Митридат

У меня болит голова.

Уже верно не первую дюжину лет. Впрочем – с тех самых пор, как проклятый савр огрел меня дубиной. Неудачник, стоило нанести еще хотя бы пару ударов. Была бы польза – голова больше бы не болела никогда. Сколько мне тогда было? Восемь? Двенадцать? Не помню…Да разве упомнишь! Замученный испуганный ребенок, прячущийся в дальних уголках неприветливого мраморного дворца Синопы. Перед глазами бело-синий труп отца, тонкая рана чуть ниже челюсти искусно прикрыта вышитым перским покрывалом. Холодная полоска мертвенно-бледных губ высокой морщинистой женщины. Я всегда боялся ее. Я никогда не мог назвать ее как должен был называть. Кажется «мать»? Не помню! Хладная тварь! Как я тебя ненавижу! Озверевшее чудовище, убившее отца и наградившее меня, руками подосланного раба, этой ужасной головной болью! Впрочем, Диофант прав. Нужно быть спокойнее… Как можно ненавидеть горстку костей в желудке шелудивого пса?

У меня опять болит голова.

Я поворачиваюсь и смотрю в неподвижные мраморные глаза без зрачков. Статуя вовсе не похожа на меня. Жаль, если через три сотни лет меня вспомнят вот таким слащавым мускулистым красавцем. Этакое противоестественное дитя Феба и Ареса. Ха! Да к тому ж в мундире римского знаменосца.

Золотой кубок летит в статую.

Как же болит голова!

…Лучи солнца красят эти скалы в чудные розоватые шелка. Так и хочется сдернуть игривое покрывало с распутницы, обнажить заветное таинство. Странно, почему Архис не любит здесь бывать. Из холода окутанных облаками вершин отвесно опускаются белоснежные скалы, зеленой пеной бурлит благоухающий лес, окутывая подножья каменных гигантов, а гранитные глыбы, словно выбитые зубы титанов, ссыпаются к морю, черно-зеленая вода шуршит и грозно разбивается о камни, осыпая воздух пеной и пряным запахом.

- Полно заглядываться, - недовольно бурчит Архис, в очередной раз натягивая поводья, пытаясь успокоить коня. Бедное животное плохо себя чувствовало в трех шагах от отвесного обрыва, внизу которого колыхалась синяя мгла моря и облаков.

- Почему бы и тебе не поглядеть? – ответил юноша. Его конь, на удивление, застыл, подобно своему хозяину, и не выражал ни малейшей тревоги.

- Скалы как скалы, небо как небо, - огрызнулся пожилой скиф. – Негоже, когда в земле вот такие провалы…

- Степь, - едва улыбнулся юноша, не отводя взора от чудесного вида.

- А хоть бы и степь, господин.

Митридат легко тронул поводья и, повернув коня, разом пустился в галоп по наклонной травянистой поляне, венчавшей гору. Скиф только выругался.

…Сколько мне было лет, когда я вернулся в Синопу? Не помню. Совершеннолетие и право на трон я встретил с рыжой Лорией под огромной скифской повозкой.
Тварь-Лаодика - проклятое имя - не ждала меня видеть живым, но я пришел. А хороший гвардеец всегда скорее поддержит царя-мужчину, чем выжившую из ума старуху-убийцу. Эта тварь сдохла всего через месяц - я самолично заставил выпустить голодных собак в ее темницу. Впрочем, к этому времени, она уже сдохла. Собакам не понравилось тухлое мясо - и я отправил в камеру своего братца. Он был достаточно живым. На следующий день я сыграл свадьбу. О, боги! Проклятое имя преследовало меня – моя жена, моя младшая сестра, согласно традиции приняла родовое имя Лаодика. Традиции возвели меня на трон. Традиции заставили взять в жены эту тварь.

Старик Архис был рядом со мной. Он мало что смыслил в дворцовых интригах, зато он умел защитить меня. Меня… и Лорию. Я мог защитить себя, но спасти любимую наложницу я бы не смог. Я скрыл ее от щупалец, которые тянулись ко мне. Она стала служанкой.

В северных понтийских землях убийцы жаловали меня ударами ножей и бронзовыми стрелами. Здесь же, в темной, холодной Синопе они лили яды. Архис собрал для меня кое-какое зелье. Вместе с черепами тех, кто его сделал. Умен был старик-скиф – я начал пить яды. Месяц за месяцем я увеличивал дозы. На севере, закаляясь в жестоких поединках, я растил на себе мышцы и ловкость, а здесь я стал растить невидимую завесу в своем желудке.

Мои чувства были тупы, как шлем фракийца. Они были такими много лет, что я жил на севере. И вдруг все переместилось. Тогда убили Лорию. Вернее она умерла. Или ее убили. Конечно же убили, Аид их всех забери! Я за всю жизнь не видел ни одной твари, которая умерла бы своей смертью. Дряхлого старика и то тайно душат наследнички. Из-за мешков золота в подвале, или из-за последней корки хлеба – не важно! Она умерла. Проклятое имя! Эта гадюка все же достала меня! Из могилы старуха протянула когти и почти достала меня.

