пришел к нам в школу и уговорил директора взять его на работу. А затем, воспользовавшись доверием директора, вовлек учеников в спектакль, где успешно сыграл роль Мефисто, который в одной из сцен также переодевается в учителя словесности и входит в доверие к директору.

В знак памяти этому человеку и событию под названием «Спектакль Фауст», я, как участник событий, я хочу опубликовать некоторые сценки из знаменитого спектакля. Для большей ясности поясню, что спектакль представлял собой комбинацию отрывков из настоящего «Фауста» Гете, включая знакомство Фауста и Маргариты, Мефистофеля и Фауста, и, сценок «из жизни», написанных Ингвором, часть из которых приведено ниже.

***

Действующие лица спектакля:

Мефисто, его не надо представлять. Роль исполняет Ингвор, одетый в черный плащ с красной подкладкой и маску с рогами.
Доктор Фауст, также известный герой.
Иенс Карсон – доктор наук, проводящий весьма занятные опыты с мыслящей биомассой, начальник отдела, любит пофлиртовать с сотрудницами.
Ханс, параноик с маниакально депрессивным психозом, осложненным алкоголизмом. До попадания в психиатрическую лечебницу работал в весьма респектабельном научном заведении младшим научным сотрудником, где ему удавалось проводить биохимические опыты с политурой.
Людвиг, очень вялотекущий шизофреник, также весьма склонный к алкоголизму, работал в том же научном заведении, что и Ханс.
Дитмар. Дебил, склонный к алкоголизму и суициду до попадания в лечебницу работал на кладбищенской мануфактуре, где он постоянно посещал профсоюзные пленумы и собрания.
Эфраим Фон Кац, директор научного заведения, по совместительству директор школы, позднее переведенный на должность главного врача лечебницы для душевно больных, весьма жизнелюбивый тип.
Санитар лечебницы, добродушный молодой человек без вредных привычек.
Мари, Маргарита подружка Фауста, по совместительству сотрудница научного заведения.
Фрейлин Эрика, пожилая дама, доцент.
Катрин и Дана, молодые специалисты научного отдела.
Продавщица, продает книги и журналы в киоске.
Студент, молодой человек в шляпе, идеалист.
Француз, иностранец.
Старик, пенсионер.
Архангелы в ассортименте.
Алкоголики и люди в очереди и на улице.
Астро-Гомункул.

***

Сцена 1. В научном отделе



Йенс Карсон, Людвиг, Дитмар, Ханс, Катрин, Мари находятся в большом зале научного отдела. По сторонам разбросаны толстенные книги. На столах стоят пробирки, колбы, градусники. Всюду протянуты жуткие трубочки.


Катрин. Ой, Мари, я сегодня себе такую куртку купила, такое платье – закачаешься. И как удачно: только успела получить гонорар за изыскания по мыслящей биомассе, так сразу и куртки выбросили.
Мари. Счастливая! Ну-ка покажься… а я так и не получила премию. Надо же – не успела статью закончить и на тебе – для нее куртки выбрасывают.
Катрин уходит за дверь.
Йенс Карсон. А я знаю почему – у нее там блат. Это лишь мы – честные труженики все в очередях, как рыбы под землей змеей извиваемся и уходим с пустыми руками.
Мари. Впрочем, она не счастливая, а просто дура, дуры они всегда удачливые, у них это на лбу написано.
Снова появляется Катрин.
Мари. Ой, дорогая, мы только что о тебе говорили, как тебе эта куртка идет, не правда ли, Йенс Карсон?
Йенс Карсон. Вы в ней просто очаровательны, мадемуазель, просто греческая богиня, Афродита.
Катрин. Ой, не смущайте меня, у них, у мужчин, всегда одно на уме.
Йенс Карсон. Всегда, на то я и мужчина, причем одаренный мужчина. Как вам моя статья о перспективах создания Астро-Гомункула третей ступени? Не хотите ли ее обсудить вечерком?
Катрин. Ой, вы снова о своем, смотрите глубже.
Мари. Натура не дура, а куда ему смотреть? Смотреть то не на что?
Йенс Карсон. Именно, на то я и мужчина, притом одаренный мужчина.
Подмигивает и выходит за дверь.
Катрин. Дурак дураком, а в начальники Института – нашего шефа Эфраима Фон Каца. Упаси Господи, подсидит – никому житья не будет!
Мари. Да и на руку не чист! Поглядите - запонки японские золотые, туфли французские, галстук индийский, майка финская.
Катрин. Погоди, погоди, а откуда ты про майку… зима на дворе.
Мари. От верблюда. Сам мне рассказывал, когда мы с ним на органную музыку ходили.
Катрин. М-да-а, дела-а, а мне показалось... зато духи какие – прямо из Бордо!
Мари. Из Бордо-о? Ну, погоди у меня, свинья свежевыбритая, кедр ливанский, замок амбарный.
Йенс Карсон внезапно возвращается.
Йенс Карсон. Кто меня тут замком амбарным обозвал?
Мари. Я, рожа твоя старорежимная.
Йенс Карсон. Ну, зачем же так, косточка персика фламандского, пуфик ты мой без подлокотника.
Входит незнакомая присутствующим женщина – молодой специалист по имени Дана.
Дана. Здравствуйте, граждане! Я только что закончила университет, и, по распределению, направлена в ваш отдел, зовут меня Дана.
Йенс Карсон. (радостно). Значит Даная?
Дана. Я хотела спросить, кто занимается у вас Асто-Гомункулами третей ступени? Я работаю по этой теме и хочу посоветоваться, так все идет или не так в том разрезе или не в том…
Йенс Карсон. В том разрезе… именно, я занимаюсь Астро-Гомункулом и моя прямая обязанность, как одаренного мужчины, вам помочь, фройляйн.
Дана. Ой, премного вам благодарна, вы действительно мне поможете?
Йенс Карсон. Непременно! И не будем терять даром времени, фройляйн, пошлите.
Дана. Да, да, идемте, а на каких источниках вы строите свой труд? Вы берете за основу статьи Ганса Рейнеке или Зигфрида Майнца?
Йенс Карсон. Нет-нет, я беру совсем другую биологическую основу, идемте и скажите, какой вам художник нравится, Даная? Может быть Рубенс?
Дана. Очень нравится, а вам?
Йенс Карсон. Мне особенно. Я рад – значит, мы с вами споемся.
Оба уходят за дверь.
Мари. Смотри, как облизывается, паразит! Что б ему поперхнуться!
Катрин. Ну, он у меня, завтра попляшет, я ему, гадине, всю рожу исцарапаю.
Мари. И с кем же он, скотина пошел, с цаплей молодой. Кожа да кости, никакого удовольствия.
Катрин. На кого меня променял? И зачем же он мне обещания давал, клялся. Вертопрах!
А мордочка у этой козы смазливая, - во всем остальном ведьма ведьмою. Посмотри, как она произносит: «Да-а-на» – с тонким намеком.
Мари. Ну, коза, еще и блеять не научилась, а туда же!
Фрейлин Эрика (сидевшая молча за столом все это время). Милочки мои, я не могу одна за вас всю работу делать. Пока вы здесь, простите, фланируете, я выполняю квартальный план по однофазному сдвигу молекул ДНК в дисперсионном сверхпотоке, а одной за троих трудно.
Мари (смущенно и испугано). Я согласна, уважаемая коллега, трудно…
Фрейлин Эрика. Время обеда давно прошло, рассаживайтесь, брошенные вы мои. Катрин, забирай проект по спектральному дезинтегратору, Мари, а ты отправляйся за а справками по сосудистым процессам… в дальнейшем учти – исследования по синапсам будешь проводить сама. Больше никогда за вас я ничего делать не буду. Мы посвятили себя высокой цели – тяжелому философскому труду… (задумывается) не пора ли нам пить чай, я купила замечательный тортик?
Мари истерично смеется.
Фрейлин Эрика. Не смейтесь. Мы просвещаем людей, рожаем в муках Астро-Гомункулов, значит, делаем основательную работу, и зависит только от нас - поймут или не поймут наши труды в Министерстве. Я, например, (говорит все более разражено) кем бы ни работала, никогда не забываю, что я – женщина, но свои обязанности я как-то тем не менее выполняю, и еще за вас работаю. А вы, вы, вы! Вы не цветете, а гниете! подумайте над моими словами (делает паузу)… а я пока схожу, вскипячу чайник.
Уходит. Появляется Иенс Карсон.
Иенс Карсон. Как жаль - пришлось прервать самый ответственный этап! Как ни жаль, граждане, но придется немножко подождать… о чем это я? Ах, да вспомнил, если, упаси Господи, разрушится бимолекулярная цепь ДНК, то восстановление клеток на уровне высокой органики невозможно! Никак не возможно!
Ханс (в сторону). Ученый! Гибридов каких-то выводит, счастливый такой сидит. В пробирку заглянешь – чудища, как в страшном сне. Один мне чуть палец не оттяпал.
Иенс Карсон. О-го-го! Закипают мои пробирочки, близится, близится мой результат, беснуются гомункулы. Вот вы, дорогая коллега Мари, умоляю, подойдите ближе и извольте заглянуть вот в эту колбочку.
Мари. Я боюсь.
Ханс. Это вам, дорогая Мари, не сборщик взносов, а мыслящая биомасса!
Людвиг. Ну, вы биоархистратиг Царя небесного, хватит над женщиной изгаляться, давайте, я сам посмотрю куда нужно.
Катрин. Прими, коллега Людвиг, наши самые искренние соболезнования.
Мари. Мир праху твоему, коллега Людвиг, вот жена-то обрадуется.
Иенс Карсон. Ну, смелее, коллега, видите, как гомункулы закипают, клубятся, бурлят, поднимаются, радуются божьему свету.
Людвиг. Один я не радуюсь. Как у вас тут все мудрено: баночки, скляночки, градусники, колбочки, пробирочки, клизмы…
Иенс Карсон. Коллега, это не клизма, это дыхательная компрессионная система размножающейся биомассы.
Людвиг. Ясно, я так сразу и понял, а вот эта штуковина со спиралью у меня дома тоже есть, я знаю, как она включается.
Иенс Карсон. Остановитесь, Коллега, это психомоторный реактор, молекулярный гиперболоид двух полушарий нейтринного мозга! Не включайте, ибо включив фазовый сдвиг, мы узрим расщепление клеток, что приведет к кластерной адсорбции элементов с инверсией спинов, что приводит в свою очередь к фиброзу и силикозу сосудистых синапсов.
Людвиг. Да, красивая хреновина, а у меня дома лучше и результат полезнее, в бутылочке. Как заведешь, профильтруешь, жахнешь и лежишь в отрубях.
Иенс Карсон. Вот поэтому и не включайте фазовый сдвиг.
Людвиг. А то что, сдвиг по фазе будет?
Иенс Карсон (лукаво). Извольте взглянуть в эту колбочку.
Людвиг. Изволю (глядит в колбочку). Уже есть!
Мари. Что есть?
Людвиг. Сдвиг по фазе.
Мари. Кого ты там увидел, Людвиг.
Людвиг. Сказать и то страшно.
Мари. Да не томи душу, кого?
Ханс. Этого, что ли (растопыривает пальцы), который не от глупости?
Людвиг. Хуже.
Мари. Заведующего нашим отделом?
Людвиг. Хуже.
Ханс. Так кого же?
Людвиг. Тещу с ножкой стула.
Ханс. Дурак, а я думал жену с крышкой стола.
Иенс Карсон. Бурлят, кипят гомункулы в пробирочках. Вот на эту пробирочку я особенно надеюсь. Что сейчас будет, что сейчас будет!
Убегает.
Ханс. Я знаю, что будет – из пробирочек полезут гомункулы и сожрут нашу лабораторию. М-да, подсуропили нам с вами, коллега! Целый год сидели себе за столиком да лапу сосали, да еще какую-то гадость по стаканам разливали.
Людвиг. Политуру?
Ханс. Да нет, политуру позже, а тогда денатурат.
Людвиг. Да, славные были деньки. А помнишь, Иенс Карсон нам дал важное задание – провести творческий эксперимент и приготовить вкусненький шипучий игристый полусладкий напиток?
Ханс. Помню, а ты где-то выловил псину и держал ее взаперти, пока она не наделала в тазик.
Людвиг. А потом полученное вещество мы смешали с шампунем «Ромашка» и сахаром и в этот коктейль добавили чуть-чуть…
Ханс. Самую чуточку…
Людвиг. …Клопиной эмульсии.
Ханс. А потом шел сильный дождь…
Людвиг. …Радиоактивный!
Ханс. А мы шли по улице, с поднятыми фужерами в руках, пока не наткнулись на серое здание с двумя буквами «о».
Людвиг. А потом мы фужеры украсили розочками.
Ханс. И преподнесли сей букет нашему Иенсу Карсону.
Людвиг. А он, змей болотный, угостил сим напитком самого директора, Эфраима Фон Каца.
Ханс. А Эфраим Фон Кац выпил, крякнул и сказал: «А что мне нравится, тонкий аромат, пусть продолжают исследования в том же духе, я не возражаю».
Людвиг. Вот так мы и работали, я даже читать разучился.
Ханс. А я читал только «Декамерон».
Мари. А как Иенс Карсон стал разводить своих гомункулов к нам теперь ни один порядочный мужчина не заходит. Жду, жду, даже Фауста нет, думаю, может быть зайдет кто-то со старой работы, а их тоже все нет и нет. Выглядываю я в окно, а за окном одни гомункулы в очереди уже стоят. А очередь уже длинная-предлинная. У меня от испуга даже… ну сами знаете, что…
Людвиг. Вот именно! Доколи, братцы, мы будем этого алхимика терпеть? Я теперь по его милости ни одной женщины не вижу и только опыты на крысах провожу.
Ханс. А я витаминами биомассу кормлю. А она надо мной еще посмеивается, и какие-то импульсы посылает.
Мари. Ой, только не надо про импульсы - это моя больная тема… нам нужно избавиться от этого Йенса Карсона.
Людвиг. Сбросим на картах, кому это надо сделать. Иначе от этого анархиста можно ждать всего что угодно.
Ханс. У кого трефовый туз, то поднимает восстание, у кого валеты, дамы и десятки – отрезает путь к отступлению. Чур, я первый тяну (тасует колоду и вытягивает карту). Итак, у меня (смотрит на карту). Впрочем, тяните вы господа, у меня мелкая карта.
Людвиг. Врешь, у тебя туз, да не какой-нибудь, а трефовый.
Ханс. Правда, как я сразу не разглядел? А что у вас, граждане?
Людвиг. У меня бубновый валет и я храбро пойду в бой.
Мари. А у меня пиковая дама и я, если позволите, прикрою путь к отступлению… дома на тахте.
Ханс. Итак, в бой друзья!
За дверью раздается оглашенный крик Иенса Карсона.
Иенс Карсон. Свершилось! Я родил Астро-гомункула третьей ступени!
Астро-Гомункул (вылезая из пробирки). Кто здесь собрался бунтовать против моего хозяина? Я вам буркалы то повыкалываю!
Занавес.

