Служебный роман

Раньше он засыпал мгновенно и бесповоротно, стоило только проворочать непослушным языком прильнувшей жене «ну всё, спим» и зарыться носом в подушку. Раньше он засыпал мгновенно. Теперь – долго и мучительно. Но сон все-таки приходил. Приходил после тягостного, длинного прокручивания ленты прошедшего дня: с возвращением к чьей-то незначительной, как казалось поначалу, фразе, оборачивающейся вдруг серьезной проблемой; с повторением своих собственных слов, оказывается, не тех (можно было резче, можно было точнее, можно было остроумнее); с многочисленными вопросами и вскакиванием, чтобы записать на завтра еще то-то и то-то. И плюс ко всему – постоянно мелькающая картинка: взгляд Стеллы, его секретарши – взгляд, в котором давно уже – и призыв, и недоумение, и ожидание, и обида. Бедная Стелла… Почему она решила, что все начальники спят со своими секретаршами?

И, казалось, уже не заснуть. Никогда. Но сон все-таки приходил. И сначала в нем, наверное, было всё то же: звонок генерального, встреча с партнерами, черт бы их побрал, чьи-то важные и неважные фразы, и свои собственные слова, и глаза Стеллы… Но вот-вот-вот…

И все-таки провал в глубокий сон сам по себе еще ничего не значил.


Для того чтобы встретиться, они должны были уснуть каждый в своей супружеской постели в одно и то же время: приблизительно к часу ночи. Если это случалось, то случалось и всё остальное. Если – нет, то на следующий день, зайдя в ее кабинет или вызвав к себе, он, говоря о делах, тревожно заглядывал в серо-зеленые глаза: почему не пришла? А она, соответственно, спрашивала его о том же. Взглядом спрашивала. Тревожным и нежным взглядом.

Проходили сутки. И еще одни. И еще… Иногда они не виделись неделями: не совпадали. И это было, с одной стороны, невыносимо (еще одна ночь без нее. Еще одна ночь без него). А с другой… Неиспользованная энергия каждой невстречи, плюсуясь, оборачивалась лавиной нежности, неутомимости и восторга.

Они знали друг про друга всё. Потому что слияние плоти для того и нужно, чтобы встретились души.

Внешние узоры их судеб были во многом похожи: счастливое пионерское детство с пятерками в дневнике, комсомол вперемежку с любовью, институт со студенческой свадьбой, по двое детей у того и другого, у него – правильная жена, у нее – заботливый муж. Каждому из них в этой жизни, прямо скажем, повезло. Так редко бывает, чтобы – никаких претензий к судьбе, к жене-мужу, эту самую судьбу олицетворяющих. Были, конечно, проблемы в перестройку (как у всех). Институт тогда разваливался (как и всё). Денег не платили по полгода, а то и больше; целыми отделами, не увольняясь, ездили в Москву за шмотками («за товаром», как они научились говорить), торговали на рынке. Поодиночке, может, было бы стыдно. А всем вместе – с байками, прибаутками – нисколько. Выжили, слава богу! Теперь грех жаловаться. Москва опять не дала пропасть: взяла остатки их института под свое крыло. Заказами завалены. Платят прилично. И вот интересно: у него жена работает учительницей, и у нее муж информатику в школе преподает, хотя все четверо окончили в разное время один и тот же институт, и все – программисты.

Но вообще-то это всё несущественно. Существенно то, что были они до определенного момента вполне счастливы. Она – со своим заботливым мужем. Он – со своей правильной женой. И в супружеских изменах ни разу не были замечены. Вот такие они уж редкостно верные уродились. А может, просто любили: она – мужа, он – жену? И дорожили тем, что имели. И примера дурного не брали со своих друзей и коллег, у которых то увлечение, то неземная страсть, а то и просто – переспать на стороне по случаю. В общем, всё это было не для них. Его друзья посмеивались: боишься ты свою Галку! И считали его несколько ущербным: за столько лет ни разу не изменить жене – это как-то, знаете ли, подозрительно. А ее приятельницы от души советовали: да расслабься ты хоть раз, вон мужики вокруг тебя просто из штанов выпрыгивают, а ты всё к своему Леше несешься сломя голову. «Неужели не надоело?» – спрашивали. «Не надоело», – с чувством превосходства (которое ей, конечно, никогда не прощали) отвечала она. И думала: ну ладно, у этой мужа нет, вот она, бедолага, и вешается на всех, мужики уж не знают, куда от нее деваться; но у другой-то муж – золото, так нет, она любовников меняет каждые полгода, со счета все давно уже сбились; третья – вроде нормальная, но как выпьет на праздник, так обязательно утащит кого-нибудь в темный угол. Порядочных в отделе – только Вера с Лидой. Правда, мужчины (а их в институте хоть отбавляй!) ни на ту, ни на другую никогда не покушались. Никогда. Даже очень крепко выпив. Как сказал Петров на одной из вечеринок в их отсутствие, женщины делятся не на красивых и некрасивых, а на тех, которых хочется, и тех, которых не хочется. И порядочные Вера и Лида, видимо, относились не к первым. Ну, а она, по общему мнению, хоть и повода никогда не давала относилась все-таки, по классификации Петрова, к тем, кого хочется. И в глубине души ей было это приятно. Более того, после слов Петрова она вдруг поняла, что мужчины для нее делятся на те же самые две категории. Она тогда мысленно окинула взором всё ближайшее окружение: ну да, точно. Наливайко, Семкин, Паша Дерюгин – эти, конечно, относятся ко вторым. Оказаться с кем-нибудь из них в постели невозможно не только потому, что она такая правильная, а просто невозможно. Хотя Светка не отказалась от Наливайки, правда, потом долго сокрушалась и говорила: девчонки, ну вы-то где были? Ага, ее остановишь, как же! Кстати, факт с Наливайко говорил о том, что петровскую классификацию надо бы усовершенствовать, сделать какую-то поправку на обстоятельства. Хотя Петров настаивал на безупречности своего подхода.