Свою женушку – младшенькую сестричку Лаодику (будь проклято трижды это имя) - я не выпускал из гинекея. Но яд попал в вино, а вино выпила Лория. Вот так. Просто выпила. Даже не думая, что спасает меня. Она умерла и мир оборвался для меня. Впрочем нет. Он не оборвался. Я начал катиться по чудовищной спирали внизу которой призрачно алели глаза Персефоны. Ну и муженек ее отирался где-то рядом. Я рыдал. Рыдал утром и вечером, днем и ночью. Утро начиналось для меня с ощущения чего-то невыразимо мерзкого, ползущего за мной из вчера. Потом я вспоминал, что Лория умерла, и просто плакал. Вечер начинался для меня с противной дрожи в нижней челюсти. Одна за одной всплывали картины призрачного вчера. И я снова заливал слезами свою неудавшуюся жизнь. Воображение, подогретое очередным похмельем, рисовало мне великолепные картины нашей будущей жизни, которой уж теперь-то точно никогда не будет. Я поражался, каким изнеженным я оказался в этих полуснах. Я снова рыдал. Я плакал, сморкался, кривился, тупо смотрел в никуда, снова плакал. Меня все доводило до слез… Кубок из которого она пила. Забытый под ложем шарф. Люди, которые ей служили. Две птицы в саду, которые просто сидели рядом возле гнезда довели меня до настоящей истерики. Потом я все же начал пить. Достаточно много и обстоятельно. Забывшись, я лил свою боль на трясущихся от ужаса слуг, а наутро, едва шевеля свинцовой головой, приказывал прирезать их. И был сам готов умереть от стыда за сказанное и сделанной вчера. Наложницы, шлюхи, прочая погань всегда была к моим услугам. Но чаще всего мне удавалось напиться до такой степени, что уже был не в состоянии одарить их даже самым скудным вниманием. Потом я стал ругаться. Я ругался также постоянно как раньше плакал. Мне доставляло какое-то непонятное удовольствие слышать собственный голос, исторгавший отборную ругань в самых изощренных сочетаниях. Утро и вечер, каждый свой шаг и поступок я встречал и провожал ругательствами. Мне было так хорошо от каждой гадости, что я говорил. Один раз я снова заплакал.

Потом я заболел. Я перестал бояться смерти, но как назло пропали все мои убийцы. Сильно болел живот, казалось – кинжал очередного наемника все же достиг цели. Но нет. Умереть не получилось. Потом пришла долгожданная тупость. Чувства замерли. В том месте меня, где раньше была Лория, оказалась огромная дыра. Все мое - мысли, поступки, желания - бездумно падало в эту бездну, а мне не хотелось кидать их туда. Я стал статуей. Статуей, губы которой иногда кривила судорожная гримаса, а глаза вдруг взрывались скудными брызгами абсолютно сухих слез.

Потом меня отравили. Я едва смог добраться до своего хранилища и найти противоядие. Месяц прошел в тошноте и полузабытье. До сих пор не могу понять, почему меня не зарезали тогда, когда я валялся, как полудохлая свинья.

Лория родила мне Фарнака. А Лаодика снова умерла. И умирала она достаточно долго.
Потом я опять начал было рыдать, но молча пришел Архис. Дряхлый старик избил меня. Он бил тщательно и сильно. Голыми руками. Избивал царя прямо в его покоях. Потом он также молча ушел…

…На следующий день прибыл посланник-херсонесец. Он с ужасом смотрел на огромные синяки, заплывшие глаза и рассеченный лоб великого царя Митридата. А царь улыбался кровавым месивом губ – у него снова болела голова. Как раньше. Все та же боль после удара дубиной проклятого савра…

…Савры…Они снова тревожили царя. Роксоланы и скифы вторглись в Боспор. Вино, пряности, железо, нежные эллинские женщины, хлеб, рыба - да мало ли, что еще - швырнули моих любимых кочевников под стены Херсонеса.

Я отказал послу.

В ту ночь умер Архис.

Я знал, что убил его кто-то из свиты посла, признав в моем старом учителе скифа. Я приказал казнить всю свиту, а с посла содрать кожу. На следующий день я выслал Диофанта в помощь Херсонесу против скифов.

Я вижу его…

Я его вижу. Вот он. Сгорбившаяся коренастая фигура, целиком закутавшаяся в грубый плащ тень. Два десятка свиты - не в счет. Темные силуэты всадников тают в сером рассветном тумане.

- Ну же! - кричит Фемистокл, в тряске возбуждения забывший об этикете. - Ну же! Взять их!
Мне разом становится скучно. Я слегка трогаю поводья, разворачиваю коня и молча еду к лагерю. Мои всадники ошалело смотрят мне в след.

- Назад, - коротко бросаю я. Фемистокл хрипит от изумления. Но они слушаются.
Мне не интересно. Мне скучно и тупо. Я знаю все, что будет дальше. Через несколько часов явятся в лагерь неапольские послы, умастят мой путь золотом и лепестками цветов, будут молить о пощаде, обещать вечный мир и повинности. Хотя какие в феврале цветы?
Надо бы распять жалких предателей, изгнавших великого царя и собственного брата, а потом растоптать город, но я побрезгую.

Завтра я войду в город, как жирный римский триумфатор. Они будут скрипеть зубами и склоняться передо мной. Скифия присоединена к царству царя царей. Этого еще нет, но я уже знаю, что это так. Понт наш…

* * *

Меня зовут Диофант. Мне брезгливо и тупо. Жаль. Бой закончился… но как-то не так. Я не чувствую упоения Ники. Крылатая бестия мелькнула обнаженным телом, расхохоталась и исчезла в призрачном мороке.
Темные силуэты всадников тают в сером рассветном тумане.

…Мы прибыли в Херсонес в полдень.
Еще не обнажив мечей мы стали победителями. Нас встречала толпа, ни один осажденный город еще никогда не оглашался таким смехом и радостными криками.

До поздней ночи мы разгружали вытащенные на берег корабли - разобранные на части баллисты, катапульты, скорпионы, туши солонины, амфоры с зерном. Тяжелые триеры, парадом пройдя через порт, перегородили бухту. Гоплиты разбрелись по окрестным тавернам, вновь открывшимся после лишений осады. Радость портовых шлюх и торговцев была беспредельна. За кусок мяса в тот вечер можно было купить все удовольствия.

Я боялся Палака. Я боялся и уважал его - царя. Я боялся, ибо не бояться скифов может только безумец. Я видел двенадцатирядовую фалангу полностью выбитую скифскими стрелами. В моей семье хранился шлем моего прапрадеда, в бронзовой лобной пластине застрял злой трехгранный наконечник. Два других, раздробивших моему предку височную кость, оставили после себя лишь два аккуратных отверстия.

Да, это был пик моей жизни. Я пришел победить Палака на его земле.

Херсонес - ничто. Гераклейцы - ничто. Тавры - ничто. Это земля скифов. И я боялся ее.
На утро мы снова грузились на корабли. Горожане молчали, солдаты пыхтели, таская на корабли тюки с амуницией.