***


Сцена 2. О талантах


Мефисто стоит на улице в задумчивости, мимо проходит Ханс


Мефисто. Как я хотел бы, всему вопреки, увидеть истинно талантливого человека. Но такие люди скорее всего перевелись.
Ханс. Вы глубоко ошибаетесь. Я самый скромный и самый талантливый молодой человек, работаю в респектабельном научном учреждении.
Мефисто. Позвольте узнать, в какой же области?
Ханс. Астро-Гомункулы третьей ступени, философия, биология, музыка, химия, иностранные языки.
Мефисто. На все руки значит. Славненько. А шерхобель и зубейку в руках держали?
Ханс. Ну нет же! Я работаю в одном научном заведении, кормил витаминами Гомункулов, но сейчас я намного выше. Астро-Гомункулы, увы, пройденный этап. Я ныне состою в «творческой прослойке» и листаю бумажки за кружкой.
Ханс. Вы - студент?
Ханс. Выше…
Мефисто. Аспирант?
Ханс. Выше…
Мефисто. Кандидат?
Ханс. Выше…
Мефисто. Диссидент?
Ханс. Да как вы можете такие вещи говорить! Я непонятый поэт и имею дюжину публикаций. Я в совершенстве владею Голландским и обожаю театр. И, поверьте, в свое время я долго изучал историю, психологию, вирусологию, психиатрию, уголовный кодекс, педагогику, библию, патристику, экзегетику, апологетику, гомилетику, теологию, риторику и, конечно же, атеистическую литературу. И пришел к выводу, что я - гений!
Мефисто (в сторону). Кажется – это авантюрист. (К Хансу) Простите, а предсказывать вы умеете?
Ханс. О, да! Я забыл сказать, я еще и пророк.
Мефисто (в сторону). В переводе на немецкий - жулик (к Хансу), вынимая из кармана колоду карт и показывая одну из них рубашкой. Тогда скажите-ка мне, что это за карта?
Ханс. Дайте-ка я на нее погляжу, поглажу ее, подумаю. Внутренний голос мне подсказывает – это трефовый туз!
Мефисто. Мистика! А эта? (Достает новую карту).
Ханс. А ну-ка дайте-ка! … внутренний голос … впрочем, это ясно и без него … Бубновая дама!
Мефисто. Поразительно! (В сторону) надо подальше убрать бумажник (к Хансу, доставая еще карту) и последняя…
Ханс. Покажите! Это…это… (в сторону) как бы поубедительнее соврать? (к Мефисто) Вижу и глаголю – это шестерка червей!
Мефисто (в сторону). Да, это удивительное совпадение! (К Хансу) Да, вы- гений!
Ханс. Я же говорил…, причем вскоре буду уже безработный гений.
Мефисто (в сторону). Экстра мошенник, высший класс! Кстати, а где мой бумажник?
Ханс. Хотите, я угощу вас пивом?
Мефисто. С удовольствием, но я где-то потерял свой бумажник.
Ханс. Черный?
Мефисто. Да, черный.
Ханс. С белым бордюрчиком по бокам?
Мефисто. С ним самым. Беленькая такая окантовочка по бокам.
Ханс. Нет, не видел, я говорил о своем бумажнике.
Мефисто. Как обидно! Там было десять марок.
Ханс. И у меня тоже десять марок, но я их еще не потерял… м-да! А пойдемте пить пиво!
Мефисто. Пойдемте, а куда? Все пивнушки пересохли.
Ханс. Я знаю один гадюшник – стекляшка, два раза направо, за углом. Называется так романтически «кабачок Ауэрбаха».
Мефисто. Пошлите!
Герои приходят в пивнушку. В это время из нее выходит Дитмар.
Ханс (к выходящему из стекляшки Дитмару). Эй, приятель, пиво хорошее?
Дитмар. Ничего… вкусное,… когда я рыгал, оно пенилось.
Ханс. Это значит «Ячменный колос» По сколько кружек возьмем?
Мефисто. Кружки по две…
Ханс. Ты что, сдурел? Может еще наперстками пить предложишь? Короче – 32 на двоих. Становись в хвост демонстрации.
Мефисто. Мне так много нельзя, ты ведь еще не знаешь кто я такой и откуда родом.
Ханс. Да, брось ты, это, знаешь, мне до фени, после девятой расскажешь сам. Сегодня ведь праздник.
Мефисто. Это какой?
Ханс. Великий! Пиво не разбавляли! Посмотри, сколько косых.
Занавес, который после двухминутной паузы открывается.
Мефисто. Ханс! Ханс! А меня в преисподнюю пустят?
Ханс. Со мной – да, без меня – тоже да, но не в преисподнюю.
Мефисто. Ханс! Не оставляй меня, а то… гав, гав, гав… то биш, Сатана превратит меня в чертика, я – дьявол, что звучит гордо!
Ханс. Несомненно! Но надо добавить! А потом – ты преисподнюю. А я – домой.

Занавес.

***



Сцена 3. В кабачке Ауэрбаха



Мефисто и Фауст в заоблачных сферах.


Фауст. Интересно, когда же за мной придет дьявол, чтобы открыть мне глаза?
Мефисто. Я тут как тут.
Фауст. Ну, здравствуйте, член Академии наук.
Мефисто. Здравствуй, новый рычаг прогресса.
Фауст. И научно-технической революции.
Мефисто. Ах, простите, забыл. Кстати, радостные вести – вам уже отливают памятник.
Фауст (лукаво). Из золота?
Мефисто. Из чистого золота! Извольте не сумневаться. (В сторону, подмигивая): на том свете ему отольют, это уж как пить дать!
Фауст. Пить что-то хочется.
Мефисто. Так в путь, я тут недавно узнал, где можно хорошо промочить горло!
Герои приходят в «Кабачок Ауэрбаха», садятся и наблюдают со стороны за посетителями. Людвиг и Ханс сильно пьяные сидят за кружками пива.
Людвиг. Дай двадцать пфеннигов.
Ханс. Не дам!
Людвиг. Дай двадцать пфеннигов.
Ханс. Не дам!
Пауза
Людвиг. Дай двадцать пфеннигов.
Ханс. Не дам!
Людвиг. Ну и дурак.
Ханс (протягивая деньги). На тебе двадцать пфеннигов, только возьми свои слова обратно.
Людвиг. Не заберу.
Ханс. Забери!
Людвиг. Не заберу.
Ханс. Забери!
Людвиг. Не заберу.
Ханс. А кружкой по чайнику хочешь?
Людвиг. Дважды дурак, она же разобьется.
Ханс. Щас проверим, только допью…
Появляется Дитмар, загораживая собой Людвига и Ханса.
Дитмар (к зрителю). Как я устал, как все надоело. Только не знаю работать или пить, пить или работать? Наверное, работать… а, может быть, пить (делает большой глоток). Нет, работать! Но пить в меру, дабы архангелы не забрали, то есть … не обобрали. Они это могут. Помню, давеча, утро, солнышко, Божий день. Дверь открывается, старший архангел трубным голосом говорит: «Грешники! Подъем! Шагом марш получать вещи». Получаю, а у меня в кармане были деньги и карта французского города Ртю, в карман залезаю – записка – «тю-тю». Это ж надо!
(Обращаясь к первым двум пьяным) алкаши! Вот их сегодня точно заберут. Мурла пьяные, алканфты, хроны. (Гордо) а я не хрон… пока еще. Пиво отменное … в меру разбавленное… М-да-а!
(Обращаясь к зрителям) а почему я собственно пью?
Работаю я на мануфактуре рабочим, слесарю в цеху. Цех такой чистый как стойло, теплый как пиво, ароматный как…(думает) ну, как запах в стойле. Я крестики могильные делаю. План выполняю. Струмент всегда под рукой. Отработаю и к жене, к детишкам. А жена у меня на ткацкой мануфактуре, ткачихой. Тоже усталая как черт приходит. Но этого – ни-ни, дети все таки, надо одеть, обуть, накормить. Так вот вкалываю я в поте лица и все своими руками. А рядом механическая, мощная такая, машина стоит. Я к мастеру подхожу и говорю: «Мастер, дай я на ней поработаю, интересно, все же, и легче, чем вручную лопатить». А мастер мне прямо так и говорит: «Не твоего это ума дело, гуляй, Базилий!» А после смены лекция: «Ударники кладбищенской мануфактуры и их светлое будущее». И все план да план, да еще обещают для улучшения благосостояния кружок «Пляски и танцы» открыть, да еще курсы кройки и шитья. После лекции я думаю – дай в театр загляну, погляжу - а там уже мафия и детина с квадратной рожей с вывеской «местов нету». В библиотеку иду, беру книги Вергилия, Софокла, Еврипида. Читаю – муть такая, дальше некуда, хоть в могилу прыгай. Абзацы – ядри их в корень – как тянучка в зубах застревают и на уши наматываются. Пока поймешь кто кого избил, утащил, совратил, ухайдокал, за ноги на костром подвесил, бросил со скалы, полкниги прочтешь. Растянуто все как резина липучая. А глаза все слипаются и слипаются, ноги и руки ноют, особенно суставы. И снится сон…. Вырытая могила, запах свежевскопанной земли…, а на дне могилы я… - выполнил план. Благодать! А над могилой склонился мастер и кричит: «Не забудь, после смены лекция: «Работники кладбищенской мануфактуры и их близкое будущее»». Просыпаюсь – серое утро. Жена, стерва, толкает в бок: «Пробуждайся, пора работать». А то я сам не знаю. И на работу….
А однажды во сне мне покойник приснился прозрачный-прозрачный. Приходит в цех и говорит тихо так: «Давай тебе, Базилий, подсоблю». Я ему: «Фигушки! Лучше уж плакат повесь: «Дружеская помощь сотрудникам кладбищенской мануфактуры», у нас лекция сегодня». Утром просыпаюсь и говорю: « Женушка, ты ведь на ткацкой мануфактуре работаешь, сшей мне саван, за мной нынче ночью покойник приходил». А жена, дура, меня дебилом обозвала. Плюнул я и потопал на работу….
Нет, пиво восхитительное, в меру разбавленное! Только вот патронов для пива маловато (подбрасывает на руке монеты). Пойду-ка я лучше в цех гробики для их ответственных граждан делать за их заботу о нашем будущем. Тем паче лекция у нас завтра: «Одной дорогой к единой цели!». Свои люди - на небесах сочтемся.
Допивает пиво и уходит. Раздается звон стела.
Людвиг. Я же говорил, что кружка о мой кочан разобьется.
Ханс. Ах, ты, паскуда! Своим чайником о мою посудину.
Людвиг. Шухер! Архангелы.
Входят архангелы.
Архангелы (хором). Граждане грешники, собирайтесь, Идемте с нами!
Людвиг и Ханс (хором). А куда?
Архангелы (хором). В наше чистилище.
Людвиг и Хнас (хором). А зачем?
Архангелы (хором). Врать, спать, деньги давать.
Людвиг. Это не в чистилище, а в грабиловку, утекай, братцы, кто может!

Занавес.

***


Сцена 4. Очередь



Длинная очередь в журнальный киоск, в ней стоят Ханс и Дитмар. К очереди подходит случайный прохожий – студент.

