proza. ru

-- Пароходик, пароход.
История семьи в городе.

Моей дочке Маше, которая не любит читать.


«Пароходик, пароход
мимо пристани плывет...»


1


Быстро летит время. Как будто плывешь на корабле вниз по реке, все убыстряющей свое течение. Сначала это маленький ручеек, ласково как люльку качающий кораблик, тебя баюкает ветерок, пригревает солнышко и редко, редко когда появятся на горизонте легкие тучки. Но вот постепенно все шире и полноводней становится река, все круче повороты, все опасней водовороты, быстрее течение, и вот уже угрожающе гремит впереди еще невидимый водопад.
Или как будто едешь в поезде, все ускоряющем свой бег. Когда садится в него маленький пассажир, поезд идет неторопливо от станции к станции, монотонно шумят колеса, томительно долго тянутся часы. Вот, например, тихий час в детском саду, когда никак не можешь заснуть. И душно, и тошно, и ходит между кроватями воспитательница, повторяя: спать, спать. А я не люблю спать, я вообще не умею спать днем! А нелюбимый урок в школе? Что-то бубнит учитель, все спят, согнувшись над тетрадками, ты смотришь в окно, а урок все не кончается. И когда уже совсем потеряешь надежду, резко зазвенит спасительный звонок. Или когда заболеешь и весь день лежишь одна в кровати, и уже больше не можешь читать, и больше не можешь видеть унылые, старые лица членов Политбюро на экране телевизора, а до вечера еще так далеко. Но постепенно поезд ускоряет ход. Все быстрее и быстрее мелькает за окном фонари и крупные вехи: школа - институт - замужество - работа - рождение детей... А поезд все летит, и уже не хватает дня для всех дел, нет времени позвонить друзьям, сходить в театр, ешь на бегу, ничего не читаешь, ни о чем не мечтаешь, ни в кого не влюбляешься, редко смотришь на себя в зеркало. А поезд все летит из пункта А в пункт Б, из одной бесконечности в другую, по линии начертанной кем-то, нам неизвестным, идущей в неизвестном направлении, уходящей в черную бездну за которой …
В общем, неизвестно, что там, и поэтому хочется иногда остановить бег времени, вглядеться в проплывающие за окном картины, в отражение их в окне, полюбоваться игрой света и тени на поверхности стекла. Так порой охватывает меня странное чувство, когда я прохожу мимо нашего старого дома на Гончарной улице и вижу окно своей бывшей комнаты. Мне вдруг ужасно хочется подняться по нашей лестнице, войти в нашу старую квартиру, резко отворить дверь в мою комнату и, кажется, тогда я увижу себя, семнадцатилетнюю, грустно и мечтательно смотрящую в окно. И я, семнадцатилетняя, обернусь и встречусь с собой, сегодняшней, взглядом и что мы обе тогда подумаем?
2

Самое первое воспоминание моего детства - наш потолок. Мне года три, я лежу на диване и смотрю на потолок. Я очень люблю на него смотреть. Он весь потрескался, и в трещинах и разломах моя фантазия видит диковинные фигуры. Особенно я любила нарисованную трещиной и удачно оттененную протечкой голову лошади. Не дать не взять - пещера Ласко в Испании. Потом потолок побелили, но я еще долго вглядывалась в знакомое место, ища лошадиную голову. Жили мы тогда на самом верхнем этаже типичного желтого петербургского дома по улице Гончарной в длинной, как кишка коммунальной квартире.
Милая старая Гончарная улица! Я еще помню ее вымощенную булыжником. Камни были черные, старые, со сколами и царапинами на поверхности, и по ним было так весело бежать в школу. Улица моего детства была очень тихая, редко, редко когда проезжал по ней, весь трясясь и дребезжа, автомобиль. Во дворе еще стояли дровяные сараи, темные, пахнувшие сыростью, а почти все дома были соединены проходными дворами, идущими, подчас, в совершенно непредсказуемом направлении, и там можно было просто замечательно играть в прятки. Представляете, как только водящий отворачивался к стене и начинал считать, надо было выскочить в темный-темный проход, ведущий на Невский, пробежать до одного из проходных дворов, выбежать на Гончарную и уже по ней, изнывая от волнения, прячась за водосточными трубами и редкими прохожими, пробраться обратно во двор, и вдруг, с победным воплем выскочить прямо из под носа ничего не подозревающего водящего, в самом неожиданном месте. Вот было здорово!
Дом был старый, желтый, ничем не примечательный. Как потом оказалось, в царское время он принадлежал пожарному ведомству и служил общежитием пожарникам, чем и объяснялась странная планировка квартир, с бесконечным рядом комнат вдоль коридора. Коридор был необыкновенно темный и длинный, весь заставленный и завешанный старыми вещами, которые мое воображение превращало в разных чудищ. Спрятавшись в тени у стен, они тянули ко мне из черноты свои цепкие, длинные лапы. Ребенком я ужасно боялась вечером ходить по коридору и, в основном, проделывала долгий путь от нашей комнаты до кухни бегом. Помню, как бешено, колотилось у меня сердце, и холодные мурашки бегали по спине. Позднее, когда мне было уже 7-8 лет, я намеренно не включала свет, хотя уже могла дотянуться до выключателя, и заставляла себя не спеша пройти по коридору в полной темноте для воспитания силы воли. Воля, может быть, и воспиталась, но темноты боюсь до сих пор. Там в коридоре, среди старых чемоданов и изъеденных молью пальто и прошло мое детство. Там по вечерам встречались все дети нашей квартиры, играли в прятки и в пятнашки. В дни праздников из окна коридора можно было любоваться на парад и демонстрацию. В такие дни дворники рано утром закрывали все старые чугунные ворота, и приходилось пол дня сидеть дома. С восходом солнца из всех репродукторов на улице начинала звучать бравурная музыка и густой, ликующий голос диктора возглашал за окном:
« Да здравствует Великая Коммунистическая Партия!
Да здравствует Великий Советский Народ! Урааааа!»
