Мы любим тебя, Робин Бобин!

          Конечно, вы уже это видели, любезные читатели. На ровной зелёной поверхности большого стола лежат белые шары, сложенные в треугольник. Смотришь и невольно удивляешься: разве могут пятнадцать шаров сложиться в такой ровный треугольник?  Шары гладкие, бокастые, только цифры на них разные: единица, пятёрка и другие, и всё это на нежно-зелёном фоне. Потом, когда все налюбовались, на зелёный стол торжественно ставят ещё один, последний, шар, отдельно от всех шаров. И вот только после этого, под дробь, выходит специальный и особенный большой парень по имени Робин! Он выходит не просто так, а держа в руках здоровенную дубинку, и крутит её на ходу. Крутит и крутит, а потом вдруг как размахнётся, господи ты боже мой, кажется со всего плеча как размахнётся да ударит по этому отдельному шару дубинищей этой –  весь зал разом так и ахнет! — а этот несчастный отдельный шар как вскрикнет, как зажмётся весь, белый, а камера подъезжает все ближе и ближе, и уже понятно: всё, крышка тебе, деваться некуда, давай лети! – и он тогда на огромной скорости летит прямо в те красиво уложенные треугольником шары! А те-то уже давно всё поняли и трясутся со страху как бешеные, стучат аж мелкой дробью по столу, да делать нечего – бба-аба-а-х – и разлетаются от удара с треском и криком по всему полю и проваливаются, бедные,  в специальные большие дырки, которые наделаны по краям этого зелёного стола. Бог мой!.. Долго-долго зрители, поражённые случившимся, сидят и смотрят покачивая головами, вынужденно, так сказать, изучают картину разрушения. И, конечно, мотают. На ус мотают, имею в виду. Невольно.
Конечно, вы видели это завораживающее зрелище, любезные читатели. Это показывали по телевизору. Есте-еественно, господи, все всё поняли, два раза повторять не требуется, учёные все! Мораль проста:  от одного единственного, в голову ударенного шарика, может, господа, разлететься множество, или даже вообще все, мирные, красивые, чётко пронумерованные, никуда до этого и не собиравшиеся даже проваливаться, шары. А теперь, дорогие мои, судьба их печальна: они все лежат в таких сетках решётчатых – смекай! – и делай с ними теперь вообще всё что хочешь. Всю эту непрочность и кратковременность, и зависимость, и опасность люди понимали. И сочувствовали, конечно, а некоторые даже плакали...
Прошло совсем немного времени. Может один, ну много два — и всё это опять показали! Казалось бы: забыто уже всё, успокоилось, зачем снова бередить, казалось бы, да? Ан нет, значит надо кому-то! Реклама сначала по всем каналам – это анонс на нос. Я так называю: анонс на нос – ну, понятно почему, да?  Ну, все собрались. Хорошо, давай, ещё раз посмотрим! А тут, оп-па – облом: начали с конца! С самого настоящего того самого конца. И повели, повели, повели до самого начала! Хоп! Сначала все смеялись! Но вдруг оказалось, что все эти провалившиеся немного полежали и встряхнулись! Зашевелились, задвигались, выскочили и побежали навстречу друг другу, и на середине зелёного, как травка, огромного футбольного поля, сами собой стали в чудесную треугольную фигуру! Под торжественную музыку! Трибуны кричат, рукоплещут, а камера отъезжает, отъезжает, как бы говоря: вот оно, смотрите, люди, смотрите! Вот как всё устроилось, вот как всё стало красиво и ровно! И самым родным из всех голосов сказали: Люди, дорогие мои сограждане! Вы, наверное, подумали, что это с заду наперёд, а? Признайтесь честно самим себе хотя бы! Но никто, конечно, не признался, дураков, как уже уточнялось, нету. Тогда оттуда говорят: Не думайте так, дорогие сограждане, что это с заду наперёд, пожалуйста, дорогие мои товарищи, не думайте так неправильно, сильно, мол, ошибётесь, милые вы мои! Это тогда было с заду наперёд, понимаете? А сейчас показывают всё как есть, всё по правде, по чесноку то есть. Не можем мы вам сейчас не по правде, нету, говорят у нас такого права перед народом, так что всё по-честному! Вот, дескать, вам крест святой! И это ещё далеко не всё, товарищи вы все мои фронтовые почти, это первая только часть, подождите, дескать, до завтра, не спешите судить. Голос, конечно, пробрал. Такой настоящий мужской голос, голос друга это был. Это моё личное мнение и впечатление.
Ну, в конце дня, ночью, ещё раз показали для тех, кто никак не может уняться до поздней ночи, специально для таких шебутных, которых раньше за телевизор и не усадишь. Опять им сказали родным, но твёрдым голосом и показали всё это ещё раз. И на следующий день опять. И вот так вот день за днём, день за днём стали показывать. Все уже всё поняли, а они ещё, ещё, и всё белые шары-то сами вылезают из дырок и  собираются в треугольники, и лежат, про это они всё показывают. Уже для самых дурных, видимо.
Робин Бобин, мирно стоящий у стола, даже клал под стол дубинку, пятился от них и уходил, а они всё лежат и лежат. Крутобокие такие да гладкие. А время идёт, а время на телевидении все знают сколько стоит. Люди хотят фильм посмотреть, или шоу, скажем, смешное, а они лежат. И болтают на своём круглом языке. И многие уже из тех, кто сидел там, в студии (аккуратные молодые девушки и приятные парни), начали кричать: эй, Робин, ты что, испугался их что ли? Ну, в какой-то, не помню какой раз, он тогда вышел и, подхватив дубинку, под торжественную музыку наподдал им хорошенько. Фр-р-ррр – и разлетелись – и кино пошло.
Вот это любили повторять по телевизору вечером: ровно в десять, стоило шарам собраться, как люди начинали кричать и звать Робина. Некоторые прямо заходились. Робин тогда выходил, размахивался, господи ты боже мой, бил их дубинкой, они – фр-р-ррр – и разлетались, освобождая место для какой-нибудь интересной кинокартины. Все его знали, Робина. А многие просто полюбили. И дети, не только взрослые: Робин да Бобин, Робин да Бобин! И будут любить, уверен, всю жизнь.