Студент (к очереди). Что здесь дают, граждане?
Дитмар. Проходите. Проходите. Деньги дают.
Студент. Ну а все-таки Может быть стоит и мне постоять?
Дитмар. Стойте - ваше дело. Все равно не хватит.
Студент. Так что же дают-то? Небось, роман какой-то выкинули?
Ханс. «Небось!» А еще студент, шляпу нацепил и в очередь интеллектуалов затирается. Романы не «выкидывают», молодой человек, их ложат на всеобщее обозрение.
Студент (наивно). А что сейчас положили?
Дитмар (гордо). Сборник профсоюзных пленумов и съездов.
Студент. А какой профсоюз-то?
Дитмар. Надо же какой настырный, все равно ведь не хватит, ну например, НИИ_ТЯЖМАШ_АСТРО_ГОМУНКУЛ_МОГИЛ_КРЕСТ
Студент. Это интересно! Тогда я встану (втискивается в середину очереди).
К очереди подходит мужик из деревни.
Мужик. Граждане, здесь огурцы дают?
Ханс (ехидно). Нет, клубнику.
Мухик. А почем?
Ханс. Чем моложе – тем дороже.
Мужик. Ничего не понял (уходит).
Продавщица (зычным голосом). Граждане, осталось только сорок штук. Отпускаю только по оному произведению искусства в одни руки.
К очереди подходит Алкоголик.
Алкоголик. Ребята, кто третьим будет?
Ханс (возмущается). Дурило! Ты в какую очередь пришел?
Алкоголик. В нашу, вино–водочную.
Ханс. А эта очередь, пьянь ты тропическая, литературно-эстетического уклона, суггестивно-этического восчуствования. Понял, ты, куда пришел, сознание твое мерзопакостное?
Алкоголик. Понял, третьим не будешь, морда интеллигентская.
Алкоголик уходит.
Дитмар (жутким голосом, обращаясь к первому в очереди). Да хватит на нее смотреть, дома насмотришься, уставился как удав и качается!
Ханс. Это он, наверное, творческий импульс ловит.
Первый в очереди (глас вопиющего в пустыне). Женщина, продавщица, замените этот томик, у меня страница порвалась.
Ханс. Хорошо, что не штаны!
Продавщица. А ты б ее больше тискал, мерзавец, всю обложку залапал.
Первый в очереди. Замените альбом, а не то я обращусь в Лигу Обиженных интеллектуалов.
Продавщица. Не заменю.
Первый в очереди. Замени!
Продавщица. Не заменю.
Первый в очереди. Замени!
Продавщица. Не заменю.
Дитмар. Вытесняй его, гада, сам порвал, сам и заштопает, уплывай отсюда, диверсант, а не то мы тебе подтяжки оторвем, голым в Танзанию отправим, это ж надо – нанести искусству такую рану и в таком мете!
Первый в очереди. Ничего, в другой очереди меня поймут!
Уходит.
Студент (ставший полноправным членом очереди). А вот и моя очередь подошла, гражданин, продавщица, дайте мне, пожалуйста, сборник пленумов и съездов профсоюза НИИ_ТЯЖМАШ_АСТРО_ГОМУНКУЛ_МОГИЛ_КРЕСТ.
Продавщица. Ты что там работаешь?
Студент. Нет, я еще студент.
Продавщица. Женится тебе надо, милок. Тебе какое издание? Какое за 70 пфеннигов или за 40?
Студент. И то и другое, а художественной литературы нет?
Продавщица. Была, родимый, но вчера всю продали.
Студент. А что было?
Продавщица. «Уленшпигель»
Ханс. Как высказали? Это что-то про женщин? Ау, вы меня слышите? Это про женщин?
Снова походит мужик из деревни.
Мужик. Эй, Матрена в лавке, что клубничка еще не кончилась? Я бы взял кило пять.
Продавщица. Ну ты, не ухлопаешь пасть – натравлю интеллигенцию!
Студент. Как богат русский фольклор: «ухлопаешь пасть».
Мужик. Гони красну ягоду, мымра!
Студент (восторженно). Воистину речь Мурома! Какова речь!
Ханс. Хорошо сказано!
Мужик. Мне б килов пять клубнички, эй ты увечная, нахайдокай лукошко полностью.
Студент. Эх, мужик, забыл тебе сказать – клубничка ухайдакалась, осталась макулатурка. Мое почтение все публике (отходит в сторону).
Дитмар. Это ты на что намекаешь, штудент? Кончился большой сборник пленумов? А что осталось? Граждане, этот штудент - диверсант, бей его, граждане!
Ханс. Вот сам и бей, а я хочу полюбоваться произведениями искусства.
К очереди подходит Француз.
Француз. Пардонэу ву, мадам. Я иностранец, есть ли у вас альбомы по великим соборам Кельна, Франкфурта, Ульма, Фрейбурга? Я католик и очень люблю готику.
Продавщица. Еще один дурик явился!
Дитмар. А сборники пленумов профсоюзов вы разве не любите?
Француз (испугано). О, да, месье, конечно, люблю, но все это, так сказать, привычная жизнь - «нотрэ партикуляритэ».
Дитмар. Во как живут! Сборники пленумов профсоюзов у них уже без очереди!
Француз. Уи, месье, се ля ви, то, что вам интересно, нам скучно, как лягушки, как устрицы, трюфеля. Нам хочется получить от жизни нечто более содержательное, а вы только входите в аппетит, а плод запретный висит высоко, разве что великан достанет.
Дитмар. Это тоже провокатор и шпион!
Ханс. Я сразу его опознал – то-то голос у него какой-то грустный. Я проще скажу, по-нашенскому, по-интеллигентному - бей врагов, спасай отчизну!
Возвращается студент.
Студент. Нам с вами, месье, пора сматывать удочки, ибо наша интеллигенция в экстазе поисково-творческом, я бы сказал….
Француз. А вы, какую литературу ищете, месье?
Студент. Я ищу Готфрида Страсбургского – великого литератора.
Француз. А я – готические соборы – то, что осталось для нас вечным и незыблемым.
Студент. Идемте, месье, здесь нам больше делать нечего
Все уходят.
Занавес.



***

Сцена 5. Старик





Немного постаревший Эфраим Фон Кац, идет по улице и тащит огромный сундук, а навстречу ему Людвиг.

Эфраим Фон Кац. Эй, молодой человек, гражданин, коллега!
Людвиг. Что вам надобно, старче? Ой, простите, гражданин директор, я вас не узнал.
Эфраим Фон Кац. Подсоби-ка мне, коллега, эту жуткую бандуру вон до того места перетащить.
Людвиг. Это мы запросто (берется за бандуру). М-да, бандура тяжела как дура. Что там, гражданин Директор? Собрание пленумов профсоюзов нашего института?
Эфраим Фон Кац. Да какие пленумы, коллега? Останки моей жизни, коллега, гомункулы заспиртованные…
Людвиг. Да ты что сдурел! То есть, извините, гражданин директор, я же не трупотаскатель (бросает бандуру).
Эфраим Фон Кац. Да ты меня не правильно понял, коллега, это всего лишь третья часть…
Людвиг. Чего?
Эфраим Фон Кац. Того… ну, того … вещей моих, научных трудов….
Людвиг. Каких трудов?
Эфраим Фон Кац. (гневно). Я работал, как ты знаешь директором в респектабельном научном заведении, пока меня не отправили руководить школой. А тут в тюке моем третья часть моего хозяйства: пивная кружка, речи известных деятелей о благосостояния населения, чурбаны топорной работы, горшки с цветами – я их люблю, «Песнь о Нибелунгах», «Тристан и Изольда» Готфрида Страсбургского, «Песни бродячего Фрейда», елейное масло, килограмм гвоздей, купленный на треть моего оклада, цветной абажур, купленный на весь оклад, пачка крепкой махорки, заспиртованный Астро-гомункул третей ступени, рецепт шипучего сладкого напитка, ну и прочая всякая всячина.
Людвиг. А докуда несете вы, гражданин директор, скарб сей?
Эфраим Фон Кац. До школы, коллега, до школы, куда меня перевели директором. Ломают наш старенький респектабельный научный институт. А школа далеко-далеко, два часа с лихом на кучере. За всеми уже кареты подали, и мебель отвезли, а обо мне забыли. И мне, старому хрычу через весь город пожитки переть? Взял бы кучера, да вот боюсь, оклада директора не хватит. Да я уже никому не нужен! Вот дочка мне недавно говорит: «Ты бы, отец, отдал бы внуку свою квартиру, а мы бы тебя на заслуженный покой в дом пресс-центра отправили бы, пожалей внука, папа, ему всего 18». Жалко внука, а мне пора в другую квартиру перебираться – полтора на два.
Людвиг. Это в какую же, в красный уголок?
Эфраим Фон Кац. Нет, коллега, в ту, где живут моя сестра, жена, старые друзья, с которыми я шаг за шагом прошагал трудный путь от аспиранта до директора института. Ты же, помнишь, коллега, наверное, как рожали мы в муках Астро-Гомкункула третьей ступени, аж перья летели!
Мимо идет прохожий.
Прохожий. У вас из одежды песок сыплется, отойдите с видного места.
Эфраим Фон Кац. Щас уйду, отнесу только свои вещи и пойду ночевать на вокзал.
Людвиг. Почему на вокзал? Дом ведь институт ваш не сломали еще пока.
Эфраим Фон Кац. Нет, еще держится наша крепость, а вот отопление и энергию давно отключили. Поскорей бы мне к птичкам отправиться, им в поднебесье тепло, наверное…. Что-то разболтался я, пора свое имущество тащить.
Людвиг. А вот мне тащить нечего – ежели, что я собой и ношу. Так вот ту у меня пряник, сборник указов о всеобщем благосостоянии, кнут, папин кошель, мамины сапожки с носками, повернутыми в нужную сторону, грелку под сердцем с холодной водой - по совету любящей тетушки и стакан, в котором, кажется, скоро начнется буря.
Эфраим Фон Кац. Так ты мне подсобишь, коллега, допереть старую рухлядь?
Людвиг. Что-то грелка у меня под сердцем с холодной водой расплескалась. Не могу я, гражданин директор, вас допереть, сами своими ножками дотопаете.
Эфраим Фон Кац. А кто же мне эту амбразуру поможет доволочь?
Людвиг. Бог поможет. Ты его только как следует попроси. Барахло ваше в комиссионку, а вас в музей истории биохимической промышленности архангелы отволокут, впрочем, хотите, я вас отволоку за 20 пфеннигов?
Эфраим Фон Кац. Никак нет, мы уж сами потихонечку - полегонечку дотащимся, без тех, что износа капают.
Появляется Ханс.
Ханс. А я вам бесплатно помогу!
Эфраим Фон Кац (обрадовано). Не брешешь?
Ханс. Не брешу! Взаправду помогу… с трибуны. Итак, почтенная публика, уважаемые дамы и господа, взгляните на эту старую развалину … пардон, на этого пожилого, разве что чем-то утомленного гражданина. Поглядите, каким нечеловеческим усилием он поднимает многопудовый тюк, набитый черте чем, то есть, простите, я хотел сказать – самыми необходимыми вещами, Астро-Гомункулами заспиртованными. Подбодрите сей тяжкий труд мысленно, граждане. Наконец возмутитесь, до каких пор эти питекантропы, пардон, эти старцы будут возлагать на плечи свои столь тяжелые ноши! И не просто прошу, возмутитесь, граждане, напишите об этом в газету. Это же форменное безобразие! И еще посочувствуйте пожилому человеку. На этом моя миссия окончена.
Голоса из толпы. Как ему тяжело! Дай Бог, чтобы не надорвался. Да, старость - не радость. Я думаю, что этот старик просто помешался на барахле. Смотри, сейчас споткнется. А мне кажется, что ему не в школу надо директором, а в дурдом санитаром.
Появляется Дитмар.
Дитмар. Дорогой директор, давайте я вам помогу – упаковка у вас не из легких, а дорога дальняя.
Эфраим Фон Кац. А что ты за это хочешь?
Дитмар. Многое, коллега, многое, простое человеческое спасибо.
Занавес.

****


Сцена 6. Учитель словесности



В начале сцены Мефисто и Фауст находятся в заоблачных сферах.


Мефисто. А сейчас, мой славный дружок Фауст, я покажу тебе еще одну загадку из жизни человеческой. Я посему я обращаюсь в гимназического «шкраба», то есть преподавателя, усеканто?
Фауст. Чего-чего?
Мефисто. Я вопрошаю тебя, ты усек? Усек ли меня ты, о, Фауст?
Фауст. О да, Мефисто и в теоретическом, и в познавательном планах я весь во внимании.
Мефисто. Ну, тогда зри!
Фауст. Прости, я не расслышал
Мефисто. Зри, говорю тебе!
Фауст. Зрю!
Играет страшная музыка.
Мефисто. Эй, где вы там, братишки-чертишки? Прочтите жуткое заклинание, дабы я из шкуры своей бесовской вышел, а в человечью да вошел! Слышу, слышу, с того света понимается наша славномерзопакостная братия! И волочит на плечах своих баржу, а на барже той души…. По суше тащат баржу ту бечевой и над великой немецкой рекой жалобный стон раздается…. Не страшно?
Фауст. Страшно, но продолжай.
Мефисто. А сейчас я стану учителем и как Фаустпатрон влечу за врата гимназии. Но, главное, я покажу тебе жизнь… гимназии! Жизнь учителя со всеми колдобинами, по которым движется он.
Мефисто переодевается в учителя словесности и оказывается в кабинете Директора. Директор, Эфраим Фон Кац, сидит за письменным столом.
Мефисто. Здравствуйте, вы директор?
Эфраим Фон Кац. Здравствуйте, а кто же еще?
Мефисто. Простите, а вам учитель словесности нужен?
Эфраим Фон Кац. Да, еще как!
Мефисто. Я – он самый!
Эфраим Фон Кац. Кто «он самый»? Тот самый?
Мефисто. Да, нет, нет, не тот самый, успокойтесь. Я – словесник (в сторону) – тот кто на уши слова вешает.
Эфраим Фон Кац. Прошу садится.
Учитель. Спасибо, как только ребят с одной интересной идеей закручу…, непременно сяду.
Эфраим Фон Кац. Это вы о чем?
Учитель. Да, это я о том… все, о том, что настоящий учитель никогда не должен выходить за рамки школьной программы. Это его непреложный закон – только от «А» до «Я» и от «Я» до «А». А все прочее, гражданин Эфраим Фон Кац, карается общественным мнением.
Эфраим Фон Кац. Ну, от «Я» до «А» это уже некоторая вольность, но, прочем, вы мне нравитесь, хвалю, сударь. Не знаю, правда, как вас зовут? Наверное, как-нибудь благородно?
Мефисто. О, да, Ле Мефи, гражданин Эфраим Фон Кац.
Эфраим Фон Кац. А как вы относитесь к женскому полу?
Мефисто. Ну, это пол, по которому ходят женщины.
Эфраим Фон Кац. О, нет, я хочу сказать, в отношении их, женщин, вы достаточно строги?
Мефисто. Не то слово. Я святой (в сторону) – распутник, (Эфраиму Фон Кацу) – иеромонах.
Эфраим Фон Кац. Также как и я (в сторону с сожалением) – никому не нужен (к Мефисто, серьезно) – продолжайте в том же духе! А шнапс употребляете?
Мефисто. Ну, что вы, только один кефир, пять–шесть кружек на сон грядущий.
Эфраим Фон Кац (довольным голосом). Молодцом! Ну что ж, вы мне нравитесь, это также верно как Эльба впадает в Балтийское море.
Мефисто. А лошади, изволите заметить, кушают овес.
Эфраим Фон Кац. О-о! Вы, оказывается, умеете читать мысли?
Мефисто. Стараюсь, гражданин директор!
Эфраим Фон Кац. А мысли у вас какие имеются?
Мефисто. Благообразные, гражданин Эфраим Фон Кац! Точь-в-точь, как у вас, гладкие и причесанные, как маленькие барашки. А мозговая извилина подобно вам прямая и гордая как Вавилонская башня.
Эфраим Фон Кац (самолюбиво). Меня еще никто с Вавилонской башней не сравнивал, разве что медным куполом собора святого Петра. Ради такого комплимента стоит вас взять, Ле Мефи, мы все обдумаем, приходите завтра.
Мефисто. Покорно благодарю, только прежде чем обдумать, обдумайте, чем, гражданин Эфраим Фон Кац.
Эфраим Фон Кац. О, да, я помню ваш комплимент. Я буду обдумать вашу кандидатуру своей Вавилонской башней, прямой и гордой. Какие строки! Да, вы еще и поэт, Ле Мефи! М-да-а, но все поэты – вольнодумцы. Значит вы – вольнодумец?!
Мефисто. О, нет, я человек скромный и застенчивый – лишь дотронусь до красивой женщины, так весь и покраснею и всю ночь думаю – удобно ли это.
Эфраим Фон Кац. А кто ваши родители, Ле Мефи? К примеру, кто ваш отец?
Мефисто. Мой папа – французкоподанный, он гренадер. А мама – графиня и живет на нетрудовые доходы.
Эфраим Фон Кац. Я счастлив и удовлетворен, Ле Мефи, адью, мой друг, до завтра!
Занавес.