Ура - отвечала эхом многотысячная толпа, разливаясь и гудя как море по Невскому проспекту, запруживая все видимое пространство до башни Адмиралтейства, кружась и исчезая в водовороте Дворцовой площади. Ура – дружно кричали мы с подоконника, пугая голубей на соседней крыше, и ликуя, и звеня летели наши голоса над городом, туда где плыли в вышине разноцветные воздушные шарики. Огнем горели на солнце лозунги, алели гвоздики, рдели флаги, краснели транспаранты, покрывались румянцем лица девушек, лиловели носы алкашей в предвкушении законной выпивки, багровели лица дикторов, натужно выкрикивавших «Ураааа…», и весь Невский становился кроваво-красным. А вечером загорались фонари, и мы опять забирались на подоконник смотреть салют. Вот громко ухали пушки где-то там, за Невой, в ответ начинали дребезжать все стекла в испуганном, много повидавшем на своем веку старом доме. И вот в темноте, в бездонной черноте расцветали над городом разноцветные, мерцающие холодным светом цветы: желтые, зеленые, красные они таяли в темном небе, там, в недостижимой, непостижимой высоте, а мы прижимали носы к прохладному стеклу, чтобы разглядеть их получше, а по окончании чуда притихшие расходились по комнатам.
Самое лучшее, что было в нашей коммунальной квартире – это огромная кухня, целых две плиты! В кухне была великолепная акустика, и когда никого не было дома, мы с мамой там пели. Вы никогда не догадаетесь что. Оперные арии и романсы! Дело в том, что мама выросла в театре. Бабушке некуда было ее девать, и вечерами она брала ее с собой. Так что мама великолепно знала весь репертуар Малого Оперного Театра, особенно первую половину всех опер. Почему первую? Потому что потом она засыпала. У мамы был прекрасный голос и вкус, и именно ее исполнение знаменитых оперных арий долгое время было для меня эталоном. И позже, уже взрослая, очень часто пойдя на оперу и с трепетом ожидая любимой арии, я ее пропускала, потому что она была обезображена до неузнаваемости бездарным исполнением.
Потом мама стала постарше и уже принимала участие в спектаклях. Она выходила с хором детей в «Кармен» и «Борисе Годунове». Она даже чуть не стала звездой балета. В балете со звучным названием «Балда» в первом акте на сцену выскакивают, пританцовывая, стол и несколько табуреток. Так вот, самой маленькой табуреткой была моя мама! Все шло прекрасно, и бабушка уже видела ее на балетной сцене, но однажды случилось непредвиденное. Мама вдруг подросла. С трудом натянув на себя костюм, она кое-как вылезла на сцену, но больше не могла уже и пошевелиться. И так и осталась стоять столбом, простите, табуреткой все первое отделение, за что с позором была изгнана из артисток. Так ничем, к великому горю бабушки, и закончилась ее табуреточная карьера.
Да и саму бабушку чуть вскоре не выгнали из театра за недостойное поведение. А дело было так. В самый разгар пылкой сцены, уж не помню в какой опере, прямо на головы влюбленных с воем свалились дерущиеся кошки. Бабушка-хохотушка, так смеялась что…, описалась и ретировалась, оставив на сцене мокрые следы, за что чуть была не уволена со сцены с формулировкой «аморальное поведение на сцене».
Вот такие были строгие времена. Но гроза пронеслась, и бабушка осталась работать в любимом театре. Надо сказать, голос у нее был замечательный, поставленный старой итальянкой, но вот беда, если до обучения бабушка легко выступала и пела одна на концертах, то после учебы, когда ее голос засверкал всеми красками, бабушка приобрела невероятную застенчивость и выступать одна не могла, покрывалась пятнами, задыхалась, и петь могла только в хоре. Это роднило ее с будущим мужем, который несмотря на голос и стать, и знакомство с Шаляпиным и Собиновым, так и не решился начать сольную карьеру по причине невероятной застенчивости.
Ну а когда бабушка была еще молода, и не отягощена знаниями о глубине своего незнания техники правильной подачи звука, она очень любила выступать в сборных концертах, и пользовалась большим успехом, к тому же, в послереволюционные годы, часто это был единственный способ заработать на еду. Гвоздем бабушкиной программы был романс с припевом: «Белый, румяный, молодой, холостой». В конце припева бабушка обычно строила глазки какому-нибудь симпатичному мужчине в зале. И вот однажды, когда она была особенно в ударе, ей за кулисы принесли подношение от поклонника – бутерброд с колбасой и рюмку водки. Да, в те голодные годы, никакой букет цветов не сказал бы столько сердцу!
Выйдя на сцену, она стала искать в зале своего предполагаемого пылкого почитателя, но он и не глядел на нее, зато сидевший сзади лысый старикашка весь сиял и мигал сразу двумя глазами, видимо он решил, что припев относился к нему. Вот так белый, румяный…
Что касается романса, когда я была на первом курсе университета, я пошла в музыкальную школу для взрослых, где у меня, как и у бабушки, быстро пропала уверенность в себе и желание петь, а пела я, как вы можете догадаться, все того же «Белого, румяного». Романс сделал круг, и снова вернулся ко мне, только на колбасу я им не заработала.
Ну, да ничего, у меня хватило ума уйти из школы и, вновь обретя уверенность в себе, петь на танцах. Платили мне 10 рублей за вечер, целое состояние по тем временам, но заставляли петь песни Пугачевой и
прочую попсу, что я - старый рокер и начинающий бард, снести не могла, и скоро рассталась с нашим коллективом по идейным соображениям.





Но вернемся к нашей коммунальной квартире и ее обитателям.
В первой комнате проживала интеллигентная еврейская семья, за ними обитала очень хамливая хохлятская семья, далее пролетарская русская семья, в которой муж и отец, по имени Рэм, сидел в тюрьме, а бабушка Олимпиада была прикована к постели параличом. Была у них также родственница по имени Заря Коминтерна. Я до сих пор не знаю, как это имя писалось, может быть в одно слово «Зарякоминтерна», этакое имя - монстр. Кстати Рэм расшифровывалось как революция, электрификация, машиностроение. Бедняга, видимо, не вынес такого имени и большую часть жизни провел в местах не столь отдаленных. Любимым развлечением единственного отпрыска этой семьи с совершенно прозаичным именем Сашка было прыгать со шкафа на диван, от чего тряслась посуда в наших шкафах. Наверное, он мечтал стать парашютистом. Дальше жили мы, а за нами жила старая дева, пенсионерка, коммунистка с 1917 года по прозвищу Винегредус. Этимологию этого слова очень трудно объяснить, но я попробую. Старушка звалась Екатериной Игнатьевной, что было переделано в Кэт, Кэт - в винегрет, а дальше, я думаю, вы догадываетесь. А еще ее звали так за любовь к данному блюду, а также за то, что она была очень вредная, вредная - винегредная и звучит почти одинаково.