Палак не стал ждать. Весть о нашем флоте летела впереди нас. Скифский царь быстро собрал свои войска, рассеянные по хоре полиса, и непробиваемой стеной стал на востоке, отгородив Херсонес и мое войско от Неапольской Скифии.

Поэтому молчали горожане и пыхтели солдаты. Во славу Митридата, царя царей, я вернул солдат на корабли, оставив почти весь обоз в городе, и повел их к северному берегу херсонесской бухты.

Не было счастливей момента в моей жизни. Меня трясло от предвкушения, от скорости, от битвы. Мы мчались по темной неприветливой воде северного Понта. Ярко-оранжевые, багровые, красные лучи заката заливали наши палубы и доспехи золотым багрянцем. Судьба и удача неслись рядом с нами, весело хохоча летящим в лицо пенным соленым брызгам. Кто успеет? Кто разгадает следующий ход? Кто угадает тайную мысль? Кто доверится не разуму, но предчувствию? Кто первым сорвет с места многотысячное войско и бросит его наперекор законам войны, да и самой судьбе, совсем в иной путь? Кто?..

…Мы не тратили время. Сходу, прямо с кораблей я отсылал отряды вглубь страны. Армавирские лучники и мои быстрые синопские всадники разворачивали фронт в тылу у Палака, пока эллинцы-гоплиты выгружались с кораблей и готовили надежный лагерь.
Успели мы. Угадали мы. Понтийский багрянец горел кровью скифов.

…Палак спешил. Там, на земле будущего Евпатория - города царя царей - я впервые увидел его. Между двумя лавами конных лучников несся всадник в бронзовом панцыре. Понтийский багрянец горел в глазах хохочущей Медузы. Там неслась сама смерть.

Под стрелами я потерял слишком многих. Но быстрота убила Палака - надо было выбить моих гоплитов стрелами, а не атаковать. Стройные ряды бело-бронзовой фаланги редели на глазах. Потери были чудовищными. Отступить мы уже не могли. Вторая лава скифов стремительно пересекла долину и сходу врубилась в мои ряды.

Дикий вой огласил долину – сотни воинов и коней нашли ужасную смерть на огромных жалах чудовищных сарисс. Агонирующие тела и туши, брыжжа во все стороны кровью и потом, с грохотом летели в мои ряды, сокрушая строй. Отломки сарисс калечили гоплитов. Сзади наседали новые скифы. Стрелы косили задние ряды.
Все же это был пик моей судьбы. Тряска не оставляла меня. Едва унимая противную слабость я что-то кричал. Я вел синопских всадников в атаку.

Скифы на фланге все поняли сразу. Но им некуда было отступить, чтобы развернуться и встретить нас подготовленным строем. Они смешали ряды, столкнулись с центром. Неразбериха помогла нам - фланговый удар разрезал лаву на две части.
Фаланга заколебалась. Словно волна пробежала по цепочке людей.
Гоплиты ударили в щиты.

«Хой!»
Первый шаг.
«Хой!»
Второй шаг.
«Хой!»
Третий шаг.

Полусмятая фаланга словно наливалась силой. Выровнялась, сомкнулись бреши в рядах. Шаг за шагом, набирая силу с каждым шагом. Скифов раздавили.

Никогда не забуду тот день… Только в тот день я так боялся Палака.

…Я очень боялся этого дня. Я чувствовал, я знал, что Палак не остынет, не сдастся. Настоящий царь погибнет в бою, но не оставит своего пути. А Палак – настоящий царь. Все это время здесь, в Синопе, я готовился к новому походу. Понтийские ветераны муштровали новобранцев, фаланги учились стоять перед шквальным ливнем стрел, моряки чинили корабли. Я ждал этого дня, но все же он пришел слишком быстро. Слишком быстро для того, чтобы оправдаться перед Митридатом. Поэтому я так испугался. Испугался от того, что прошла дрожь предвкушения великой битвы, дрожь, которая сотрясала меня все эти месяцы. Я понял, что новость эта есть мой приговор.

Посланца Митридата я встретил уже по дороге во дворец.
Холод мрамора не вернул былой дрожи. Хмуро исподлобья косились солдаты, салютуя они не смотрели мне в глаза. Я тешил себя мыслью, что они сожалеют о предстоящей казни меня, полководца-победителя скифов. А может статься, что они презрели меня – жалкого простофилю, обманутого варваром. Придворные прятались в нишах, а в одном из коридоров я случайно услышал просвещенную беседу о подробностях моей будушей казни.
Я никогда не видел Митридата таким. Никогда. Сгорбившись на кресле, он словно смотрел внутрь себя. Потом резко вскинул голову. Мне показалось, что в углу левого глаза царя царей блеснула слеза.

- Ты не закончил свое дело, - коротко бросил Евпатор. - Возвращайся и закончи его.

Изумлению стражи не было предела, когда я живой и невредимый покидал дворец.
Зимой не ведут войны. Но Митридата не ослушался бы и сам Геркулес. Противный ветер, черный штормовые волны и мокрый снег проводили нас в новый поход. Солдаты молчали. В который раз я дивился Митридату - любое иное войско взбунтовалось бы, будучи снятым с зимних квартир ради морского похода. Но молчали ветераны, дрожали новички, угрюмо сопели кормчие. Понт швырял нас, обдавая тяжелыми солеными брызгами, словно хотел оградить от нас далекий Неаполь. Черная вода пенилась и шипела вокруг нас. Не даром скифы называли Понт Черным. Они боялись и уважали могучего исполина.

…Палак вторгся в Херсонесские земли в конце лета. Сходу он осадил Ктенунт, надеясь уничтожить порт и преградить тем самым путь для наших кораблей. Однако, эллинцы отбились. Тогда Палак быстро изменил ход атаки и в который раз выжег всю хору Херсонеса. Горожане и весь гарнизон остались без еды. Весь огромный урожай частью попал к скифам, а частью погиб. Голодная смерть ждала херсонесцев. Но она была все же лучшей долей в сравнении с тем, что уготовил для несчастных горожан Палак - с Севера, с самого Танаиса пришли роксоланы, и вел их Тасий - грозный и жестокий царь. Не ведал прежде просвещенный мир союза скифов и роксолан, да и не увидит верно никогда более.