***

Сцена 7 В психушке



Людвиг, Ханс и Дитмар сидят на кроватях в лечебнице, появляется санитар.

Ханс. А я вот верю в свое светлое будущее и приеду туда, хотя бы и на колесах (пьет колеса). Как славно, что я здесь, и как страшно было там. Я был работником одного респектабельного научного учреждения, и мои подопечные гомункулы чуть не съели меня живьем.
Входит санитар.
Санитар. Колесики, Колесики, кто еще не пил колесиков.
Ханс. Колеса, братцы, колеса! Кто еще не прибалдел? Пьешь таблетку – видишь чудо, три таблетки – чудеса. (К санитару). Ты принес мои колесики?
Санитар. Все четыре колеса!
Людвиг. А мои принес?
Санитар. И твои тоже (отдает колеса).
Людвиг. Эн, де, труа, катр, ура! Мура, дыра… Обормот, где моя беленькая шейбочка?
Санитар. Ее врач не прописал.
Людвиг. А черненькая, желтенькая и синенькая?
Санитар. Тоже.
Людвиг. А красненькая и голубенькая?
Санитар. После обеда принесу.
Людвиг. А зелененькая?
Санитар. А серенькой тебе не надо?
Людвиг. Серенькую не надо. Серенькую - вот ему дай (показывает на Дитмара).

Санитар подходит к Дитмару, но тот извивается ужом и не поддается кормлению. Санитар показывает ему пальчик, он смеется. Санитар забрасывает ему в пасть горсть таблеток.

Людвиг. Смеется как дебил!
Ханс. И вот, наконец-то я в дурдоме! Единственное место, где можно отдохнуть. Это я заявляю как параноик с ярко-выраженным маниакально-депрессивным психозом без психомоторного замедления.
Людвиг. А я вялотекущий шизофреник ремитирующего типа.
Дитмар. А я – дебил, а мысли у меня суицидальные (читает стих).

Мы от жира и похоти бесимся,
Утопаем в страстях и вине,
А давайте все вместе повесимся
На какой-нибудь старой сосне.
Кто-то бочку прикатит к подножью
И петлю присобачит за сук
По весеннему черездорожью
Мы пойдем на свистящий звук
Уходящим построимся взводом
Перед смертию в страшный час.
Под прекрасным как мир небосводом
На земле породившей нас.

Или вот другое (читает другой стих)

После пьянки как-то снится
Мне японский Бог
И зовет меня топиться
У кривых осок.

У меня мороз по коже,
Страхи чайник жгут
О зачем же, светлый Боже
Мне поганить пруд?

Там лягушки, там квакушки
Я б туды жену...
Ухайдокал за две кружки
И пустил ко дну.

Тестя, шурина и тещу
С нею заодно,
И пошел бы мирно в рощу
Полакать вино.

Мне на плечи кротко сядет
Шесть русалок в ряд
И печаль мою загладит
Шумный листопад.

Не изведаю я скуки
Средь прекрасных дам
И познаю флейты звуки -
Чудный фимиам!

И промолвит Будда в роще
Тихо мне в ответ
Ныне будет в этой роще
Женский туалет.


Ханс. Паранойя – всему голова. У меня на работе, водном респектабельном научном учреждении, увольнения. Поснимали, наверное, многих. Идиоты! Нервные клетки не восстанавливаются. А здесь я всем параноикам параноик.
Санитар (подходит к Хансу). Вот тебе еще микстуры.
Ханс. А после нее я еще смогу управлять своими слонами?
Санитар. Сможешь, открывай варежку.
Ханс. А мои слоны не разбегутся?
Санитар. Не разбегутся.
Ханс. А ты будешь моим слоном?
Санитар. А слонихой не хочешь? Пей!
Дитмар. А мне, дебилу?
Санитар наливает микстуру, потом уходит.
Дитмар. А я сюда попал, потому что моя Иола гуляла с другим. А со мной не гуляла. Когда я предложил ей повенчаться, она вильнула хвостом и сказала: «Я должна быть свободной». Тогда я начал встречаться с доброй Дорой, но она выкинула меня в форточку.
Ханс. Выпей вот эту таблеточку (дает таблеточку).
Дитмар. Или это была не добрая Дора? А ты мне какую дал? Голубенькую?
Ханс. Дебил, я дал тебе зелененькую!
Дитмар. Значит, правильно, это была добрая зеленая Дора. А потом я встречался с Карлой и полюбил ее чисто и искреннее. У нее были черные глазки и глупый подбородок. Я хотел жениться на ней, но однажды она привела меня к своей подружке Яне и обменяла меня на джинсовый костюм. А эта злая желтая Яна купила поводок и ходила со мной по магазинам пока не потеряла в толпе.
Ханс. И что с тобой дальше было?
Дитмар. Из магазина меня отвели к архангелам, а они, конечно, сразу посадили в «обезъянник». И я подружился там с гориллой Джуди. Никто меня так не любил как она. Но потом меня перевели в «предвариловку», к орангутангам и одному из них я вывихнул челюсть. Теперь цепь моих злоключений прервалась, и вот я здесь (засыпает, объевшись таблеток).
Людвиг. Ой, как мне плохо, как тошно мне, люди, братья, сестры, кошки и астро-гомункулы третьей ступени, дети внебрачные, коллега Ханс, на меня, кажется, люстра падает! Лови ее, она так инфантильно на меня смотрит. Смотрит на меня и мне кажется, что она сейчас прыгнет.
Ханс. Ну и радуйся, люстра все же женского рода, а ты мужского.
Людвиг. А сейчас, тсс, она мне шепнула правым рожком, что у нас будут две люстрочки.
Ханс. Ты что сума сошел, шизоид? Расквакался тут, какой ты шизофреник? Шизофреник – звучит гордо! Дебил ты, а не шизофреник. Сам посуди, ты смотришь не на люстру, а на сливной бачок. Из этого следует, что у тебя будут не две люстрочки, а два сливных бачка.
Людвиг. Вообще-то бачок мужского рода и я мужского, из этого следует, что….
Ханс. Что ты – дровосек и с тобой опасно даже рядом находится.
Людвиг. Ханс, я сделал открытие.
Ханс. Открыл тюбик с «Тазепамом», коллега, Людвиг?
Людвиг. Нет, ты знаешь – это совсем не сливной бачок.
Ханс. А кто?
Людвиг. Она!
Ханс. Я понял, а кто она?
Людвиг (торжественно). Снежная королева!
Ханс. Опять, собака, колес обожрался… мне не оставил, пес.
Людвиг. Логично, пес - мужского рода, впрочем, собака женского. А сейчас я знаешь, что буду делать?
Ханс. Да делай, что хочешь, от меня только отлепись, прицепился как банный лист…,(подозрительно) а что ты будешь делать?
Людвиг. Для тебя будет сюрприз, а какой – не скажу. Но ты возрадуешься!
Ханс. Что же, не тяни кошку за хвост.
Людвиг. Но ты возрадуешься!
Ханс. Так ты скажешь или нет?
Людвиг. Я буду пить свои цветные колесики.
Ханс. С этого бы и начинал, а то я думал, что ты в унитазе будешь топиться.
Людвиг. Вот выпьем вместе все колесики и утопимся. Сначала – ты, потом - я.
Ханс. А давай наоборот, ты - сначала, я - потом.
Людвиг. Это не так важно. Колесики пить будем?
Ханс. Будем, за здоровье главврача, гражданина Эфраима Фон Каца.
Людвиг. А поделим так – шесть тебе, семь мне.
Ханс. Людвиг, ты что ошизел? Сколько же ты до этого еще микстуры сожрал?
Людвиг. Все что выдали, как положено, в знак солидарности с движением пацифистов! А теперь уже колесики пошли беленькие. Залпом, ам - и нет! (выпивает).
Ханс. Людвиг, что-то у тебя лицо побледнело и нос заострился.
Людвиг. Скучно. Поел, поспал, опять поел, если бы не колесики, я бы повесился на резинке от кальсон.
Ханс. А почему бы нам не уйти отсюда, просто взять и уйти?
Людвиг. Видишь ли, коллега Ханс, после этих колес я не в силах даже думать об этом. Жизнь – вечная борьба. Да и кто нас отсюда выпустит? Но, если меня выпустят, я пойду на фабрику картонных изделий – коробочки клеить.
Ханс. А все же выйду отсюда, не смотря на то, что я маниакально–депрессирующий тип, я с колесиками и микстурками закончу. Выйду отсюда и стану работать без всякого надрыва.
Людвиг. Ну, уж – дудки, мы здесь с тобой не один юбилей встретим не одно десятилетие, и может быть, даже полтинник разменяем.
Ханс. А я уйду. Вот послушай мой маленький стишок «О покидании дурдома».
Людвиг. Внемлю!
Ханс. Итак (читает):

Белый дом за огромным забором
Не прельщает своей красотой
Не окинуть его моим взором,
Не постичь ни умом ни душой.
Здесь живут одинокие люди,
Неподкупен их муторный взгляд.
Этот взгляд я навек не забуду,
Но уже не вернусь назад.
(Обращаясь к Людвигу) пойдем отсюда вместе, коллега, Людвиг?

Людвиг. Не могу. А впрочем, пойдем. Ой, Ханс, слушай, мне что-то не по себе, как будто проваливаюсь в какую-то пропасть. Ханс, подойди ком не ближе, у меня в глазах помутнело и такое впечатление, будто кто-то из меня вылезает и меня душит за горло. Тошнит…
Ханс. Подожди, открывай пасть…
Людвиг. Не могу, что-то сердце не хорошо екает. Где ты, Ханс, что-то предметы плывут.
Ханс. Не волнуйся, коллега, Людвиг, я здесь.
Людвиг. Что-то большое и бесконечное приближается ко мне…, не разберу …а, это звездное небо, а звезды такие ярки и белые, как под рождество…, они все ближе, коллега Ханс, … они холодные, но добрые, очень добрые, они зовут меня, но почему-то не Людвигом, а Людовиком, у меня есть новое имя. А вот и комета. Эй, комета, подожди меня. Я пошел, коллега Ханс.

Впадает в беспамятство и читает стих.
Монолог Людвига перед смертью

У господнего креста
Я стою пустой и грозный
В тихий вечер, вечер звездный
Совесть мучит, но чиста
У Господнего креста.

Надо мною пустота,
Улыбается дорога
и зовет в такую даль,
Где щемящая печаль
Упадет слезою Бога.

Улыбается дорога,
Но взирает Боже строго.
В свете Мира, в Тьме небес.
Нет тревоги, есть терпенье
Вступление

В мире иногда появляются люди, ощущающие острую необходимость предпринять неимоверное усилие и вырваться из прочной пелены окружающей реальности, чтобы за ней обнаружить нечто … возможно новый плен. Вспомните Затворника из повести Пелевина или Капитана Ахава из Моби Дика. Таким человеком был идейным вдохновитель спектакля «Фауст», в котором и я сыграл 1987 году несколько ролей второго плана. Человек этот, которого завали Ингвор, переодевшись учителем словесности, пришел к нам в школу и уговорил директора взять его на работу. А затем, воспользовавшись доверием директора, вовлек учеников в спектакль, где успешно сыграл роль Мефисто, который в одной из сцен также переодевается в учителя словесности и входит в доверие к директору.

В знак памяти этому человеку и событию под названием «Спектакль Фауст», я, как участник событий, я хочу опубликовать некоторые сценки из знаменитого спектакля. Для большей ясности поясню, что спектакль представлял собой комбинацию отрывков из настоящего «Фауста» Гете, включая знакомство Фауста и Маргариты, Мефистофеля и Фауста, и, сценок «из жизни», написанных Ингвором, часть из которых приведено ниже.