Несмотря на звучное имя, напоминавшее о былом величии древнего Рима, Винегредус была маленькой, крепко сбитой старушкой с крючковатым носом и невероятно кривыми ногами, которые росли у нее откуда-то из боков. Любимым развлечением Винегредуса было чтение «Блокнота Агитатора», которому она предавалась сидя в туалете. Она почему-то очень не любила закрывать дверь и вот, представьте, как вы идете по длинному-длинному, страшному, темному коридору, открываете дверь туалета и… носом к носу сталкиваетесь с Винегредусом, сидящей на горшке, в очках и с «Блокнотом Агитатора» в руках. Да, это было зрелище не для слабонервных! Прочитанный блокнот она щедро отдавала на общественные нужды. И им было гораздо удобнее пользоваться, чем газетой. Казалось, он просто был создан для этой цели; и бумага была гораздо качественнее и мягче. О существовании туалетной бумаги тогда знали лишь посвященные, и редкие счастливчики, купившие заветный товар, одевали его как драгоценное ожерелье на шею и так, гордо несли домой, провожаемые завистливыми взглядами прохожих.
Вторым любимым занятием этой милой старушки было сидение в нашем душе по два-три часа. Душ был сделан из маленькой кладовой моим отцом, там было необыкновенно тесно и душно, и никто не мог выдержать более получаса. Одна Винегредус, обладавшая, по-видимому, завидным здоровьем, сидела там часами и очень часто, так никто и не успевал в субботу помыться. Окончив париться, она пулей вылетала из душа, прикрыв свое тучное тело крошечным полотенцем, и, практически голая, трусила в дальний конец коридора. Бедняжка, видимо, была нимфоманкой, но такого слова мы тогда не знали, поэтому явление обнаженной Винегредус повергало всех в состояние близкое к столбняку.
Третьей страстью любопытной бабули было подслушивать под дверьми и иногда, резко открыв дверь, вы рисковали слечь с сердечным приступом, нежданно столкнувшись с ней лицом к лицу.
Деньги тратить Винегредус очень не любила и питалась в основном объедками. Стоило ей увидеть кого-либо, приближающегося к мусорному ведру с кастрюлей или сковородкой, как она бросалась на перехват, вооружившись тарелкой. В результате такой экономии у нее всегда водились деньги. И, надо отдать ей должное, она обычно без расспросов давала в долг. А еще у Винегредуса была великолепная дореволюционная фарфоровая кукла ростом почти с меня, и иногда она разрешала мне с ней поиграть.
А еще у Винегредуса были клопы. Обычно они тихо проживали в ее комнате, лакомясь по ночам полнокровной старушкой, но раз в два - три года, у них, видимо, происходил бум рождаемости, и тогда клопы начинали голодать. Тощие, хищные и очень голодные они расползались по всей квартире. А так как рядом жили мы, именно наша комната принимала на себя первый удар. Клопы сочились из щелей, залегали за обоями, забирались в постель и под подушку. Самые смелые клопы-командос залезали на потолок и оттуда отважно пикировали на спящую жертву. Спасения не было нигде, и тогда, отчаявшись, мама отсылала нас куда-нибудь на денек и, вооружившись дустом, бросалась в бой. Клопы, понеся страшные потери, нехотя отступали, и на некоторое время оставляли нас в покое, довольствуясь Винегредусом. Вывести их окончательно удалось только после ее смерти. Но после выдворения клопов на квартиру обрушилось новое нашествие - тараканы. Этих, как вы понимаете, было просто невозможно вывести в отдельно взятой комнате, в отдельно взятой коммунальной квартире. Сначала они обосновались на кухне и скоро так обнаглели, что выскакивали из всех щелей средь бела дня. Это было «Федорино горе» какое-то. Стоило открыть ящик, коробку или кастрюльку, как оттуда выскакивал таракан. Ни помогали никакие чудодейственные средства, ни яды, ни мелки, ни порошки. Тараканы процветали, плодились и медленно продвигались по квартире, оккупируя комнату за комнатой. Если вы вечером выходили в коридор и включали свет, тут же раздавалось какое-то странное шуршание. Это тараканы, живым ковром отползали в темноту. Они уже заняли весь коридор и потихоньку приближались к нашей комнате, их маленькие глазки уже жадно ощупывали пространство, их усики тряслись от нетерпения, последний бастион на пути их продвижения неминуемо должен быть пасть. Но тут случилось чудо, от института родителям вдруг дали новую квартиру, и тараканы остались с носом, простите, с усами. Но надо сказать, что случилось все это безобразие, потому, что разъехались все старые жильцы, жившие несмотря на несходство характеров и социального положения довольно дружно, и также дружно убиравшие квартиру. А символ квартиры, ее своеобразный ангел-хранитель, Винегредус умерла, а без нее это была совсем не та квартира.
Вечно неунывающая старушка сама не скучала и другим скучать не давала. С ней постоянно случилась презабавные истории. Вот одна из них.
Отец мой был страстный охотник. Дома у нас всегда жили одна-две собаки. Помню лежащих прямо на полу тетеревов, глухарей, зайцев и как отец, к моему ужасу снимает у них кожу. А в коридоре, бельевом шкафу страшную мертвую лосиную голову с огромными рогами и широко раскрытыми глазами. Не удивительно, что ребенком я почти не ела мяса, ведь все эти звери и птицы казались мне живыми.