Сам Петров, конечно, относился к первым. Это ясно. Когда заглядывает в глаза и подносит ее руку к губам, то голова слегка кружится и в некоторых местах возникают неясные, но приятные ощущения. Но она старалась не обращать на это внимания, на все намеки отвечала шуткой, а более серьезные поползновения жестко пресекала. Если бы у нее не было Леши, то тогда от Петрова, пожалуй, не отказалась бы. Это точно. Очень симпатичны Горяев с Ивлевым. Оба умницы, оба джентльмены. Она прикинула еще: несколько человек пополнили ряды первых, то есть тех, кого хочется. О своем отсутствующем в тот момент начальнике она тогда почему-то не вспомнила.

А на следующий день, на пятиминутке,  их взгляды ни с того ни с сего встретились. И ей стало ясно: в списке тех, первых, ее начальник должен значиться под номером один. Он, а не Петров. 

А он вдруг понял, что не сможет еще раз просто так посмотреть в эти серо-зеленые внимательные глаза. Не сможет, потому что произошло что-то непонятное. И удивительное. И неотвратимое.

Галка всегда говорила: влюбишься, скажи. А он знал: не влюбится. Есть же Галка. Ну много красивых женщин вокруг. И что? Не откликалась на них душа. И тело – не откликалось. Если бы не было Галки, тогда понятно. А так… Зачем?

Этот взгляд на пятиминутке ничего не изменил в их жизни. И он же изменил всё.


Глубокий сон сам по себе еще ничего не значил. Нужно было уснуть точно к положенному часу. И сегодня ему это, кажется, удалось.

Он вышел из дома крадучись, осторожно прикрыв обычно оглушительно, с железным подвыванием, хлопающую дверь подъезда. Потом он или бежал, или летел, или продирался сквозь какие-то заросли. И вот – их место. И она ждет. И смотрит на него с недоверием: неужели пришел? Ведь она и вчера была здесь. И позавчера. Но и он был! Но не встретились… Не совпали. А сегодня – их ночь, их праздник.

Чем медленней он шел к ней, тем чаще стучало ее сердце – и он это слышал.

Он провел рукой по ее щеке: слезы. Почему? Зачем слезы? От радости. От счастья, что он здесь, что он рядом. И у них впереди целая ночь. И пусть днем он принадлежит не ей, а работе, жене, семье – пусть! Сейчас он только ее!

Она погладила его по руке. Рука дрожала. Почему? Потому что дрожал он весь. От нетерпенья. От радости. От счастья. И пусть завтра она снова будет его подчиненной, которой он не смеет даже намекнуть на то, что существует между ними; пусть она будет чьей-то женой, но сейчас, сейчас – она только его!

О, эти упругие настойчивые губы и поцелуй такой прохладный и вкусный, как долгожданный глоток ключевой воды… И это ощущение звенящего счастья от его рук, тоже прохладных, гладких, сильных. И уже нет на нем одежды. Совсем. Никакой. Но ведь когда он шел, одежда была. И вдруг сразу – это тело, такое красивое, такое скульптурно-белое, такое восхитительно-сильное. И хочется припасть к его ногам, хочется целовать ступни, потом – колени… Но он не дает этого сделать, потому что уже сам целует ее ноги: сначала ступни, потом колени, потом – выше, выше…

О! Ну не бывает ведь так хорошо! Слышишь, не бывает!

Это стонет она. И он готов бесконечно повторять за нею: не бывает!

А потом они молча лежат рядом на каком-то гладком шелковом покрывале, которое тянется от горизонта до горизонта – и нет ни домов, ни деревьев, только зеленое покрывало под ними, и ночь над ними – со светлым голубым небом без солнца и без звезд. И вдруг в какой-то момент они спохватываются, стесняясь своей наготы, начинают суетливо искать одежду, но одежды нет, и бог с ней, и они снова тянутся друг к другу.

И всё повторяется. Нет, не повторяется. Происходит что-то новое, еще более восхитительное и еще более сумасшедшее.

Потом, утомленные, еще не отдышавшись, они начинают говорить, перебивая друг друга. Они говорят долго – до утра. И никогда не помнят, как расстаются.

Он, просыпаясь, обнаруживает рядом прижавшуюся к нему жену, она – обнимающего его мужа.

– Это был сон? – спрашивает он, как только они встречаются утром. Глазами спрашивает. Только глазами.

– Нет, это было на самом деле, – отвечает она. И при этом отводит взгляд. Чтобы он не увидел ее ответа.


2005 г.


Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.