***

Действующие лица спектакля:

Мефисто, его не надо представлять. Роль исполняет Ингвор, одетый в черный плащ с красной подкладкой и маску с рогами.
Доктор Фауст, также известный герой.
Иенс Карсон – доктор наук, проводящий весьма занятные опыты с мыслящей биомассой, начальник отдела, любит пофлиртовать с сотрудницами.
Ханс, параноик с маниакально депрессивным психозом, осложненным алкоголизмом. До попадания в психиатрическую лечебницу работал в весьма респектабельном научном заведении младшим научным сотрудником, где ему удавалось проводить биохимические опыты с политурой.
Людвиг, очень вялотекущий шизофреник, также весьма склонный к алкоголизму, работал в том же научном заведении, что и Ханс.
Дитмар. Дебил, склонный к алкоголизму и суициду до попадания в лечебницу работал на кладбищенской мануфактуре, где он постоянно посещал профсоюзные пленумы и собрания.
Эфраим Фон Кац, директор научного заведения, по совместительству директор школы, позднее переведенный на должность главного врача лечебницы для душевно больных, весьма жизнелюбивый тип.
Санитар лечебницы, добродушный молодой человек без вредных привычек.
Мари, Маргарита подружка Фауста, по совместительству сотрудница научного заведения.
Фрейлин Эрика, пожилая дама, доцент.
Катрин и Дана, молодые специалисты научного отдела.
Продавщица, продает книги и журналы в киоске.
Студент, молодой человек в шляпе, идеалист.
Француз, иностранец.
Старик, пенсионер.
Архангелы в ассортименте.
Алкоголики и люди в очереди и на улице.
Астро-Гомункул.

***

Сцена 1. В научном отделе



Йенс Карсон, Людвиг, Дитмар, Ханс, Катрин, Мари находятся в большом зале научного отдела. По сторонам разбросаны толстенные книги. На столах стоят пробирки, колбы, градусники. Всюду протянуты жуткие трубочки.


Катрин. Ой, Мари, я сегодня себе такую куртку купила, такое платье – закачаешься. И как удачно: только успела получить гонорар за изыскания по мыслящей биомассе, так сразу и куртки выбросили.
Мари. Счастливая! Ну-ка покажься… а я так и не получила премию. Надо же – не успела статью закончить и на тебе – для нее куртки выбрасывают.
Катрин уходит за дверь.
Йенс Карсон. А я знаю почему – у нее там блат. Это лишь мы – честные труженики все в очередях, как рыбы под землей змеей извиваемся и уходим с пустыми руками.
Мари. Впрочем, она не счастливая, а просто дура, дуры они всегда удачливые, у них это на лбу написано.
Снова появляется Катрин.
Мари. Ой, дорогая, мы только что о тебе говорили, как тебе эта куртка идет, не правда ли, Йенс Карсон?
Йенс Карсон. Вы в ней просто очаровательны, мадемуазель, просто греческая богиня, Афродита.
Катрин. Ой, не смущайте меня, у них, у мужчин, всегда одно на уме.
Йенс Карсон. Всегда, на то я и мужчина, причем одаренный мужчина. Как вам моя статья о перспективах создания Астро-Гомункула третей ступени? Не хотите ли ее обсудить вечерком?
Катрин. Ой, вы снова о своем, смотрите глубже.
Мари. Натура не дура, а куда ему смотреть? Смотреть то не на что?
Йенс Карсон. Именно, на то я и мужчина, притом одаренный мужчина.
Подмигивает и выходит за дверь.
Катрин. Дурак дураком, а в начальники Института – нашего шефа Эфраима Фон Каца. Упаси Господи, подсидит – никому житья не будет!
Мари. Да и на руку не чист! Поглядите - запонки японские золотые, туфли французские, галстук индийский, майка финская.
Катрин. Погоди, погоди, а откуда ты про майку… зима на дворе.
Мари. От верблюда. Сам мне рассказывал, когда мы с ним на органную музыку ходили.
Катрин. М-да-а, дела-а, а мне показалось... зато духи какие – прямо из Бордо!
Мари. Из Бордо-о? Ну, погоди у меня, свинья свежевыбритая, кедр ливанский, замок амбарный.
Йенс Карсон внезапно возвращается.
Йенс Карсон. Кто меня тут замком амбарным обозвал?
Мари. Я, рожа твоя старорежимная.
Йенс Карсон. Ну, зачем же так, косточка персика фламандского, пуфик ты мой без подлокотника.
Входит незнакомая присутствующим женщина – молодой специалист по имени Дана.
Дана. Здравствуйте, граждане! Я только что закончила университет, и, по распределению, направлена в ваш отдел, зовут меня Дана.
Йенс Карсон. (радостно). Значит Даная?
Дана. Я хотела спросить, кто занимается у вас Астро-Гомункулами третей ступени? Я работаю по этой теме и хочу посоветоваться, так все идет или не так в том разрезе или не в том…
Йенс Карсон. В том разрезе… именно, я занимаюсь Астро-Гомункулом и моя прямая обязанность, как одаренного мужчины, вам помочь, фройляйн.
Дана. Ой, премного вам благодарна, вы действительно мне поможете?
Йенс Карсон. Непременно! И не будем терять даром времени, фройляйн, пошлите.
Дана. Да, да, идемте, а на каких источниках вы строите свой труд? Вы берете за основу статьи Ганса Рейнеке или Зигфрида Майнца?
Йенс Карсон. Нет-нет, я беру совсем другую биологическую основу, идемте и скажите, какой вам художник нравится, Даная? Может быть Рубенс?
Дана. Очень нравится, а вам?
Йенс Карсон. Мне особенно. Я рад – значит, мы с вами споемся.
Оба уходят за дверь.
Мари. Смотри, как облизывается, паразит! Что б ему поперхнуться!
Катрин. Ну, он у меня, завтра попляшет, я ему, гадине, всю рожу исцарапаю.
Мари. И с кем же он, скотина пошел, с цаплей молодой. Кожа да кости, никакого удовольствия.
Катрин. На кого меня променял? И зачем же он мне обещания давал, клялся. Вертопрах!
А мордочка у этой козы смазливая, - во всем остальном ведьма ведьмою. Посмотри, как она произносит: «Да-а-на» – с тонким намеком.
Мари. Ну, коза, еще и блеять не научилась, а туда же!
Фрейлин Эрика (сидевшая молча за столом все это время). Милочки мои, я не могу одна за вас всю работу делать. Пока вы здесь, простите, фланируете, я выполняю квартальный план по однофазному сдвигу молекул ДНК в дисперсионном сверхпотоке, а одной за троих трудно.
Мари (смущенно и испугано). Я согласна, уважаемая коллега, трудно…
Фрейлин Эрика. Время обеда давно прошло, рассаживайтесь, брошенные вы мои. Катрин, забирай проект по спектральному дезинтегратору, Мари, а ты отправляйся за а справками по сосудистым процессам… в дальнейшем учти – исследования по синапсам будешь проводить сама. Больше никогда за вас я ничего делать не буду. Мы посвятили себя высокой цели – тяжелому философскому труду… (задумывается) не пора ли нам пить чай, я купила замечательный тортик?
Мари истерично смеется.
Фрейлин Эрика. Не смейтесь. Мы просвещаем людей, рожаем в муках Астро-Гомункулов, значит, делаем основательную работу, и зависит только от нас - поймут или не поймут наши труды в Министерстве. Я, например, (говорит все более разражено) кем бы ни работала, никогда не забываю, что я – женщина, но свои обязанности я как-то тем не менее выполняю, и еще за вас работаю. А вы, вы, вы! Вы не цветете, а гниете! подумайте над моими словами (делает паузу)… а я пока схожу, вскипячу чайник.
Уходит. Появляется Иенс Карсон.
Иенс Карсон. Как жаль - пришлось прервать самый ответственный этап! Как ни жаль, граждане, но придется немножко подождать… о чем это я? Ах, да вспомнил, если, упаси Господи, разрушится бимолекулярная цепь ДНК, то восстановление клеток на уровне высокой органики невозможно! Никак невозможно!
Ханс (в сторону). Ученый! Гибридов каких-то выводит, счастливый такой сидит. В пробирку заглянешь – чудища, как в страшном сне. Один мне чуть палец не оттяпал.
Иенс Карсон. О-го-го! Закипают мои пробирочки, близится, близится мой результат, беснуются гомункулы. Вот вы, дорогая коллега Мари, умоляю, подойдите ближе и извольте заглянуть вот в эту колбочку.
Мари. Я боюсь.
Ханс. Это вам, дорогая Мари, не сборщик взносов, а мыслящая биомасса!
Людвиг. Ну, вы биоархистратиг Царя небесного, хватит над женщиной изгаляться, давайте, я сам посмотрю куда нужно.
Катрин. Прими, коллега Людвиг, наши самые искренние соболезнования.
Мари. Мир праху твоему, коллега Людвиг, вот жена-то обрадуется.
Иенс Карсон. Ну, смелее, коллега, видите, как гомункулы закипают, клубятся, бурлят, поднимаются, радуются божьему свету.
Людвиг. Один я не радуюсь. Как у вас тут все мудрено: баночки, скляночки, градусники, колбочки, пробирочки, клизмы…
Иенс Карсон. Коллега, это не клизма, это дыхательная компрессионная система размножающейся биомассы.
Людвиг. Ясно, я так сразу и понял, а вот эта штуковина со спиралью у меня дома тоже есть, я знаю, как она включается.
Иенс Карсон. Остановитесь, Коллега, это психомоторный реактор, молекулярный гиперболоид двух полушарий нейтринного мозга! Не включайте, ибо, включив фазовый сдвиг, мы узрим расщепление клеток, что приведет к кластерной адсорбции элементов с инверсией спинов, что приводит в свою очередь к фиброзу и силикозу сосудистых синапсов.
Людвиг. Да, красивая хреновина, а у меня дома лучше и результат полезнее, в бутылочке. Как заведешь, профильтруешь, жахнешь и лежишь в отрубях.
Иенс Карсон. Вот поэтому и не включайте фазовый сдвиг.
Людвиг. А то что, сдвиг по фазе будет?
Иенс Карсон (лукаво). Извольте взглянуть в эту колбочку.
Людвиг. Изволю (глядит в колбочку). Уже есть!
Мари. Что есть?
Людвиг. Сдвиг по фазе.
Мари. Кого ты там увидел, Людвиг.
Людвиг. Сказать и то страшно.
Мари. Да не томи душу, кого?
Ханс. Этого, что ли (растопыривает пальцы), который не от глупости?
Людвиг. Хуже.
Мари. Заведующего нашим отделом?
Людвиг. Хуже.
Ханс. Так кого же?
Людвиг. Тещу с ножкой стула.
Ханс. Дурак, а я думал жену с крышкой стола.
Иенс Карсон. Бурлят, кипят гомункулы в пробирочках. Вот на эту пробирочку я особенно надеюсь. Что сейчас будет, что сейчас будет!
Убегает.
Ханс. Я знаю, что будет – из пробирочек полезут гомункулы и сожрут нашу лабораторию. М-да, подсуропили нам с вами, коллега! Целый год сидели себе за столиком да лапу сосали, да еще какую-то гадость по стаканам разливали.
Людвиг. Политуру?
Ханс. Да нет, политуру позже, а тогда денатурат.
Людвиг. Да, славные были деньки. А помнишь, Иенс Карсон нам дал важное задание – провести творческий эксперимент и приготовить вкусненький шипучий игристый полусладкий напиток?
Ханс. Помню, а ты где-то выловил псину и держал ее взаперти, пока она не наделала в тазик.
Людвиг. А потом полученное вещество мы смешали с шампунем «Ромашка» и сахаром и в этот коктейль добавили чуть-чуть…
Ханс. Самую чуточку…
Людвиг. …Клопиной эмульсии.
Ханс. А потом шел сильный дождь…
Людвиг. …Радиоактивный!
Ханс. А мы шли по улице, с поднятыми фужерами в руках, пока не наткнулись на серое здание с двумя буквами «о».
Людвиг. А потом мы фужеры украсили розочками.
Ханс. И преподнесли сей букет нашему Иенсу Карсону.
Людвиг. А он, змей болотный, угостил сим напитком самого директора, Эфраима Фон Каца.
Ханс. А Эфраим Фон Кац выпил, крякнул и сказал: «А что мне нравится, тонкий аромат, пусть продолжают исследования в том же духе, я не возражаю».
Людвиг. Вот так мы и работали, я даже читать разучился.
Ханс. А я читал только «Декамерон».
Мари. А как Иенс Карсон стал разводить своих гомункулов к нам теперь ни один порядочный мужчина не заходит. Жду, жду, даже Фауста нет, думаю, может быть зайдет кто-то со старой работы, а их тоже все нет и нет. Выглядываю я в окно, а за окном одни гомункулы в очереди уже стоят. А очередь уже длинная-предлинная. У меня от испуга даже… ну сами знаете, что…
Людвиг. Вот именно! Доколи, братцы, мы будем этого алхимика терпеть? Я теперь по его милости ни одной женщины не вижу и только опыты на крысах провожу.
Ханс. А я витаминами биомассу кормлю. А она надо мной еще посмеиваться, и какие-то импульсы посылает.
Мари. Ой, только не надо про импульсы — это моя больная тема… нам нужно избавиться от этого Йенса Карсона.
Людвиг. Сбросим на картах, кому это надо сделать. Иначе от этого анархиста можно ждать всего что угодно.
Ханс. У кого трефовый туз, то поднимает восстание, у кого валеты, дамы и десятки – отрезает путь к отступлению. Чур, я первый тяну (тасует колоду и вытягивает карту). Итак, у меня (смотрит на карту). Впрочем, тяните вы господа, у меня мелкая карта.
Людвиг. Врешь, у тебя туз, да не какой-нибудь, а трефовый.
Ханс. Правда, как я сразу не разглядел? А что у вас, граждане?
Людвиг. У меня бубновый валет и я храбро пойду в бой.
Мари. А у меня пиковая дама и я, если позволите, прикрою путь к отступлению… дома на тахте.
Ханс. Итак, в бой друзья!
За дверью раздается оглашенный крик Йенса Карсона.
Иенс Карсон. Свершилось! Я родил Астро-гомункула третьей ступени!
Астро-Гомункул (вылезая из пробирки). Кто здесь собрался бунтовать против моего хозяина? Я вам буркалы то повыкалываю!
Занавес.