И вот однажды отец привез мне зайчика. Зайчик был крошечный и совершенно прелестный. Наш Тиман выгнал его из травы на отца, и бедный зверек прыгнул ему прямо в руки. Зайчик жил в коридоре в корзинке и очень любил мою мать. Как сейчас вижу его, ползающего у нее по рукам и причмокивающего: м-м-м. Наверное, она пахла молоком. Как-то раз мы с мамой вышли в коридор и встретили Винегредус с коробочкой для перца. Подумайте, сказала она, у меня весь пол в перце, а когда я его просыпала, не помню. Мы с мамой не обратили на это внимания, но потом заметили, что пропал заяц, стали искать его и нашли в комнате у Винегредуса. Только тогда мы поняли, откуда появился перец, и что это было на самом деле. Мы, конечно, сказали Винегредусу, но она нам не поверила. Опасаюсь, что она положила таки его себе в суп. Через некоторое время зайчик подрос и отец мой вбил себе в голову, что Тиман перестанет охотиться на зайцев, если мы будем держать его дома. И он уговорил меня отдать моего любимца своему другу, у которого были кролики, пообещав, что там найдут ему подружку. Я согласилась. Прошло время, и я стала просить отца отвезти меня, проведать моего зайчика и, в конце концов, мы поехали. Друг отца показал мне толстого разноцветного кролика в одной из клеток и стал уверять меня, что это и есть мой заяц. Я была молчаливым, скрытным ребенком и ничего не сказала, но до сих пор помню охватившее меня чувство горя и обиды. Мне было года четыре, но я прекрасно поняла, что меня обманули, что зайца моего съели и даже не потрудились придумать обман подостовернее.
А потом отец принес из леса ежа. Еж был уже взрослый и совершенно дикий. В ответ на все попытки познакомиться с ним поближе он только сопел, фыркал, чихал и грозно топорщил иголки. Мы решили оставить его в покое, пустить освоиться. Единственное, что тревожило нас – это Тиман. Грозный Тиман – гроза всех собак, кошек и пьяниц. Тиман, который даже никогда не лаял, а прыгал на обидчика как пантера, норовя вцепиться прямо в горло, что, кстати, часто ему удавалось. С таким соседом шансы ежика на выживание были ничтожно малы. И вот к вечеру мы заметили, что Тиман что-то не идет на свое место под отцовской кроватью. Место, где всегда хранились две-три заветные кости, где невозможно было подмести, потому что Тиман бросался на швабру, место, куда не отваживался заглядывать даже мой отец. Мы приподняли полог, и что же мы увидели? Там под кроватью, рядом с костями в полном боевом облачении стоял ежик. По его виду видно было, что он не собирается отступать. Увидев нас, он немедленно свернулся в колючий шар и грозно зачихал. Тиман печально посмотрел нам в глаза, но не встретил сочувствия. Все громко захохотали. И все дни пока еж жил у нас, несчастный Тиман спал на полу посередине комнаты. Большего унижения трудно было представить. И отец, не выдержав, отнес ежа обратно в лес. Потом, много позже я нашла в лесу двух ежат. Свернувшись, они были не больше апельсина и так привыкли к нам, что даже никогда не топорщили иголки, и их можно было гладить, как котят. Мама отправила меня с ними в деревню, в Псковскую область к своей двоюродной сестре. То ли ей не нравились ежи, то ли и вправду, ей было их жаль, но очень скоро она заставила меня отнести их в лес и выпустить. Бедные ежата, не знаю, выжили ли они, ведь они не знали, как искать себе еду и даже не умели выставлять иголки.




Вообще мое детство трудно представить без собаки, и самым ярким представителем этого кусачего, косматого семейства псовых был Тиман. Помню, как мы едем куда-то с отцом в автобусе, и он говорит мне, что хочет завести собаку. «Как мы его назовем?» - спрашивает отец. Не помню, что я ответила, но отцу явно не понравились мои предложения. «Нет, мы назовем его Тиман - это такая гора на Севере» - сказал он.
Собака была куплена у лесника. Когда отец приехал к нему в сторожку, навстречу выскочила целая свора разномастных собак, впереди которой, бешено лая, бежал маленький черный щенок. И отец выбрал его. Лесник долго не соглашался продавать, но, в конце концов, уступил.
Так у нас появился некрасивый угловатый щенок, выросший в самую красивую лайку, которую мне когда-либо доводилось видеть. Он был весь черный с белой грудью и белыми носочками на лапах, белым был также самый кончик хвоста и тонюсенькая полосочка у него на лбу. Это была лучшая собака отца, только, он тогда еще не знал об этом. Обладатель золотой медали, нескольких охотничьих дипломов, победитель соревнований, Тиман имел только один недостаток - он ужасно боялся воды. Отец никак не мог понять почему, но я-то знала.
Здесь надо сделать отступление и рассказать о моей бабушке по отцу. Бабушка очень была недовольна женитьбой отца и не поддерживала с нами никаких отношений, поэтому я впервые познакомилась с ней, когда мне было года четыре. Ей к этому времени, было, лет 45, она второй раз была замужем, и от этого брака у нее было четверо разнокалиберных детей, младший из которых был всего на два года старше меня. К тому же она практически усыновила свою глухонемую племянницу, которую очень жалела и, кажется, любила больше всех. От первого брака у бабушки был только мой отец и все мои уже во взрослом возрасте усилия узнать хоть что-нибудь о деде, были тщетны. Бабушка истребила всю память о нем. Отцу она дала свою девичью фамилию, и даже отчество сделала из его собственного имени, так он стал Леонидом Леонидовичем, в некотором смысле своим собственным отцом. Достоверно было известно лишь одно, дед канул в 1937 году в Сталинских лагерях. В неохотных рассказах бабушки он был то бухгалтером, то военным, несколько раз менял фамилию и я, в конце концов, отступилась. Не менее загадочной личностью была и сама бабушка Екатерина Ивановна. Несмотря на русское имя, она была типичной азиаткой с «раскосыми и жадными глазами», в которых до самой старости огнем горел далекий отблеск степных костров. Мне так и не удалось узнать, кто она была по национальности. Бабушка говорила, что у нее в роду были татары, поляки, казаки и армяне, но мне она казалась очень похожей на казашку. К старости бабушка стала очень грузной и превратилась в точное подобие каменной сфинской бабы, которую можно увидеть в Эрмитаже.
Бабушка работала на двух работах уборщицей, под разными фамилиями - верх изворотливости в те сонные, неторопливые времена, а в свободное время торговала цветами на рынке. Я забыла сказать, что жила бабушка в пригороде, в Юкках, в большом деревянном доме с садом и цветов у нее было множество. Я всегда считала ее очень простым, правда, с большим природным умом и хитростью, не слишком образованным человеком. Каково же было мое удивление, когда недавно я нашла присланную ей мне к свадьбе открытку, написанную прекрасным почерком и слогом, полную доброты и житейской мудрости. Воистину большой загадкой была моя бабушка. Что касается армян в роду, уже много позже приключилось со мной два забавных случая, заставивших меня вспомнить бабушкины слова.