Извечные враги объединились, стремясь подчинить себе всю Таврику. Все верно определил Палак - голод в Херсонесе, могучий союзник, зимнее море, которое должно было сдержать наши войска. Лишь одно упустил скифский царь. Митридат – единственный на все времена царь царей. Его волю не остановить ни криками роксолан, ни свирепым зимним штормом, ни усталостью, ни страхом людей. Мы плыли через море для последней битвы со скифами. Почему-то я знал, что эта битва будет последней. Для нас ли, для скифов - кто знает. Когда боги все же довели нас до берегов Таврики, а седой Посейдон проводил нас соленой оплеухой, дрожь, та самая старая верная дрожь вновь охватила меня. Мы выступили в бой…

…Палак Скилурид! Горе тебе! Плачь, плачь, царь Палак о своих воинах!

Я дрожал и вместе со мной дрожала моя фаланга. Дрожали лучники, умирая под копытами скифских лошадей. Дрожали херсонеситы и галаты, смыкая кольцо вокруг варваров. Исступленно тряслись всадники, громя тылы. Жажда дрожи вновь и вновь охватывала меня, словно безумная наложница, которая никак не присытится ласками. Мы гибли. Нас убивали. Мы умирали в дрожи и, дрожа, смыкали и держали кольцо вокруг скифов. Из пехоты - не выжил никто, из всадников - немногие.

Плачь, царь Палак о своих воинах!…
Я вижу его…

Я его вижу. Вот он. Сгорбившаяся коренастая фигура, целиком закутавшаяся в грубый плащ тень. Два десятка свиты - не в счет. Темные силуэты всадников тают в сером рассветном тумане.

- Ну же!..

* * *

Диофант, Диофант… Проклятый Асклепиодорид! Ты бросил мне под ноги весь Боспор, ты вырезал скифов, ты вырвал отречение у Перисада. Ты! Ты. Только ты. Верный служака, переживший все интриги и убийства. Ты, готовивший бунт в моих войсках. Ты, собственноручно убивший всех зачинщиков-бунтарей и пришедший с повинной к моему трону. Ты! Ты – единственный из изменников, кого я не казнил. Ты. Проклятый Асклепиодорид. Я люблю и боюсь тебя, мой верный Диофант, мой смиренный Диофант. Ты привез мне чашу из черепа Савмака – поступив со скифом по скифски. Ты поставил на колени Херсонес и заставил ползать передо мной тавров. Я люблю тебя, Диофант. И, боги, как же я боюсь тебя, Диофант. Я жду тебя каждую ночь. Я жду, как ты придешь ко мне, поднимешь меня на руки и швырнешь вниз на копья моей верной гвардии. Я жду, Диофант. Я жду, когда ты убьешь меня. Только тебе я смогу простить это. Когда я хочу умереть – я хочу умереть от твоей руки, Диофант, проклятый Асклепиодорид!

Как легко собрать армию. Вспомни былых соратников. Подари немного золота. Пообещай красивых женщин. Пригрози. Предложи. Позови. Отрави.

Вот и все.

Иберийцы шлют пехоту. Роксоланы – конницу. Зятек Тигран – слонов. Фракийцы – мечников. Архисид - сын моего старика-учителя – лучников. Чего же еще? Трепещи, жаркий, душный Рим!
Фарнак улыбался. Молодое лицо с утонченными, почти женскими чертами, в которых Митридат с ужасом угадывал тень своей матери Лаодики, просто светилось от счастья.

- Отец! Отец! Серториус Иберский шлет тебе привет и сообщает, что пять тысяч копейщиков и пращников ожидают своего часа. Они полны оружием и провиантом. А брат мой, а твой зять могучий царь Тигран уже послал к нам десять тысяч лучших воинов, с ними колесницы и даже слоны! Это лучшее, что мог отдать мой названный брат!

- Все стараются, - сварливо проговорил Митридат. - Лишь бы я скорее вступил в войну и меня протащили за колесницей по форуму! Вот уж все порадуются!

- Отец! – ужаснулся Фарнак.

- А хоть бы и так! Неужто ты веришь хоть в чью-то искренность? Особенно, когда дело доходит до Рима?

- Отец, - Фарнак потупился. – Ты собрал великий союз. Армия растет с каждым днем. Обоз полон. Мы окружили Рим. Даже море…

- Море!!!

Море!!! Я помню свой крик. И помню искаженное лицо Фарнака, когда я швырнул в него чем-то подвернувшимся под руку. Почему я кричал тогда? Будто бы знал, что из-за моря все и случится. У меня тогда очень болела голова, потому что каждый день приходили вести о новых потерях. Славу халкидонского абордажа было не вернуть – верные килики, как называли моих моряков римляне, отправлялись на дно, пополняя войско Посейдона. А мой верный Спартокид! Единственный, кто меня не предал. Хотя. Если бы я вовремя не придумал бы такого веселья – кто знает? Возможно он бы решил вернуть венец своего дяди. Проклятый Перисад! Цеплялся ногтями за разбитую Савмаком власть. Попытался влить мне мышьяк. Хорош родственник. И это после спасения жизни. Мелкая тварь!

…Гигантская фигура Спартокида нависала над Митридатом.

- Правильно ли я тебя понял, царь царей? Ты хочешь, чтобы я тебя предал?!

- А разве это не твоя мечта?

Тот нахмурился.

- Плохое испытание ты мне удумал, повелитель. Однако, милости просить не буду. Коль решил сгубить – так губи.

- Что за человек! – Евпатор хлопнул в ладоши и, резко повернувшись, вернулся в кресло. – Статен, умен, в бою могуч. Меч, копье, стрелы – все в руках блещет! Ну что тебе делать в нашем захудалом царстве!?! Отправляйся в Рим! Там блистательная армия мира! Тебя ждет триумф, гражданство! Кто знает, быть может ты станешь консулом!

Царь откинулся и довольно захохотал, наслаждаясь обескураженным видом своего родича. Спартокид, услышав смех самого Митридата, окончательно распрощался с жизнью.