***


Сцена 2. О талантах


Мефисто стоит на улице в задумчивости, мимо проходит Ханс


Мефисто. Как я хотел бы, всему вопреки, увидеть истинно талантливого человека. Но такие люди скорее всего перевелись.
Ханс. Вы глубоко ошибаетесь. Я самый скромный и самый талантливый молодой человек, работаю в респектабельном научном учреждении.
Мефисто. Позвольте узнать, в какой же области?
Ханс. Астро-Гомункулы третьей ступени, философия, биология, музыка, химия, иностранные языки.
Мефисто. На все руки значит. Славненько. А шерхобель и зубейку в руках держали?
Ханс. Ну нет же! Я работаю в одном научном заведении, кормил витаминами Гомункулов, но сейчас я намного выше. Астро-Гомункулы, увы, пройденный этап. Я ныне состою в «творческой прослойке» и листаю бумажки за кружкой.
Ханс. Вы - студент?
Ханс. Выше…
Мефисто. Аспирант?
Ханс. Выше…
Мефисто. Кандидат?
Ханс. Выше…
Мефисто. Диссидент?
Ханс. Да как вы можете такие вещи говорить! Я непонятый поэт и имею дюжину публикаций. Я в совершенстве владею Голландским и обожаю театр. И, поверьте, в свое время я долго изучал историю, психологию, вирусологию, психиатрию, уголовный кодекс, педагогику, библию, патристику, экзегетику, апологетику, гомилетику, теологию, риторику и, конечно же, атеистическую литературу. И пришел к выводу, что я - гений!
Мефисто (в сторону). Кажется – это авантюрист. (К Хансу) Простите, а предсказывать вы умеете?
Ханс. О, да! Я забыл сказать, я еще и пророк.
Мефисто (в сторону). В переводе на немецкий - жулик (к Хансу), вынимая из кармана колоду карт и показывая одну из них рубашкой. Тогда скажите-ка мне, что это за карта?
Ханс. Дайте-ка я на нее погляжу, поглажу ее, подумаю. Внутренний голос мне подсказывает – это трефовый туз!
Мефисто. Мистика! А эта? (Достает новую карту).
Ханс. А ну-ка дайте-ка! … внутренний голос … впрочем, это ясно и без него … Бубновая дама!
Мефисто. Поразительно! (В сторону) надо подальше убрать бумажник (к Хансу, доставая еще карту) и последняя…
Ханс. Покажите! Это…это… (в сторону) как бы поубедительнее соврать? (к Мефисто), Вижу, и глаголю – это шестерка червей!
Мефисто (в сторону). Да, это удивительное совпадение! (К Хансу) Да, вы- гений!
Ханс. Я же говорил…, причем вскоре буду уже безработный гений.
Мефисто (в сторону). Экстрамошенник, высший класс! Кстати, а где мой бумажник?
Ханс. Хотите, я угощу вас пивом?
Мефисто. С удовольствием, но я где-то потерял свой бумажник.
Ханс. Черный?
Мефисто. Да, черный.
Ханс. С белым бордюрчиком по бокам?
Мефисто. С ним самым. Беленькая такая окантовочка по бокам.
Ханс. Нет, не видел, я говорил о своем бумажнике.
Мефисто. Как обидно! Там было десять марок.
Ханс. И у меня тоже десять марок, но я их еще не потерял… м-да! А пойдемте пить пиво!
Мефисто. Пойдемте, а куда? Все пивнушки пересохли.
Ханс. Я знаю один гадюшник – стекляшка, два раза направо, за углом. Называется так романтически «кабачок Ауэрбаха».
Мефисто. Пошлите!
Герои приходят в пивнушку. В это время из нее выходит Дитмар.
Ханс (к выходящему из стекляшки Дитмару). Эй, приятель, пиво хорошее?
Дитмар. Ничего… вкусное, когда я рыгал, оно пенилось.
Ханс. Это значит «Ячменный колос». По сколько кружек возьмем?
Мефисто. Кружки по две…
Ханс. Ты что, сдурел? Может еще наперстками пить предложишь? Короче – 32 на двоих. Становись в хвост демонстрации.
Мефисто. Мне так много нельзя, ты ведь еще не знаешь кто я такой и откуда родом.
Ханс. Да, брось ты, это, знаешь, мне до фени, после девятой расскажешь сам. Сегодня ведь праздник.
Мефисто. Это какой?
Ханс. Великий! Пиво не разбавляли! Посмотри, сколько косых.
Занавес, который после двухминутной паузы открывается.
Мефисто. Ханс! Ханс! А меня в преисподнюю пустят?
Ханс. Со мной – да, без меня – тоже да, но не в преисподнюю.
Мефисто. Ханс! Не оставляй меня, а то… гав, гав, гав… то биш, Сатана превратит меня в чертика, я – дьявол, что звучит гордо!
Ханс. Несомненно! Но надо добавить! А потом – ты преисподнюю. А я – домой.

Занавес.

***



Сцена 3. В кабачке Ауэрбаха



Мефисто и Фауст в заоблачных сферах.


Фауст. Интересно, когда же за мной придет дьявол, чтобы открыть мне глаза?
Мефисто. Я тут как тут.
Фауст. Ну, здравствуйте, член Академии наук.
Мефисто. Здравствуй, новый рычаг прогресса.
Фауст. И научно-технической революции.
Мефисто. Ах, простите, забыл. Кстати, радостные вести – вам уже отливают памятник.
Фауст (лукаво). Из золота?
Мефисто. Из чистого золота! Извольте не сумневаться. (В сторону, подмигивая): на том свете ему отольют, это уж как пить дать!
Фауст. Пить что-то хочется.
Мефисто. Так в путь, я тут недавно узнал, где можно хорошо промочить горло!
Герои приходят в «Кабачок Ауэрбаха», садятся и наблюдают со стороны за посетителями. Людвиг и Ханс сильно пьяные сидят за кружками пива.
Людвиг. Дай двадцать пфеннигов.
Ханс. Не дам!
Людвиг. Дай двадцать пфеннигов.
Ханс. Не дам!
Пауза
Людвиг. Дай двадцать пфеннигов.
Ханс. Не дам!
Людвиг. Ну и дурак.
Ханс (протягивая деньги). На тебе двадцать пфеннигов, только возьми свои слова обратно.
Людвиг. Не заберу.
Ханс. Забери!
Людвиг. Не заберу.
Ханс. Забери!
Людвиг. Не заберу.
Ханс. А кружкой по чайнику хочешь?
Людвиг. Дважды дурак, она же разобьется.
Ханс. Щас проверим, только допью…
Появляется Дитмар, загораживая собой Людвига и Ханса.
Дитмар (к зрителю). Как я устал, как все надоело. Только не знаю работать или пить, пить или работать? Наверное, работать… а, может быть, пить (делает большой глоток). Нет, работать! Но пить в меру, дабы архангелы не забрали, то есть … не обобрали. Они это могут. Помню, давеча, утро, солнышко, Божий день. Дверь открывается, старший архангел трубным голосом говорит: «Грешники! Подъем! Шагом марш получать вещи». Получаю, а у меня в кармане были деньги и карта французского города Ртю, в карман залезаю – записка – «тю-тю». Это ж надо!
(Обращаясь к первым двум пьяным) алкаши! Вот их сегодня точно заберут. Мурла пьяные, алканафты, хроны. (Гордо) а я не хрон… пока еще. Пиво отменное … в меру разбавленное… М-да-а!
(Обращаясь к зрителям) а почему я, собственно, пью?
Работаю я на мануфактуре рабочим, слесарю в цеху. Цех такой чистый как стойло, теплый как пиво, ароматный как…(думает) ну, как запах в стойле. Я крестики могильные делаю. План выполняю. Струмент всегда под рукой. Отработаю и к жене, к детишкам. А жена у меня на ткацкой мануфактуре, ткачихой. Тоже усталая как черт приходит. Но этого – ни-ни, дети все таки, надо одеть, обуть, накормить. Так вот вкалываю я в поте лица и все своими руками. А рядом механическая, мощная такая, машина стоит. Я к мастеру подхожу и говорю: «Мастер, дай я на ней поработаю, интересно, все же, и легче, чем вручную лопатить». А мастер мне прямо так и говорит: «Не твоего это ума дело, гуляй, Базилий!» А после смены лекция: «Ударники кладбищенской мануфактуры и их светлое будущее». И все план да план, да еще обещают для улучшения благосостояния кружок «Пляски и танцы» открыть, да еще курсы кройки и шитья. После лекции я думаю – дай в театр загляну, погляжу - а там уже мафия и детина с квадратной рожей с вывеской «местов нету». В библиотеку иду, беру книги Вергилия, Софокла, Еврипида. Читаю – муть такая, дальше некуда, хоть в могилу прыгай. Абзацы – ядри их в корень – как тянучка в зубах застревают и на уши наматываются. Пока поймешь кто кого избил, утащил, совратил, ухайдокал, за ноги на костром подвесил, бросил со скалы, полкниги прочтешь. Растянуто все как резина липучая. А глаза все слипаются и слипаются, ноги и руки ноют, особенно суставы. И снится сон…. Вырытая могила, запах свежевскопанной земли…, а на дне могилы я… - выполнил план. Благодать! А над могилой склонился мастер и кричит: «Не забудь, после смены лекция: «Работники кладбищенской мануфактуры и их близкое будущее»». Просыпаюсь – серое утро. Жена, стерва, толкает в бок: «Пробуждайся, пора работать». А то я сам не знаю. И на работу….
А однажды во сне мне покойник приснился прозрачный-прозрачный. Приходит в цех и говорит тихо так: «Давай тебе, Базилий, подсоблю». Я ему: «Фигушки! Лучше уж плакат повесь: «Дружеская помощь сотрудникам кладбищенской мануфактуры», у нас лекция сегодня». Утром просыпаюсь и говорю: «Женушка, ты ведь на ткацкой мануфактуре работаешь, сшей мне саван, за мной нынче ночью покойник приходил». А жена, дура, меня дебилом обозвала. Плюнул я и потопал на работу….
Нет, пиво восхитительное, в меру разбавленное! Только вот патронов для пива маловато (подбрасывает на руке монеты). Пойду-ка я лучше в цех гробики для их ответственных граждан делать за их заботу о нашем будущем. Тем паче лекция у нас завтра: «Одной дорогой к единой цели!». Свои люди - на небесах сочтемся.
Допивает пиво и уходит. Раздается звон стела.
Людвиг. Я же говорил, что кружка о мой кочан разобьется.
Ханс. Ах, ты, паскуда! Своим чайником о мою посудину.
Людвиг. Шухер! Архангелы.
Входят архангелы.
Архангелы (хором). Граждане грешники, собирайтесь, Идемте с нами!
Людвиг и Ханс (хором). А куда?
Архангелы (хором). В наше чистилище.
Людвиг и Ханс (хором). А зачем?
Архангелы (хором). Врать, спать, деньги давать.
Людвиг. Это не в чистилище, а в грабиловку, утекай, братцы, кто может!

Занавес.

***


Сцена 4. Очередь



Длинная очередь в журнальный киоск, в ней стоят Ханс и Дитмар. К очереди подходит случайный прохожий – студент.