Это было как будто в другой жизни, в другую эпоху, в общем, был 1989 год. Ну, вы, конечно, помните? Полупустые магазины, но стабильные цены, еще убранные улицы, видимость порядка, и большие, большие надежды. Я впервые поехала заграницу и не куда-нибудь, а в Лондон и Париж. В те времена нам меняли за все про все 50 долларов. Была последняя предновогодняя неделя, 50 долларов казались огромной суммой, и все родственники ждали подарков. На всякий случай все также везли с собой по две бутылки водки. И вот, через несколько часов мы были в Париже. Вы спросите. Что я чувствовала? Ничего, абсолютно ничего. Я никак не могла поверить в реальность происходящего, и мне казалось, что я смотрю документальный фильм под названием, скажем, «Русские в Париже», со своим участием. Или вижу сон, и очень хотелось ущипнуть себя и… проснуться. Дело было в декабре и, скажу честно, Париж не произвел на меня особого впечатления. Мулен Руж, Пале Рояль, все эти до боли знакомые названия, пришедшие из любимых книг, плохо ассоциировались с реальными зданиями. Было холодно, сыро, довольно грязно, а по улицам, к моему изумлению, бегали толпы африканцев и арабов. Мне казалось, я в какой-то восточной стране. Помню скрипучий лифт Эйфелевой башни, запах свежих булочек по утрам и чуть не убивший меня запах сыра, когда я вошла в сырный магазин и, вдруг, у меня закружилась голова, и подкосились ноги. Гидом у нас был жизнерадостный негр, окончивший когда-то в Москве институт Париса Лумумбы. Кормили нас, как я теперь понимаю, из рук вон плохо, и жили мы в даже не во второсортной, а трудно сказать, в какого сорта гостинице, у площади Звезды. Да, да, в самом сердце Парижа, в самом злачном районе, но мы тогда не знали об этом. Вечером маленькие магазинчики на нашей улице открыли витрины и оказались секс шопами, а на ступеньках кафе и ресторанчиков появились бальзаковского возраста проститутки. С розовыми бантами в волосах, одетые в невероятные платья, они казались миражами, возникшими из произведений классиков. Днем мы ездили на экскурсии. Париж оказался в основном серым и не поражал яркостью красок. Версаль не шел ни в какое сравнение с Екатерининским дворцом. Действительно глубокое впечатление оставили у меня Нотр Дам, с хором мальчиков в белых одеждах, поющих мессу, церковь Сакре Кер и, конечно же, Лувр. Лувр - мечта всей моей жизни, Лувр, который я решила осмотреть весь, за предоставленные нам два часа. В результате в памяти осталось только мелькание картин, да головная боль, явившаяся плодом моих усилий объять необъятное.
Нет, неправда, я помню Джоконду! Я спросила у нашего гида, как ее найти. Это очень просто, ответил он. Когда ты попадешь в большой зал, битком набитый японцами, беспрестанно щелкающими камерами, знай, она где-то рядом.
И вот в моих блужданиях по огромному, местами полупустому музею я, наконец, попадаю в неярко освещенную большую комнату, полную японцев, дружно смотрящих в одну сторону и снимающих, снимающих, снимающих. Я, чтобы отдалить волшебный миг, ( так бывает, когда ешь что-нибудь вкусное и оставишь напоследок самый вкусный кусочек, чтобы именно его восхитительный вкуса остался на языке и в памяти) решаю обойти сначала весь зал, чтобы продлить предвкушение чуда. И вот, обойдя вокруг и осмотрев все картины, я неторопливо подхожу к Джоконде, и, представьте мое разочарование, вижу маленькую, темную картину за толстым стеклом. Я много лет работала гидом, побывала во многих музеях мира. Некоторые картины гораздо больше обещали в репродукциях, другие, наоборот, оказывались лучше, чем я ожидала, но Джоконда оставила у меня странное, почти не поддающиеся описанию чувство. Так в детстве ждешь, ждешь чуда в Новый год, а чуда не происходит.
Еще одним разочарованием было то, что на обменянные нам деньги почти ничего нельзя было купить. Вот тут то и пригодилась, привезенная из дома водка. Почти все в группе довольно выгодно конвертировали наш национальный напиток во франки. Одна я совершенно не умела этого делать и таскалась с двумя тяжелыми бутылками в сумке, проклиная свою застенчивость, и уже подумывала не оставить ли мне их где-нибудь в кустах. К тому времени наш чернокожий Палладин успел сводить нас к Мекке всех русских тех времен - магазину «Тати». Там грудами лежали всевозможные товары, продаваемые подешевке, и было так тесно и душно, что я ничего не смогла себе купить. Зато рядом, за углом, я присмотрела чудесное черное бархатное платье, отделанное атласом - верх совершенства в моих глазах и предел мечтаний. Но денег на него у меня не хватало.
И вот в наш последний вечер в Париже мы пошли гулять в районе Сакре Кер - это великолепная, очень необычной архитектуры церковь. Кто-то сказал нам, что там должен быть русский ресторан, и что хозяин его, может быть, купит мою водку. Мы долго блуждали по темным, узким улочкам в поисках этого места и уже собирались вернуться в гостиницу, как одна из моих спутниц вдруг воскликнула: «Смотрите, что за странное название для ресторана!» И она по слогам прочла, «ВАНЮЧКА». Я посмотрела на вывеску, там было написано «VANUCHKA» . Моя подруга прочитала ее с английским произношением, но я, четыре года изучавшая французский в университете, сразу поняла, что это то, что мы искали - русский ресторан «ВАНЮШКА». Хозяином оказался армянин, из нас троих он сразу выбрал меня и, указав на меня пальцем, сказал: «Ты - армянка». Да, не моргнув глазом, бодро отвечала я. И он купил мою водку и все, что только было в наших карманах: заколки, матрешек, наши комсомольские значки (Родина, прости!) и всякую чепуху. И, как вы догадываетесь, мне как раз хватило денег на заветное платье.