- Верно служил я тебе…

- Полно! – взвизгнул Евпатор. Его лицо исказилось. Он вскочил с кресла, подбежал к Спартокиду, ухватил его за локоть и поволок к лестнице, которая вела на открытую террасу.
Здесь дул пронзительный ветер, который заглушал слова. На террасу вел только один ход из царских покоев, сверху не было карниза, а снизу стена была утыкана гвоздями. Лазутчикам было не пробраться. Здесь Евпатор вел разговоры sub rosa.

- Что же ты? Война приближается! Чуешь!? – он шумно втянул воздух расширенными ноздрями.
Евпатор лихорадочно трясся, впившись глазами в широкое лицо Спартокида, тот неуверенно кивнул.

- Вот и отправляйся в Рим! Послужи в легионах, научись уму-разуму. Есть чему поучится у римлян в бою. Вот и учись!!! До поры… А после самого кесаря поприветствуешь.

Выл ветер.

Спартокид вдруг широко улыбнулся.

- А после?

- А после людей вокруг себя соберешь.

- Повелитель, не получится столько собрать, чтоб в открытом поле легион разбить.

- А ты и не ходи в открытое поле! Ишь! Возомнил себя Александром! Ходи по долинам, отсылай отряды, не давай спать гарнизонам. Грози все время штурмом Риму. А после – пойдешь к морю, там флот тебя и заберет.

- Всех не вывезут!

- В тартар всех!!! - заорал Евпатор.

Вот и Спартокид бы туда же. Кто знает? А если бы флот уцелел и мы бы вывезли его из-под самого носа Красса, что было бы? Возомнил бы себя героем войны, стал бы отравой разбрасываться. Ведь наверняка запасся, мерзавец, какой-нибудь травой. Накопал под Капитолием кореньев.

Много ночей после этого я просыпался от ужасного сна. Человек в римском доспехе лезет в мое окно. Стремительно он бросается ко мне, и противно широкий клинок гладиуса с ужасным скрипом входит в мой живот. Из-под шлема весело смеются глаза Спартокида. «Я вернулся…».
Ты не вернешься, Спартокид. Ты мертв. Твое тело изрубили на куски гастаты. Красс обещал талант золота за твою голову и столько талантов, сколько ты весишь за живого. Но ты не дал им насладиться победой. Красс опозорен! Ха-ха! Победитель рабов! Великий консул! Ты мертв, Спартокид! Иначе ты бы уже давно был здесь. С гладиусом в моем животе. Это, верно, очень больно.

* * *

Меня зовут Арес.
Да-да, именно Арес.
Это имя наводит ужас и благовение! Во главе могучего войска я мчусь в огненных доспехах на грохочущей колеснице и поражаю врагов! Я сею смерть и победу!

Но я не бог.А на колесницах уже не сражаются три сотни лет.

Я Арес Спартокид, племянник Перисада Пятого – последнего царя Боспора. Выменявшего два года своей никчемной жизни на свое собственное царство. И я последний, кто имеет законное право на трон великого царства Боспора, северного Понта и Таврики.
Мой несчастный дядя, затравленный и запуганный Евпатором, продал ему трон взамен на пощаду. Митридат пощадил его. На два года. Говорят дядя умер от мышьяка. Митридат пил из той же самой чащи, что и мой дядя. Но он выжил, а Перисад – нет. Народ говорит: так свершилась воля богов! Митридат – царь Боспорский и Понтийский.

Я был приговорен. Моя смерть, увы, была неотвратимой и, даже, необходимой, ибо прежде всего – процветание государства, которое не может происходить, когда кучка претендентов грызется за трон. Я был близок к самоубийству. В каждом слуге я видел наемника-палача. Я ждал пыток и длинной ужасной смерти. Я молил богов о чаше с мышьяком, которая подарила бы мне легкую смерть. Но Митридат будто забыл про меня.

Он с радостью резал и травил собственных родичей, утопил всю прежнюю свиту, вырезал гвардию на глупом турнире… А я сидел в дальнем углу и трясся от ужаса, всеми забытый и покинутый.

За год до смерти мой дядя совершил последний мудрый поступок – он отправил меня на север к скифам. Я пожил не долго у царей в Таврике, а потом перебрался дальше на север по Танаису. И в конце концов осел в скифских племенах, которые мои учителя, веселые зануды-философы элиины, называли андрофагами. Здесь на суровых северных границах я закалился в боях и беспристанных кочевьях, из сопливого юнца я превратился в мужчину (навсегда я запомнил ту темноволосую бестию, которая выбрала меня после моего первого боя с языгами).

Прошло много лет. В кочевье время не считают. Старости и дряхлости здесь нет. Жизнь просто заканчивается, когда приходит срок.

Я ждал смерти. И я не верил, что Митридат простит мне мое существование. Изредка доходили до нас жуткие слухи о бесчинствах при дворе Евпатора. О жестоких пытках и отравлениях, свита и двор казнились регулярно. Мало кому из новоявленных слуг и придворных удавалось увидеть новые календы. Отупевшая от ужаса знать посылала к Митридату убийцу за убийцей, навлекая на себя новые гонения и смерть. Но Евпатор был жив.
Я знал, что пока я молчу и не заявляю о своем праве на трон Митридат не пошлет на меня войска, но от наемника-убийцы не скроешься. Не спасет даже верное кочевье. Я просто жил и ждал смерти…

…Каково же было мое удивление, когда однажды я и вправду встретился с посланцем Митридата, который оказался вовсе не убийцей (по крайней мере при определенных обстоятельствах). Это был посол, который передал мне письмо, написанной рукой самого Евпатора. Царь Понтийский и Боспорский настойчиво звал меня к своему престолу дабы отвести мне важный пост в предстоящей войне с «бесчинствующими саврами».

Фатум настигла меня. Отказаться я не мог. Добрый улыбчивый посол, который трижды чудом избежал смерти в нелегком пути на север, мог легко превратиться в кроткого безжалостного убийцу.