Студент (к очереди). Что здесь дают, граждане?
Дитмар. Проходите. Проходите. Деньги дают.
Студент. Ну а все-таки. Может быть стоит и мне постоять?
Дитмар. Стойте - ваше дело. Все равно не хватит.
Студент. Так что же дают-то? Небось, роман какой-то выкинули?
Ханс. «Небось!» А еще студент, шляпу нацепил и в очередь интеллектуалов затирается. Романы не «выкидывают», молодой человек, их ложат на всеобщее обозрение.
Студент (наивно). А что сейчас положили?
Дитмар (гордо). Сборник профсоюзных пленумов и съездов.
Студент. А какой профсоюз-то?
Дитмар. Надо же какой настырный, все равно ведь не хватит, ну, например, НИИ_ТЯЖМАШ_АСТРО_ГОМУНКУЛ_МОГИЛ_КРЕСТ
Студент. Это интересно! Тогда я встану (втискивается в середину очереди).
К очереди подходит мужик из деревни.
Мужик. Граждане, здесь огурцы дают?
Ханс (ехидно). Нет, клубнику.
Мужик. А почем?
Ханс. Чем моложе – тем дороже.
Мужик. Ничего не понял (уходит).
Продавщица (зычным голосом). Граждане, осталось только сорок штук. Отпускаю только по оному произведению искусства в одни руки.
К очереди подходит Алкоголик.
Алкоголик. Ребята, кто третьим будет?
Ханс (возмущается). Дурило! Ты в какую очередь пришел?
Алкоголик. В нашу, вино–водочную.
Ханс. А эта очередь, пьянь ты тропическая, литературно-эстетического уклона, суггестивно-этического восчуствования. Понял, ты, куда пришел, сознание твое мерзопакостное?
Алкоголик. Понял, третьим не будешь, морда интеллигентская.
Алкоголик уходит.
Дитмар (жутким голосом, обращаясь к первому в очереди). Да хватит на нее смотреть, дома насмотришься, уставился как удав и качается!
Ханс. Это он, наверное, творческий импульс ловит.
Первый в очереди (глас вопиющего в пустыне). Женщина, продавщица, замените этот томик, у меня страница порвалась.
Ханс. Хорошо, что не штаны!
Продавщица. А ты б ее больше тискал, мерзавец, всю обложку залапал.
Первый в очереди. Замените альбом, а не то я обращусь в Лигу Обиженных интеллектуалов.
Продавщица. Не заменю.
Первый в очереди. Замени!
Продавщица. Не заменю.
Первый в очереди. Замени!
Продавщица. Не заменю.
Дитмар. Вытесняй его, гада, сам порвал, сам и заштопает, уплывай отсюда, диверсант, а не то мы тебе подтяжки оторвем, голым в Танзанию отправим, это ж надо – нанести искусству такую рану и в таком мете!
Первый в очереди. Ничего, в другой очереди меня поймут!
Уходит.
Студент (ставший полноправным членом очереди). А вот и моя очередь подошла, гражданин, продавщица, дайте мне, пожалуйста, сборник пленумов и съездов профсоюза НИИ_ТЯЖМАШ_АСТРО_ГОМУНКУЛ_МОГИЛ_КРЕСТ.
Продавщица. Ты что там работаешь?
Студент. Нет, я еще студент.
Продавщица. Женится тебе надо, милок. Тебе какое издание? Какое за 70 пфеннигов или за 40?
Студент. И то и другое, а художественной литературы нет?
Продавщица. Была, родимый, но вчера всю продали.
Студент. А что было?
Продавщица. «Уленшпигель»
Ханс. Как высказали? Это что-то про женщин? Ау, вы меня слышите? Это про женщин?
Снова походит мужик из деревни.
Мужик. Эй, Матрена в лавке, что клубничка еще не кончилась? Я бы взял кило пять.
Продавщица. Ну ты, не ухлопаешь пасть – натравлю интеллигенцию!
Студент. Как богат русский фольклор: «ухлопаешь пасть».
Мужик. Гони красну ягоду, мымра!
Студент (восторженно). Воистину речь Мурома! Какова речь!
Ханс. Хорошо сказано!
Мужик. Мне б килов пять клубнички, эй ты увечная, нахайдокай лукошко полностью.
Студент. Эх, мужик, забыл тебе сказать – клубничка ухайдакалась, осталась макулатурка. Мое почтение все публике (отходит в сторону).
Дитмар. Это ты на что намекаешь, штудент? Кончился большой сборник пленумов? А что осталось? Граждане, этот штудент - диверсант, бей его, граждане!
Ханс. Вот сам и бей, а я хочу полюбоваться произведениями искусства.
К очереди подходит Француз.
Француз. Пардонэу ву, мадам. Я иностранец, есть ли у вас альбомы по великим соборам Кельна, Франкфурта, Ульма, Фрейбурга? Я католик и очень люблю готику.
Продавщица. Еще один дурик явился!
Дитмар. А сборники пленумов профсоюзов вы разве не любите?
Француз (испугано). О, да, месье, конечно, люблю, но все это, так сказать, привычная жизнь - «нотрэ партикуляритэ».
Дитмар. Во как живут! Сборники пленумов профсоюзов у них уже без очереди!
Француз. Уи, месье, се ля ви, то, что вам интересно, нам скучно, как лягушки, как устрицы, трюфеля. Нам хочется получить от жизни нечто более содержательное, а вы только входите в аппетит, а плод запретный висит высоко, разве что великан достанет.
Дитмар. Это тоже провокатор и шпион!
Ханс. Я сразу его опознал – то-то голос у него какой-то грустный. Я проще скажу, по-нашенскому, по-интеллигентному - бей врагов, спасай отчизну!
Возвращается студент.
Студент. Нам с вами, месье, пора сматывать удочки, ибо наша интеллигенция в экстазе поисково-творческом, я бы сказал….
Француз. А вы, какую литературу ищете, месье?
Студент. Я ищу Готфрида Страсбургского – великого литератора.
Француз. А я – готические соборы – то, что осталось для нас вечным и незыблемым.
Студент. Идемте, месье, здесь нам больше делать нечего
Все уходят.
Занавес.



***

Сцена 5. Старик





Немного постаревший Эфраим Фон Кац, идет по улице и тащит огромный сундук, а навстречу ему Людвиг.

Эфраим Фон Кац. Эй, молодой человек, гражданин, коллега!
Людвиг. Что вам надобно, старче? Ой, простите, гражданин директор, я вас не узнал.
Эфраим Фон Кац. Подсоби-ка мне, коллега, эту жуткую бандуру вон до того места перетащить.
Людвиг. Это мы запросто (берется за бандуру). М-да, бандура тяжела как дура. Что там, гражданин Директор? Собрание пленумов профсоюзов нашего института?
Эфраим Фон Кац. Да какие пленумы, коллега? Останки моей жизни, коллега, гомункулы заспиртованные…
Людвиг. Да ты что сдурел! То есть, извините, гражданин директор, я же не трупотаскатель (бросает бандуру).
Эфраим Фон Кац. Да ты меня неправильно понял, коллега, это всего лишь третья часть…
Людвиг. Чего?
Эфраим Фон Кац. Того… ну, того … вещей моих, научных трудов….
Людвиг. Каких трудов?
Эфраим Фон Кац. (гневно). Я работал, как ты знаешь директором в респектабельном научном заведении, пока меня не отправили руководить школой. А тут в тюке моем третья часть моего хозяйства: пивная кружка, речи известных деятелей о благосостояния населения, чурбаны топорной работы, горшки с цветами – я их люблю, «Песнь о Нибелунгах», «Тристан и Изольда» Готфрида Страсбургского, «Песни бродячего Фрейда», елейное масло, килограмм гвоздей, купленный на треть моего оклада, цветной абажур, купленный на весь оклад, пачка крепкой махорки, заспиртованный Астро-гомункул третей ступени, рецепт шипучего сладкого напитка, ну и прочая всякая всячина.
Людвиг. А докуда несете вы, гражданин директор, скарб сей?
Эфраим Фон Кац. До школы, коллега, до школы, куда меня перевели директором. Ломают наш старенький респектабельный научный институт. А школа далеко-далеко, два часа с лихом на кучере. За всеми уже кареты подали, и мебель отвезли, а обо мне забыли. И мне, старому хрычу через весь город пожитки переть? Взял бы кучера, да вот боюсь, оклада директора не хватит. Да я уже никому не нужен! Вот дочка мне недавно говорит: «Ты бы, отец, отдал бы внуку свою квартиру, а мы бы тебя на заслуженный покой в дом пресс-центра отправили бы, пожалей внука, папа, ему всего 18». Жалко внука, а мне пора в другую квартиру перебираться – полтора на два.
Людвиг. Это в какую же, в красный уголок?
Эфраим Фон Кац. Нет, коллега, в ту, где живут моя сестра, жена, старые друзья, с которыми я шаг за шагом прошагал трудный путь от аспиранта до директора института. Ты же, помнишь, коллега, наверное, как рожали мы в муках Астро-Гомункула третьей ступени, аж перья летели!
Мимо идет прохожий.
Прохожий. У вас из одежды песок сыплется, отойдите с видного места.
Эфраим Фон Кац. Щас уйду, отнесу только свои вещи и пойду ночевать на вокзал.
Людвиг. Почему на вокзал? Дом ведь институт ваш не сломали еще пока.
Эфраим Фон Кац. Нет, еще держится наша крепость, а вот отопление и энергию давно отключили. Поскорей бы мне к птичкам отправиться, им в поднебесье тепло, наверное…. Что-то разболтался я, пора свое имущество тащить.
Людвиг. А вот мне тащить нечего – ежели, что я собой и ношу. Так вот ту у меня пряник, сборник указов о всеобщем благосостоянии, кнут, папин кошель, мамины сапожки с носками, повернутыми в нужную сторону, грелку под сердцем с холодной водой - по совету любящей тетушки и стакан, в котором, кажется, скоро начнется буря.
Эфраим Фон Кац. Так ты мне подсобишь, коллега, допереть старую рухлядь?
Людвиг. Что-то грелка у меня под сердцем с холодной водой расплескалась. Не могу я, гражданин директор, вас допереть, сами своими ножками дотопаете.
Эфраим Фон Кац. А кто же мне эту амбразуру поможет доволочь?
Людвиг. Бог поможет. Ты его только как следует попроси. Барахло ваше в комиссионку, а вас в музей истории биохимической промышленности архангелы отволокут, впрочем, хотите, я вас отволоку за 20 пфеннигов?
Эфраим Фон Кац. Никак нет, мы уж сами потихонечку - полегонечку дотащимся, без тех, что износа капают.
Появляется Ханс.
Ханс. А я вам бесплатно помогу!
Эфраим Фон Кац (обрадовано). Не брешешь?
Ханс. Не брешу! Взаправду помогу… с трибуны. Итак, почтенная публика, уважаемые дамы и господа, взгляните на эту старую развалину … пардон, на этого пожилого, разве что чем-то утомленного гражданина. Поглядите, каким нечеловеческим усилием он поднимает многопудовый тюк, набитый черте чем, то есть, простите, я хотел сказать – самыми необходимыми вещами, Астро-Гомункулами заспиртованными. Подбодрите сей тяжкий труд мысленно, граждане. Наконец возмутитесь, до каких пор эти питекантропы, пардон, эти старцы будут возлагать на плечи свои столь тяжелые ноши! И не просто прошу, возмутитесь, граждане, напишите об этом в газету. Это же форменное безобразие! И еще посочувствуйте пожилому человеку. На этом моя миссия окончена.
Голоса из толпы. Как ему тяжело! Дай Бог, чтобы не надорвался. Да, старость - не радость. Я думаю, что этот старик просто помешался на барахле. Смотри, сейчас споткнется. А мне кажется, что ему не в школу надо директором, а в дурдом санитаром.
Появляется Дитмар.
Дитмар. Дорогой директор, давайте я вам помогу – упаковка у вас не из легких, а дорога дальняя.
Эфраим Фон Кац. А что ты за это хочешь?
Дитмар. Многое, коллега, многое, простое человеческое спасибо.
Занавес.

****


Сцена 6. Учитель словесности



В начале сцены Мефисто и Фауст находятся в заоблачных сферах.


Мефисто. А сейчас, мой славный дружок Фауст, я покажу тебе еще одну загадку из жизни человеческой. Я посему я обращаюсь в гимназического «шкраба», то есть преподавателя, усеканто?
Фауст. Чего-чего?
Мефисто. Я вопрошаю тебя, ты усек? Усек ли меня ты, о, Фауст?
Фауст. О да, Мефисто и в теоретическом, и в познавательном планах я весь во внимании.
Мефисто. Ну, тогда зри!
Фауст. Прости, я не расслышал
Мефисто. Зри, говорю тебе!
Фауст. Зрю!
Играет страшная музыка.
Мефисто. Эй, где вы там, братишки-чертишки? Прочтите жуткое заклинание, дабы я из шкуры своей бесовской вышел, а в человечью да вошел! Слышу, слышу, с того света понимается наша славно мерзопакостная братия! И волочит на плечах своих баржу, а на барже той души…. По суше тащат баржу ту бечевой и над великой немецкой рекой жалобный стон раздается…. Не страшно?
Фауст. Страшно, но продолжай.
Мефисто. А сейчас я стану учителем и как Фаустпатрон влечу за врата гимназии. Но, главное, я покажу тебе жизнь… гимназии! Жизнь учителя со всеми колдобинами, по которым движется он.
Мефисто переодевается в учителя словесности и оказывается в кабинете Директора. Директор, Эфраим Фон Кац, сидит за письменным столом.
Мефисто. Здравствуйте, вы директор?
Эфраим Фон Кац. Здравствуйте, а кто же еще?
Мефисто. Простите, а вам учитель словесности нужен?
Эфраим Фон Кац. Да, еще как!
Мефисто. Я – он самый!
Эфраим Фон Кац. Кто «он самый»? Тот самый?
Мефисто. Да, нет, нет, не тот самый, успокойтесь. Я – словесник (в сторону) – тот кто на уши слова вешает.
Эфраим Фон Кац. Прошу садится.
Учитель. Спасибо, как только ребят с одной интересной идеей закручу…, непременно сяду.
Эфраим Фон Кац. Это вы о чем?
Учитель. Да, это я о том… все, о том, что настоящий учитель никогда не должен выходить за рамки школьной программы. Это его непреложный закон – только от «А» до «Я» и от «Я» до «А». А все прочее, гражданин Эфраим Фон Кац, карается общественным мнением.
Эфраим Фон Кац. Ну, от «Я» до «А» это уже некоторая вольность, но, прочем, вы мне нравитесь, хвалю, сударь. Не знаю, правда, как вас зовут? Наверное, как-нибудь благородно?
Мефисто. О, да, Ле Мефи, гражданин Эфраим Фон Кац.
Эфраим Фон Кац. А как вы относитесь к женскому полу?
Мефисто. Ну, это пол, по которому ходят женщины.
Эфраим Фон Кац. О, нет, я хочу сказать, в отношении их, женщин, вы достаточно строги?
Мефисто. Не то слово. Я святой (в сторону) – распутник, (Эфраиму Фон Кацу) – иеромонах.
Эфраим Фон Кац. Также, как и я (в сторону с сожалением) – никому не нужен (к Мефисто, серьезно) – продолжайте в том же духе! А шнапс употребляете?
Мефисто. Ну, что вы, только один кефир, пять–шесть кружек на сон грядущий.
Эфраим Фон Кац (довольным голосом). Молодцом! Ну что ж, вы мне нравитесь, это также верно как Эльба впадает в Балтийское море.
Мефисто. А лошади, изволите заметить, кушают овес.
Эфраим Фон Кац. О-о! Вы, оказывается, умеете читать мысли?
Мефисто. Стараюсь, гражданин директор!
Эфраим Фон Кац. А мысли у вас какие имеются?
Мефисто. Благообразные, гражданин Эфраим Фон Кац! Точь-в-точь, как у вас, гладкие и причесанные, как маленькие барашки. А мозговая извилина подобно вам прямая и гордая как Вавилонская башня.
Эфраим Фон Кац (самолюбиво). Меня еще никто с Вавилонской башней не сравнивал, разве что медным куполом собора святого Петра. Ради такого комплимента стоит вас взять, Ле Мефи, мы все обдумаем, приходите завтра.
Мефисто. Покорно благодарю, только прежде чем обдумать, обдумайте, чем, гражданин Эфраим Фон Кац.
Эфраим Фон Кац. О, да, я помню ваш комплимент. Я буду обдумать вашу кандидатуру своей Вавилонской башней, прямой и гордой. Какие строки! Да, вы еще и поэт, Ле Мефи! М-да-а, но все поэты – вольнодумцы. Значит вы – вольнодумец?!
Мефисто. О, нет, я человек скромный и застенчивый – лишь дотронусь до красивой женщины, так весь и покраснею и всю ночь думаю – удобно ли это.
Эфраим Фон Кац. А кто ваши родители, Ле Мефи? К примеру, кто ваш отец?
Мефисто. Мой папа – французкоподанный, он гренадер. А мама – графиня и живет на нетрудовые доходы.
Эфраим Фон Кац. Я счастлив и удовлетворен, Ле Мефи, адью, мой друг, до завтра!
Занавес.