На другой день мы покидали Париж. Я уезжала со смешанным чувством. С одной стороны, эта грязь на улицах, да, да, Париж тогда был намного грязнее Питера, большое количество бедных и просто нищих людей, каких я еще никогда до этого не видела (здесь очень хочется, как в английском, поставить Past Perfect. Для полного понимания, мне кажется, недостаточно нашего простого прошедшего времени). Представьте себе, настоящих нищих я увидела в ту первую поездку заграницу, у нас их до наших «демократических» реформ просто не было. С другой стороны, кричащая роскошь магазинов, яркая иллюминация на улицах, обилие еды: невиданные мною до этого экзотические фрукты, колбасы, дождем свисающие с потолка, (о сырах больше не буду), рождественские молочные поросята, фазаны, перепелки и, выдвинутый прямо на улицу настоящий, лесной кабан. Среди всего этого великолепия, я со своими пятьюдесятью долларами в кармане чувствовала себя бедным родственником, попавшим на чужой праздник жизни.
На пароме мы поплыли через Ла Манш в Англию. Было сыро, серо, холодно и голодно. Сухой паек, выданный нам нашим африканским чапероне, оказался куском размокшей булки с парой листиков салата, кружочком помидора и кусочком сыра внутри. И я сломалась, забыв про все благие намерения об экономии, я пошла в буфет, купила себе жареной картошки и самое большое пирожное с взбитыми сливками, какое там было. С этого момента я стала чувствовать себя намного лучше. И вот вдали показались белые, крутые берега туманного Альбиона, действительно соответствующие, данному ему когда-то римлянами имени. Как большая льдина, или торт, сделанный из безе, покоится он на поверхности моря. В Лондон мы приехали часам к четырем. В голове у меня все крутилось название, прочитанного когда-то детектива - «Увидеть Лондон и умереть». Умирать мне совсем не хотелось, но очень хотелось увидеть Лондон. На этот раз, видимо по ошибке, нас поселили в очень хорошей гостинице на углу Гайд-парка, и тут, как на зло, мои спутницы заявили, что никуда не пойдут, и будут отдыхать. Но я не собиралась сидеть в номере, Лондон был для меня самым желанным из всех городов мира, городом моей мечты. И я ушла одна в моросящий дождик. В голове у меня был, как мне казалось, неплохой план. Я решила обойти вокруг Гайд-парка и вернуться в исходную точку вблизи от гостиницы. Сначала все шло хорошо, но потом витрины магазинов стали заманивать меня все дальше и дальше и, наконец, Хэрродс, самый роскошный магазин в Лондоне, полностью поглотило мое внимание. Пока я, как зачарованная смотрела на блестящие витрины, незаметно подкравшись, спустилась ночь и застала меня врасплох. Надо было возвращаться в гостиницу и я решила сократить путь, пройдя через Гайд парк. К моему изумлению там было абсолютно темно, и не было ни души. Только изредка мелькали вдали силуэты мужчин. Тут моему внутреннему взору ясно представились заголовки завтрашних газет типа - «Труп неизвестной найден в Гайд парке». Я пустилась бежать по дороге, но она привела меня к забору, другая тоже не вела к выходу и я, отчаявшись, вспомнила детство и перелезла через ограду, благо она была невысокая. Тут я оказалась в совершенно неизвестном мне месте, моя карта мало что проясняла, никто из прохожих не знал названия моей гостиницы. Неожиданно передо мной вырос огромный негр и попытался, к моему ужасу, вырвать карту у меня из рук. В этот драматичный момент, откуда-то сзади подошел старичок, отругал негра и предложил проводить меня до гостиницы. Старичок оказался, ну, конечно же, армянином! И вот тут-то я и вспомнила бабушкины слова.
Лондон, несмотря на постоянный дождик, меня очаровал. Такой чистый, уютный, приветливый и благополучный. А дождь, ну подумаешь, дождь! Как сказала наша гидесса, это типичная лондонская погода, за что, собственно, мы и заплатили деньги. Надо вам сказать, что Рождество в Лондоне - не слишком удачная затея. Город вымирает, почти все магазины и музеи закрыты, но почему-то туристические компании об этом умалчивают. Все же мы съездили на экскурсию по городу, посетили собор святого Павла и, конечно же, музей мадам Тюссо. Оказывается, идею создания музея предприимчивой мадам подсказала…( вы ни за что не догадаетесь) гильотина! Да, да, с отрубленных голов получались такие замечательные слепки! Потрясла отрубленная голова Марии Антуанетты, полное спокойствие на прекрасном лице, мирно закрытые глаза, казалось, она просто заснула. И, рядом, резким контрастом, обезображенные ужасом лица Людовика и убивших его революционеров, в свою очередь, окончивших дни на гильотине. Сразу становится понятно кто тут прав, а кто невинная жертва. Так простим же бедной женщине все ее безумства, дворцы и бриллианты. Право, заплаченная ей цена, была слишком высока.
На следующий день мы отправились в Оксфорд и Стрэтфорд. Как описать охватившие меня чувства! Оксфорд - поэма из камня, дошедшая до нас из средневековья во всей первозданной прелести. Но Стрэтфорд! Стрэтфорд – город Шекспира, где все напоминает о великом поэте. Вот школа Шекспира, дом жены Шекспира, скамеечка, на которой они вдвоем сидели, по преданью, когда будущий великий драматург сделал ей предложение. ( Я не удержалась и потрогала ее, и прикоснулась к вечности). До сих пор ученые спорят, был Шекспир или не был, и он ли это был, и кто все это написал… Но вот же, вот, и дом, и сад и скамеечка! Устыдитесь скептики! Если б вы только раз побывали на родине Шекспира, у вас бы пропали все сомненья. Вы бы только взглянули на прекрасную реку Эвон, где плывут отраженья лебедей, на старинный дом с соломенной крышей, на старый сад, вдохнули бы ароматный, пахнущий травами воздух, и вы бы сразу поняли, что только в таком, любимом богом месте и мог родиться и вырасти этот величайший гений литературы, так же как и гений Пушкина мог расцвести только в прекрасном Царскосельском саду.