Мне советовали убить его первым. Выиграть год. Пока де дойдут вести о смерти посла. Потом пока найдут и вышлют наемника, а на север путь неблизкий, авось зарежет кто или степь заберет. А там и сам может отобьешься…

Я вспомнил те два призрачных года, которые «выиграл» мой дядя… и уехал с послом.
Двор встретил меня тишиной и безразличием. Меня не заметили и мной не интересовались. Это было хорошо, ибо я не хотел оказаться в центре драмы.

Митридат открылся мне через неделю после моего приезда. Его идея была безумной. Безумной как сам этот человек, страшный и завораживающий одновременно. Я боялся и любил его.
Митридат не собирался воевать с языгами. Его вечная война с Вечным городом длилась уже четыре долгих года. Царь Понтийский и Боспорский терпел поражение. Римляне Фимбрия выбили его из Эллады, флот был разгромлен. Все рушилось. Митридат, скрежещя зубами, хотел просить мира. Так и случилось. Август мы встретили в Дардане, где римляне, в знак мира, подарили Митридату его статую – «Митридат-Геркулес» - так назвали они ее. Они издевались. В якобы немейской шкуре и латах самого Гефеста явно угадывались черты римского знаменосца. Тонкий юмор империи. Митридат молча увез статую с собой. А я, получив жезл офицера, отправился на юг, на родину, во Фракию.

Прародина моих отцов встретила меня неприветливо. Бедность и разорение охватили эти земли. Бесконечные стычки с римлянами истощили кровь и силы моих прародичей. Римляне медленно, но верно побеждали. Мощь их оружия, искусная стратегия, доблесть и солдатская выдержка поразили меня. Это был могучий и непобедимый противник. Я, согласно приказу Митридата, командовал небольшим приграничным гарнизоном. Несколько месяцев я провел в протухшей крепости, каждый день посылая патрули смертников, сражаясь с римлянами в мелких стычках, глотая тухлую воду из заросших ряской амфор…

Римляне побеждали. Ничто не связывало меня с Митридатом, кроме страха смерти. Смерть ждала меня под древними и неотвратимыми как сама жизнь мечами римлян. Однажды я решился. Прихватив достаточно оружия и провизии я сдался римскому патрулю и в ту же ночь привел римлян в свою крепость. Дурак-полусотник открыл ворота любимому командиру – «Живой! Живой! Хвала богам! А мы уж думали, где искать…». За мной в крепость не торопясь вошли две сотни триариев. Мне было немного жаль фракийцев. Но их жизни даровали мне свободу действий.

Римляне не особой жаловали перебежчиков. Но здесь, на границах, все радовались лишнему мечу. Я знал местность и язык. Меня помнили как командира. Я стал для римлян неоценимым приобретением. Всего через месяц я стал десятником, а через три -командовал полусотней.
Мне нравился легион. Мощный лагерь-крепость, вымуштрованная дисциплина, отличное оружие. Римляне воевали со вкусом к бою. Им нравилось так умирать, ибо настоящий солдат не живет, а медленно умирает.

Так прошло два года. Мы утихомирили фракийцев, но вскоре пришли вести о том, что Митридат собирается вторгнуться в римскую Вифинию. Я понял – время пришло…

…Меня ловили не очень долго. Дня два. Конный патруль отследил меня и настиг на берегу какой-то полувысохшей речушки. Странно, что меня просто на зарезали. Но все же сильно избили и на веревке приволокли в лагерь. Моя центурия облила меня нечистотами. Мерзавцы! Я столько раз спасал их никчемные жизни! Потом меня опять били. Кто-то хотел меня распять как варвара, кто-то – обезглавить. Потом опять били. День и ночь перестали чередоваться. Кажется было несколько переходов. Где-то рядом была битва. Кто-то сказал: «Несчастливая сотня, центурион – дезертир, да к тому же варвар, а теперь вот все у Аида». Потом опять били.

…Гадкий скрип колеса мешал мне спать. Он мешал мне целую вечность. Ну, уж точно, не меньше двух дней.
Потом я понял, что очень долго спал, решил проснуться. Проснулся. Вскочил… и больно ударился головой о деревянную раму – вонючая повозка с гадко скрепящим колесом везла меня куда-то, а заржавленные цепи снова сковали мои действия…

Меня купил смотритель ланисты самого Лентула Батиата. Купил он меня еще во Фракии. Здесь, вблизи битв и сражений этот проныра искал поживу для своего господина – знаменитого хозяина капуанских гладиаторов.

…После прозрачного понтийского воздуха пыль и духота Капуи показалась мне аидом. Долго пришлось привыкать сражаться в такой жарище. Даже на открытом поле амфитеатра было душно и желто от пыли и мелкого колючего гадкого песка. Я сражался день за днем. Потом учил других. А потом даже попал в Рим, усладив добрых горожан отличной резней «сотня на сотню». Шло время.

«Где взять армию, чтобы разрушить Рим?» - когда-то спросил меня Митридат Евпатор.
«Здесь!» - твердил я, глотая колючий песок окровавленной арены.

Я сам создал эту армию, обучив гладиаторов сражаться на римский манер, зародив в их душах уверенность в том, что лучше принять один бой на пути к свободе, нежели десять на арене. Тем более, что конец один и тот же – широкий клинок в живот, жар собственной крови на своих ладонях и приятная добрососедская улыбка Аида. Я повел их к свободе.

…В поисках свободы я исходил весь полуостров вдоль и поперек. Шесть месяцев подряд я водил за собой толпу беглых рабов, отягощенную вдобавок похотливыми бабами, вечно рыдающими детьми, бесполезными немощными стариками и изнеженными мальчишками. Из жалкой кучки боеспособных людей - моих гладиаторов, военнопленных, просто сильных мужчин - я пытался создать некое подобие легиона.

Шесть месяцев это стадо бродило по полуострову, то поспешно ползя на штурм Рима, то несясь к Альпам. В редких стычках с патрулями мои горе-воины гибли десятками. Ни о каком сражении в чистом поле я и не помышлял. До триариев дело бы не дошло – нас на голову разбили бы даже велиты.