***

Сцена 7 В психушке



Людвиг, Ханс и Дитмар сидят на кроватях в лечебнице, появляется санитар.

Ханс. А я вот верю в свое светлое будущее и приеду туда, хотя бы и на колесах (пьет колеса). Как славно, что я здесь, и как страшно было там. Я был работником одного респектабельного научного учреждения, и мои подопечные гомункулы чуть не съели меня живьем.
Входит санитар.
Санитар. Колесики, Колесики, кто еще не пил колесиков.
Ханс. Колеса, братцы, колеса! Кто еще не прибалдел? Пьешь таблетку – видишь чудо, три таблетки – чудеса. (К санитару). Ты принес мои колесики?
Санитар. Все четыре колеса!
Людвиг. А мои принес?
Санитар. И твои тоже (отдает колеса).
Людвиг. Эн, де, труа, катр, ура! Мура, дыра… Обормот, где моя беленькая шейбочка?
Санитар. Ее врач не прописал.
Людвиг. А черненькая, желтенькая и синенькая?
Санитар. Тоже.
Людвиг. А красненькая и голубенькая?
Санитар. После обеда принесу.
Людвиг. А зелененькая?
Санитар. А серенькой тебе не надо?
Людвиг. Серенькую не надо. Серенькую — вот ему дай (показывает на Дитмара).

Санитар подходит к Дитмару, но тот извивается ужом и не поддается кормлению. Санитар показывает ему пальчик, он смеется. Санитар забрасывает ему в пасть горсть таблеток.

Людвиг. Смеется как дебил!
Ханс. И вот, наконец-то я в дурдоме! Единственное место, где можно отдохнуть. Это я заявляю, как параноик с ярко-выраженным маниакально-депрессивным психозом без психомоторного замедления.
Людвиг. А я вялотекущий шизофреник ремитирующего типа.
Дитмар. А я – дебил, а мысли у меня суицидальные (читает стих).

Мы от жира и похоти бесимся,
Утопаем в страстях и вине,
А давайте все вместе повесимся
На какой-нибудь старой сосне.
Кто-то бочку прикатит к подножью
И петлю присобачит за сук
По весеннему черездорожью
Мы пойдем на свистящий звук
Уходящим построимся взводом
Перед смертию в страшный час.
Под прекрасным как мир небосводом
На земле породившей нас.

Или вот другое (читает другой стих)

После пьянки как-то снится
Мне японский Бог
И зовет меня топиться
У кривых осок.

У меня мороз по коже,
Страхи чайник жгут
О зачем же, светлый Боже
Мне поганить пруд?

Там лягушки, там квакушки
Я б туды жену...
Ухайдокал за две кружки
И пустил ко дну.

Тестя, шурина и тещу
С нею заодно,
И пошел бы мирно в рощу
Полакать вино.

Мне на плечи кротко сядет
Шесть русалок в ряд
И печаль мою загладит
Шумный листопад.

Не изведаю я скуки
Средь прекрасных дам
И познаю флейты звуки -
Чудный фимиам!

И промолвит Будда в роще
Тихо мне в ответ
Ныне будет в этой роще
Женский туалет.


Ханс. Паранойя – всему голова. У меня на работе, водном респектабельном научном учреждении, увольнения. Поснимали, наверное, многих. Идиоты! Нервные клетки не восстанавливаются. А здесь я всем параноикам параноик.
Санитар (подходит к Хансу). Вот тебе еще микстуры.
Ханс. А после нее я еще смогу управлять своими слонами?
Санитар. Сможешь, открывай варежку.
Ханс. А мои слоны не разбегутся?
Санитар. Не разбегутся.
Ханс. А ты будешь моим слоном?
Санитар. А слонихой не хочешь? Пей!
Дитмар. А мне, дебилу?
Санитар наливает микстуру, потом уходит.
Дитмар. А я сюда попал, потому что моя Иола гуляла с другим. А со мной не гуляла. Когда я предложил ей повенчаться, она вильнула хвостом и сказала: «Я должна быть свободной». Тогда я начал встречаться с доброй Дорой, но она выкинула меня в форточку.
Ханс. Выпей вот эту таблеточку (дает таблеточку).
Дитмар. Или это была не добрая Дора? А ты мне какую дал? Голубенькую?
Ханс. Дебил, я дал тебе зелененькую!
Дитмар. Значит, правильно, это была добрая зеленая Дора. А потом я встречался с Карлой и полюбил ее чисто и искреннее. У нее были черные глазки и глупый подбородок. Я хотел жениться на ней, но однажды она привела меня к своей подружке Яне и обменяла меня на джинсовый костюм. А эта злая желтая Яна купила поводок и ходила со мной по магазинам пока не потеряла в толпе.
Ханс. И что с тобой дальше было?
Дитмар. Из магазина меня отвели к архангелам, а они, конечно, сразу посадили в «обезьянник». И я подружился там с гориллой Джуди. Никто меня так не любил как она. Но потом меня перевели в «предвариловку», к орангутангам и одному из них я вывихнул челюсть. Теперь цепь моих злоключений прервалась, и вот я здесь (засыпает, объевшись таблеток).
Людвиг. Ой, как мне плохо, как тошно мне, люди, братья, сестры, кошки и астро-гомункулы третьей ступени, дети внебрачные, коллега Ханс, на меня, кажется, люстра падает! Лови ее, она так инфантильно на меня смотрит. Смотрит на меня и мне кажется, что она сейчас прыгнет.
Ханс. Ну и радуйся, люстра все же женского рода, а ты мужского.
Людвиг. А сейчас, тсс, она мне шепнула правым рожком, что у нас будут две люстрочки.
Ханс. Ты что сума сошел, шизоид? Расквакался тут, какой ты шизофреник? Шизофреник – звучит гордо! Дебил ты, а не шизофреник. Сам посуди, ты смотришь не на люстру, а на сливной бачок. Из этого следует, что у тебя будут не две люстрочки, а два сливных бачка.
Людвиг. Вообще-то бачок мужского рода и я мужского, из этого следует, что….
Ханс. Что ты – дровосек и с тобой опасно даже рядом находится.
Людвиг. Ханс, я сделал открытие.
Ханс. Открыл тюбик с «Тазепамом», коллега, Людвиг?
Людвиг. Нет, ты знаешь – это совсем не сливной бачок.
Ханс. А кто?
Людвиг. Она!
Ханс. Я понял, а кто она?
Людвиг (торжественно). Снежная королева!
Ханс. Опять, собака, колес обожрался… мне не оставил, пес.
Людвиг. Логично, пес - мужского рода, впрочем, собака женского. А сейчас я знаешь, что буду делать?
Ханс. Да делай, что хочешь, от меня только отлепись, прицепился как банный лист…, (подозрительно) а что ты будешь делать?
Людвиг. Для тебя будет сюрприз, а какой – не скажу. Но ты возрадуешься!
Ханс. Что же, не тяни кошку за хвост.
Людвиг. Но ты возрадуешься!
Ханс. Так ты скажешь или нет?
Людвиг. Я буду пить свои цветные колесики.
Ханс. С этого бы и начинал, а то я думал, что ты в унитазе будешь топиться.
Людвиг. Вот выпьем вместе все колесики и утопимся. Сначала – ты, потом - я.
Ханс. А давай наоборот, ты - сначала, я - потом.
Людвиг. Это не так важно. Колесики пить будем?
Ханс. Будем, за здоровье главврача, гражданина Эфраима Фон Каца.
Людвиг. А поделим так – шесть тебе, семь мне.
Ханс. Людвиг, ты что ошизел? Сколько же ты до этого еще микстуры сожрал?
Людвиг. Все что выдали, как положено, в знак солидарности с движением пацифистов! А теперь уже колесики пошли беленькие. Залпом, ам - и нет! (выпивает).
Ханс. Людвиг, что-то у тебя лицо побледнело и нос заострился.
Людвиг. Скучно. Поел, поспал, опять поел, если бы не колесики, я бы повесился на резинке от кальсон.
Ханс. А почему бы нам не уйти отсюда, просто взять и уйти?
Людвиг. Видишь ли, коллега Ханс, после этих колес я не в силах даже думать об этом. Жизнь – вечная борьба. Да и кто нас отсюда выпустит? Но, если меня выпустят, я пойду на фабрику картонных изделий – коробочки клеить.
Ханс. А все же выйду отсюда несмотря на то, что я маниакально–депрессирующий тип, я с колесиками и микстурками закончу. Выйду отсюда и стану работать без всякого надрыва.
Людвиг. Ну, уж – дудки, мы здесь с тобой не один юбилей встретим не одно десятилетие, и может быть, даже полтинник разменяем.
Ханс. А я уйду. Вот послушай мой маленький стишок «О покидании дурдома».
Людвиг. Внемлю!
Ханс. Итак (читает):

Белый дом за огромным забором
Не прельщает своей красотой
Не окинуть его моим взором,
Не постичь ни умом, ни душой.
Здесь живут одинокие люди,
Неподкупен их муторный взгляд.
Этот взгляд я навек не забуду,
Но уже не вернусь назад.
(Обращаясь к Людвигу) пойдем отсюда вместе, коллега, Людвиг?

Людвиг. Не могу. А впрочем, пойдем. Ой, Ханс, слушай, мне что-то не по себе, как будто проваливаюсь в какую-то пропасть. Ханс, подойди ком не ближе, у меня в глазах помутнело и такое впечатление, будто кто-то из меня вылезает и меня душит за горло. Тошнит…
Ханс. Подожди, открывай пасть…
Людвиг. Не могу, что-то сердце не хорошо екает. Где ты, Ханс, что-то предметы плывут.
Ханс. Не волнуйся, коллега, Людвиг, я здесь.
Людвиг. Что-то большое и бесконечное приближается ко мне…, не разберу …а, это звездное небо, а звезды такие ярки и белые, как под рождество…, они все ближе, коллега Ханс, … они холодные, но добрые, очень добрые, они зовут меня, но почему-то не Людвигом, а Людовиком, у меня есть новое имя. А вот и комета. Эй, комета, подожди меня. Я пошел, коллега Ханс.

Впадает в беспамятство и читает стих.
Монолог Людвига перед смертью

У господнего креста
Я стою пустой и грозный
В тихий вечер, вечер звездный
Совесть мучит, но чиста
У Господнего креста.

Надо мною пустота,
Улыбается дорога
и зовет в такую даль,
Где щемящая печаль
Упадет слезою Бога.

Улыбается дорога,
Но взирает Боже строго.
В свете Мира, в Тьме небес.
Нет тревоги, есть терпенье
И счастливые мгновенья
Уж не сможет вырвать бес.

В свете Мира, в Тьме небес
Звезды светят ярко, ярко.
Ханс. Куда ты пошел? Слушай, коллега Людвиг, может быть врача позвать? У тебя, кажется, даже губы посинели. Коллега
Коллега, мне позвать врача (тормошит за руку)? Мать твою в душу, да у него даже пульса нет! Санитар!
Входит санитар.
Санитар. Ну, что тебе?
Ханс. С Людвигом совсем худо!
Санитар. С ним всегда худо, как только колес обожрется. Я пошел и больше не зови.
Ханс. У него же пульса нет!
Санитар. Я сейчас тебя привяжу и вколю сульфы, если не отцепишься!
Ханс (тихо). Уже три минуты как у Людвига нет пульса. Он умер?
Санитар. Я зайду к доктору, если он не занят, позову (уходит).
Ханс свертывает журнал трубочкой и глядит в окно. Входит врач.
Ханс. Здравствуйте, господин Эфраим фон Кац, только что Людвиг умер.
Эфраим фон Кац. Ну что же, вольному – воля, святому – рай. Надо было меньше колес кушать. Эх, Ханс, хорошо, где нас нет. Кстати, а куда, ты смотришь, Ханс, туда, где хорошо?
Ханс. Понимаете ли, гражданин Эфраим фон Кац, я смотрю туда, где вас нет, я смотрю в наше светлое будущее.
 
Занавес.


Рецензии