Что же до меня, только возвратившись из этого первого моего заграничного путешествия, снова выйдя к замерзшей Неве и взглянув на золотой шпиль Петропавловской крепости, я поняла, насколько красив мой город. Нигде в мире вы не найдете такого высокого полета души, такого немыслимого сочетания красоты и трагедии, роскоши и тлена, гармонии и нищеты, такой предельной концентрации чувств, имен, событий. Город напоминает мне старую аристократку, чужеродный осколок прежнего мира, исчезнувшего навсегда как Атлантида. Может ее лицо покрыто морщинами, превратилось в лохмотья когда-то прекрасное платье, опустились под тяжестью пережитого плечи. Но вглядитесь, вглядитесь в ее глаза, посмотрите, как благородна посадка головы, как чарующе прекрасна улыбка, и вы поймете какой красавицей, сводившей с ума многих, она когда-то была. Я уже очень давно живу в Петербурге и я еще помню этих несгибаемых Питерских старушек «из бывших», переживших войны, революции, блокаду, растерявших на крутых поворотах истории детей и близких, но все таких же светлых, доброжелательных, опрятно одетых, говорящих на давно забытом, певучем, удивительно красивом русском языке. Нет, не встретишь их уже на улицах моего любимого города, но сам город остался живым памятником их жизни и любви.



4

Но пора вернуться к главному герою этой части повествования – Тиману. Надо сказать, что родители у меня были геологами, каждое лето их посылали в длительные командировки, как это у них называлось, «в поле». Нас с Тиманом некуда было девать и вот, в то лето мы оказались у бабушки. Как я уже писала, в доме было пятеро детей, я была шестая. Почему-то вся эта компания решила научить Тимана плавать. Для этого бедного щенка бросали в пруд, а когда он, бешено барахтаясь, старался выбраться на берег, эти милые дети спихивали его обратно. Помню выражение ужаса в щенячьих глазах, когда он начинал тонуть. Я пыталась что-то сказать, но кто меня, самую маленькую слушал? Так что, к стыду моему, должна признаться, что я стояла и смотрела вместе со всеми, как захлебывается в воде несчастный щенок. Не знаю, кажется ли мне или мне очень хотелось тогда это сделать, но я в конце концов сказала, что все расскажу отцу, и Тимана оставили в покое. До конца своей жизни пес помнил это лето и единственным способом, которым отец мог заманить его в воду, было изобразить, что тонет. Тогда Тиман все забывал и бросался спасать горячо любимого им отца. Да, плохо было Тиману, но и мне пришлось не легче. Первое, что помню - это как мы все сидим за столом и, вдруг, раздается ужасный хохот. Я поднимаю глаза и понимаю, что смеются надо мной, потому что я ... не чавкаю! И вот пять детских лиц начинают усиленно гримасничать и корчить рожи, изображая как я ем. Вторым поступком, вызвавшим взрыв веселья этого дружного семейства, было то, что я, извините, попросила бумагу, идя в туалет. Нахохотавшись вдоволь, мне объяснили, что для этой цели надо использовать подол рубашки. Я вижу, вы поморщились, но я же написала в начале главы, что бабушка была настоящей азиаткой. Да, никто в бабушкином доме не любил меня и единственной моей отрадой был соседский поросенок, с которым мне иногда разрешали поиграть. Он был размером с маленькую собачку, с мягкой щетинкой, очаровательным пятачком и очень ласковый. Вот я бегу по переулку, открывается калитка и, о чудо, он ждет меня, приветливо щуря голубые глазки.
Там же, у бабушки, я чуть не лишилась невинности. Коварный соблазнитель – мой дядя пообещал мне шмеля, если я без трусиков лягу с ним в постель. Я, конечно, понимала, что этого делать не следует, но шмель так соблазнительно жужжал в коробочке, что я не удержалась. Свидетелем происшедшего была глухонемая приемная дочь бабушки, она была постарше и уже понимала, что к чему, но, по причине немоты, сказать ничего не могла, лишь очень красноречиво покрутила пальцем у виска. Мое грехопадение, надо признать, так и не случилось по причине юного возраста и неопытности нас обоих. Мне было четыре года, а не в меру шустрому дяде – шесть. Да, я вижу, как Вы с осуждением скривили рот, но, скажите, Вы когда-нибудь пробовали поймать шмеля? Нет? Так вот, это совсем непросто. Вам непременно потребуется спичечный коробок, да не этот картонный современный, а настоящий деревянный, потому что только он сможет закрыться достаточно быстро. Ну вот, если у вас есть подходящее снаряжение, можно отправляться на охоту на шмеля. Обычно они водятся там, где много душистых цветов, вот там-то и устраивайте засаду. Главное не торопитесь, подождите, пока шмель не опустится на цветок и не опустит в него свой хоботок, и только тогда, когда он совсем захмелеет от меда, быстро накрывайте его коробком и захлопывайте его в одно движение, резче, а то улетит! Получилось? Теперь вы можете весь день слушать, как он жужжит в коробочке. Только не забудьте вечером выпустить страдальца, пусть летит к своим цветам.
Да, в то лето со мной постоянно что-то случалось. То стрела воткнулась мне в глаз, то сучок под другой глаз, и чуть его не выколол, и, наконец, я сломала руку. Помню, как я бегу впереди всех по дороге, и как вырастает прямо передо мной большой серый камень. Потом щелчок, и на следующий картинке вижу себя и бабушку на остановке, рука у меня в гипсе, и бабушка все просит меня: «Пошевели пальчиками».
В общем, нам с Тиманом очень не понравилось у бабушки, но я была неразговорчивая и никогда не жаловалась, а Тиман вообще не умел говорить. Так родители ничего и не узнали.
С Тиманом прожили мы душа в душу не один год, хотя он не любил фамильярности и не был ласковым. Рос он гораздо быстрее меня и к осени превратился в практически взрослую собаку. И вот мы с родителями идем с Тиманом по нашей улице. На мне новое красное пальто и, в довершении счастья, отец разрешает мне повести нашего пса. «Смотри, только не упусти», – говорит он. Сначала все идет хорошо, я гордо вышагиваю по мокрому тротуару, ведя Тимана на поводке. Но вдруг он видит кошку и с места пускается вдогонку. Конечно, надо было отпустить поводок, но я же обещала папе удержать Тимана. И вот, чтобы оправдать отцовское доверие, я изо всех сил вцепилась в поводок и в новом красном пальто, которое после этого случая сразу стало моим старым красным пальто, проехала на животе пол-улицы, пока родители не догнали нас. Я долго не могла понять почему, вместо того чтобы похвалить, родители меня отругали. Ведь я же его не упустила!