Раз в месяц мы исправно выходили к побережью, где нас встречал старик Аристарх с своей командой критских головорезов. Римляне называли их «киликийцы» - эти молодцы, кои являли впрочем собою флот Митридата, ловко промышляли пиратством на всех водах Моря. Вся мощь римского флота не могла состязаться со стремительными и смертельно опасными корабликами киликийцев и их сверкающими махайрами. Каждый месяц Аристрах привозил добрые вести о войне в Азии, о тысячах римлян, изрубленных Евпатором лично, о сотнях рабов и рабынь, о захваченных горах золота и драгоценностей, о вновь подчиненных богатых землях и городах. Эти радостные новости побуждали нас и толкали на новые подвиги. Митридат требовал решительности, и я смело отправлял сотни и полусотни навстречу римлянам. Мои герои сражались и гибли доблестно, ибо каждый знал, что умирает за путь к свободе для оставшихся в лагере баб и стариков.

Все это время четыре легиона исправно висели у меня на шее. Они сурово преграждали нам путь к городу, но сразу же отставали, если мы устремлялись к горам. Лукулл очень хотел видеть эти легионы в Азии. Пожалуй, если бы я и вправду решил увести рабов из Италии, то нам бы дали уйти без боя. Что такое пара тысяч рабов в сравнении с армадой и землями Митридата?

Время шло. На востоке гремела война, мы бродили по полуострову, а из Рима против нас выслали самого Красса. Наконец, в сенате раскусили меня, Красс твердо шел на меня с одной единственной целью – вступить в открытый бой и вырезать беглых до последнего человека. Я понял, что это конец. Стремясь выиграть время я быстро повел свое горе-войско к морю, пообещав чудное спасение от киликийцев.

Мне стало очень плохо, когда в назначенный день Аристарх не привел свой корабль в условленную бухту. Что-то гадкое витало в воздухе, и я приказал строить постоянный лагерь на манер римского. Лагерь, в котором мы могли бы хотя бы несколько дней сдержать осаду. Я разослал вдоль берега разведчиков, хотя и не верилось, что критянин мог вот так просто разбиться о прибрежные скалы, да будет Посейдон милостив к хитробородому кормчему.
Время шло. Красс шел медленно, методично прочесывая земли, находя и казня бунтовщиков, сжимая кольцо вокруг нас. Лагерь вырос и окреп. Мои «центурионы» каждый день яростно гоняли своих солдатиков, пытаясь обучить их бою на стенах. Все было бесполезно – Аристарха не было, убраться из Италии до прихода Красса я не успевал. Видимо, потеряв Боспорское царство, я должен был стать королем рабов Рима. Мне было плохо.
В лагере роптали. Для видимости я пустил робкий слух, что видимо римляне перекупили киликийцев сотней талантов золота. Неожиданно для меня, слух вырос и превратился в ужас. Я спешно отослал самых рьяных паникеров навстречу римлянам.

Красс и киликийцы появились одновременно. Изуродованный, полуразбитый корабль, который вел младший сын Аристарха, вошел в бухту в тот же день, когда Красс стал двумя лагерями вокруг нас.

Аристархид принес ужасную весть о великом и могучем, невесть откуда взявшемся флоте римлян, которые ураганом прошелся по киликийским островам. Он рассказал о новых подводных таранах, о зверских жестокостях жутких абордажных команд, о горящих в гаванях киликийских кораблях, о берегах, залитых кровью, о том, как Аристарх, выполняя приказ Митридата, прикрыл отход этого последнего корабля и погиб вместе со своей командой, охваченный греческим огнем. Полсловом он обмолвился и о ужасном поражении Евпатора.

- Я выполнил приказ царя царей и моего отца, - сказал Аристархид, сквозь черты шестнадцатилетнего мальчишки проступил лик угрюмого старика. – Я привел свой корабль в эту бухту, навстречу тебе, Арес Спартокид. Но, что делать дальше мне не приказали. Мой дом сожжен, и мой отец лежит на дне. Мы умрем здесь и каждый заберет с собой столько римлян, сколько сможет.

Я не переубедил мальчишку. Да, впрочем, и не очень-то пытался это сделать. Спорить со стариком, избравшим мстящую смерть бесполезно.

В ту же ночь киликийцы сожгли свой корабль, забрав с него лишь оружие и нехитрый доспех. Мне ничего не осталось, как поддержать свой старый слух о предательстве и призвать рабов к последней битве за свободу. Лагерь кипел. Рыдали бабы, гнусавили старики, кто-то прятал детей в прибрежных пещерах, многие бежали, гладиаторы чистили оружие.

Ближе к утру я покинул лагерь и отправился дальше к югу, чтобы успеть скрыться в рыбацких деревнях до того, как Красс начнет прочесывать эти земли.

Битвы я не видел. Но догадывался о том, как киликийцы первыми вступили в бой и быстро пали в неравной схватке с авангардным манипулом. Я догадывался, как гибли, пытаясь держать строй мои верные гладиаторы. Как тупым воющим стадом неслись рабы, посмевшие поднять руку на хозяев в красных туниках. Как пылал лагерь. И как выли распятые по всей капуанской дороге.

Я догадывался об этом и твердо шел дальше. Я должен был успеть в южные рыбацкие деревни до того, как Красс начнет прочесывать эти земли в поисках беглецов.

* * *

Я ждал тебя, Арес Спартокид. Я ждал, что ты бросишь все и в один прекрасный день сбежишь из Италии с киликийцами. И тогда я бы смог спокойно четвертовать тебя, как гнусного труса и дезертира. Но ты остался. Ты что-то чуял, Спартокид! Что-то чуял своим уродливым фракийским носом!!! Ты остался и дождался моей потери, дождался разгрома киликийцев. Я знаю, что последний корабль ушел за тобой. Я знаю, что среди горы рабских трупов римляне нашли тела пиратов. Значит они ослушались меня – бросили тебя в Италии и принялись мстить римлянами в бою. Мерзавцы!!! Туда и путь им в аид!!! Они нашли себе легкую смерть!!! Уж я бы показал этим просоленным тюленям, что такое казнь нарушевшего приказ царя царей!!! Будь оно все проклято!!!

Я ждал тебя, Арес Спартокид. Я знал, что ты не уплыл с киликийцами. Я знал, что тело твое не нашли среди убитых, хотя и обещал Красс талант золота нашедшему. Как не было мне трудно, и как не поредели ряды моих солдат, все же я нашел двух ветеранов, отличившихся еще в херсонесских походах. Лисами они проскользнули сковзь кольцо римлян вокруг моего царства, прошагали тысячи лиг, чудом избежали галльских варваров, пробрались через горы и, наконец, добрались до капуанской дороги. Там они взглянули в каждое изуродованное предсмертным ужасом полуистлевшее лицо, всех распятых вдоль дороги. И там не было тебя, Арес Спартокид. Они вернулись и сказали – «клянемся своими глазами, что не было Спартокида среди распятых римлянами». На всяких случай, я приказал выжечь каждому из них по одному глазу. В конце концов, среди гоплитов немало увечных.
Я ждал тебя, Арес Спартокид. А ты так и не пришел. Где сгинул ты, Арес Спартокид, посреди огня моего поражения!?! Где?...

…Вершина славы мира жутко хрипела возле моих ног.
Царь царей, ибо царство мое сравнимо с империей. С империей, с которой я сражаюсь вот уже четвертый десяток лет.

Римляне везде – за стенами моих городов в стройных рядах легионов, среди притворных слуг, никчемных любовниц, трусливых солдат. Римские черты сквозят в лицах моих детей – живых и мертвых.

Я знал, я чуял... Но я не хотел падать с вершины славы мира.

Я сам прыгнул вниз. Я летел над каменистыми берегами Понта и Меотии, над удобренными кровью и трупами римлян землями Вифинии и Каппадокии, над проклятой мраморной Элладой, тешившей мою душу и принявшей в себя моих убитых солдат, над плодородной Колхидой и злосчастным Тигранокертом, над злым и холодным синопским дворцом, над грязной Пантикапой.
Я летел к Риму.

Я летел чтобы поразить его – ненавистное обжигающее солнце моей жизни – в самое сердце.
Я вел своих солдат в последний поход.

И что за беда, что в огромном поле, под стенами вечного Рима, перед тысячами ощетинившихся копьями легионеров, стоял лишь один воин – царь царей Митридат Четвертый Евпатор повелитель Понтийский и Боспорский. Стоял, а между лопаток его, так чтобы не увидели римляне, нежно подрагивал тонкий бронзовый кинжал, по тусклому клинку которого сбегал густой темный яд.

…Фарнак, Фарнак! Мой любимый сыночек… Ты единственный из моего семени, кто бежал мне навстречу, нечураясь строгих дворцовых этикетов. Только ты называл меня отцом всю жизнь и лишь на приемах запинался: «В-великий царь царей». Любого другого своего выродка я бы изжарил за такую неуверенность. Но не тебя Фарнак. Боги, неужели я верил тебе всю жизнь, Фарнак? Ты был единственным из смертных, кто удостоился моей веры. Веры царя царей. Царя… Кого? Полно тешить себя, Митридат шестой. Ты - труп! Хладный, мерзкий, смешной труп, а не царь царей! Битва закончена. А мой сыночек… Фарнак. Все же я научил тебя. Ты сделал правильный выбор и в нужное время. Я – труп. Ты ведешь сюда армию, чтобы окончательно усмирить меня. Интересно, сыночек, ты отравишь меня или устроишь публичную казнь? А может быть меня тихо зарежут в каком-нибудь углу этого дрянного дворца. Да-а. А успокоиться моему праху предстоит в грязной Пантикапе. Фарнак, Фарнак. Ты прав, мой сыночек. Ты все сделал правильно. Трудно победить царя царей в минуты его славы. Но на исходе битвы надо успеть вонзить кинжал ему между лопаток, чтобы уцелеть самому. Боспор и Понт у твоих ног, Фарнак! Ты пришел, увидел царство, и победил своего отца! Но римляне будут здесь раньше, чем я успею протухнуть!

Я вижу яды. Их сотни и тысячи вокруг меня. Желтоватые порошки, крупинки белых кристаллов, мутные пузырьки, красноватые иглы… Я вижу их. Они внутри меня. Их сотни и тысячи. И всем моим органам, и печени, и сердцу они не страшны. Другая отрава прошла сквозь меня и вынула мою душу, отпечатав грустную трепещущую тень на стене. Жажда. Жажда. Вот истинный яд. Жажда моей смерти. Этот яд выдохнули в меня все. Женщина с белыми губами, мои выродки, твари, копошившееся возле моего трона, солдаты, вдруг оставшиеся без баб и краденного барахла. Они все были мертвы давным-давно. А я жил! Жил! Жил только я. А они! Они! Дышали и плевали в меня своим трупным ядом. Мои органы не узнали и не приняли эту отраву. Но она! Только она убила меня…

…Мой верный труп по имени Битойтий. Ты пришел ко мне. Верная собака у ног хозяина, которая мечтает разгрызть и высосать его бедро. Мой раб, еще с резни в Каппадокии. Сла-авное было время. Почему я не убил тебя еще тогда?! Ответь! Скажи!

Молчишь… Молчи, раб! Возьми меч и убей меня! Только не бей в живот. Это очень больно. Когда-то ударил меня мечом в живот Спартокид. Это было очень больно. Бей в сердце, раб. В сердце. Ты страшишься!?! Ты не смеешь!?! Твой царь разбит!!! Проклятый яд безопасен для меня! Боги отняли у меня право на смерть! Бей!!! Ну же!!!

Не-ет…
Ты бои-ишься.
Ты не сме-ешь.
Мы победим или скроемся?
БЕЙ!!!
Нет!?!

Так смотри! Сюда! Сюда! За покрывало! Ты видишь!?! Это трупы моих выродков-дочерей! Тебе плевать на Нис… Но Митридатисс! Ты смеялся надо мной, раб? Ты обладал дочерью царя царей, носившей его имя. Ты хотел обладать мною, раб, или только моей властью? Ты плачешь, раб? Теперь ты смеешь совершить свою мечту, раб? Вижу, что смеешь. Твоя капля яда будет последней…
БЕЙ!

2001-2002 год