Но самое удивительное, то что и до революции моя семья какое-то время жила на этой самой улице. И вот представьте, как за полвека до указанных событий по той же Гончарной улице идет бабушка, невероятно гордая и счастливая. В этот знаменательный день отец впервые разрешил ей самой погулять с их сенбернаром. Бабушка важно вышагивает по улице, а впереди нее, виляя бедрами, шествует дама в шикарном пальто с небрежно наброшенной на плечи чернобуркой. Пышный хвост лисы раскачивается при ходьбе у самого носа пса и он, не выдержав, делает бросок вперед и через мгновенье с упоением терзает зубами роскошный мех. Дама визжит на высокой ноте, пугая лошадей, зовет полицейского, прохожие хохочут. И вот уже преступников ведут под конвоем домой, следом за ними, истерично рыдая – дама, в уже не столь шикарном пальто. Прадедушке пришлось, конечно, заплатить за ущерб, материальный и моральный, а бабушке уже больше никогда не доверяли выгуливать собаку. На память об этом драматическом событии у меня в альбоме есть фотография бабушки с сенбернаром, а рядом другая - дочки с сенбернаром, для поддержания связи времен.

Что же до Тимана, потом мы общались уже на равных. Я приходила из школы, быстренько подметала середину комнаты (уборка комнаты входила в мои обязанности), заметала мусор под шкаф (прости меня мама!) вместо обеда наливала себе, Тиману и обычно проживавшему у нас Тимановому алиментному щенку по блюдцу сгущенки, и шла дрессировать моих собак. Для этого я устанавливала поперек коридора все имевшиеся в квартире лыжи и лыжные палки и учила Тимана брать барьер, а щенок или щенки весело бегали за нами. Надо сказать, что благодаря красоте и рабочим качествам, Тиман пользовался большим успехом у дам, собак членов нашего охотничьего клуба. На моей памяти он отказал только одной старой псине, приведенной каким-то старичком. Как сейчас помню, как грустно уходят они по коридору, одинаково печально согнув свои старые спины. В общем, как и мой отец, наш Тиман был страстный охотник, гуляка и ходок, и дома у нас, к моей радости, не переводились щенки. До сих пор помню их запах – смесь запаха молока и почему-то докторской колбасы.
Кстати о колбасе, здесь я не могу не воспеть оду этому скромному продукту, не имеющему ничего общего с тем, что сейчас зовется докторской колбасой.
Колбаса – синоним советского счастья! В моем детстве слова – «Дайте мне палку колбасы» невероятно изумили бы продавщицу. Люди тогда обычно покупали 100 – 200 грамм, просили нарезать, зная, что на другой день всегда можно купить еще свежей и без очереди. И, боже, как она благоухала, эта докторская колбаса, наполняя восхитительным ароматом весь дом. Жили мы недалеко от Невского и в магазинах всегда был неплохой выбор продуктов. Помню, на углу Невского и Площади Восстания был великолепный магазин «Чай-Кофе», уже за квартал от него можно было почувствовать запах кофе, потому что его мололи, прямо там в магазине на большой кофемолке и давали вам в руки еще теплый пакет. И можно было всю дорогу до дома идти в ароматном облаке, предвкушая чашечку кофе. А чуть подальше был большой магазин «Фрукты- Овощи» и там и только там раз в году продавались бананы. Не желтые, современные, а те вожделенные зеленые бананы, мечта каждого советского ребенка. Как народ узнавал о том, что в магазин завезли бананы – осталось тайной за семью печатями. Но эта новость с необыкновенной быстротой распространялась по району, от улицы к улице, от парадной до парадной, и скоро у дверей магазина собиралась километровая очередь. Постепенно страсти накалялись, раздавались крики: «Больше двух килограмм в руки не давать!». Порой доходило до драки, а в это время с другой стороны прилавка выстраивались ветераны, имевшие право брать товар без очереди, и все дружно начинали ненавидеть стариков-героев, победителей в той страшной войне, и иногда, очередь выкрикивала гадости им в след. И вот, после пары часов напряженного ожидания и переживаний «хватит – не хватит», мама шла домой, прижимая к груди заветную гроздь бананов. Но на этом история не заканчивалась, бананы, почему-то, всегда были зеленые, не зеленоватые, а ярко зеленые и должны были еще месяц дозревать в таинственной темноте стенного шкафа. Дрожа от нетерпения, я каждый день заглядывала в шкаф, но они упорно не желали созревать раньше, и однажды, я не выдержала и съела этот зеленый банан, на вкус он был как бумага.
Бананы в те времена были для нас синонимом благополучия и буржуазности. Помню, как уже при Горбачеве соревновались в остроумии сатирики с политиками, пытаясь измерить счастье и благосостояние народа в бананах и колбасе. Казалось, появятся эти вожделенные продукты во всех магазинах, и наступит наконец так давно обещанный рай на земле. И вот лежат в магазинах сто сортов несъедобной колбасы, и моя дочка предпочитает заморским бананам наши родные яблоки, а до всеобщего счастья дальше чем когда-либо. Видно погорячились наши политики, измерив его в колбасе.
Правда опять вдруг появилась в продаже живая рыба. А во времена моего детства она продавалась лишь в одном магазине, напротив нашего дома на Староневском. Там был старинный рыбный магазин, где в огромном аквариуме в центре зала плавала настоящая живая рыба, и вам могли поймать ту рыбину, которую вы хотели. Пахло в магазине, правда, не очень, как и должно пахнуть в таком месте – рыбой, но все окупалось возможностью постоять прижавшись носом к холодному стеклу и заглянуть в морские глубины.
Но моим любимым магазином была булочная на пересечении Староневского и Суворовского? Ах, этот городской батон за 22 копейки! Вы помните? Узкий и изящный с торчащими на спине корочками, похожими на плавники осетра, он был совсем не похож на своего сегодняшнего, бледного, вечно сухого собрата. А французская булка с гребешком посередине? Мне всегда за нее попадало, потому что я никогда не могла донести ее целой до дома и всегда съедала по дороге хрустящий гребешок. А горячие сушки с маком, а зефир в шоколаде, а конфеты? Ну, все, все, умолкаю. Так в детстве моя мать все пыталась мне рассказать о вкусе довоенных продуктов, а я сердилась, и говорила, что толку рассказывать про что-то, что я не могу даже представить. Прости мама!


С уважением, Евгения