Бэсамэ мучо

                Элла Конти
               
               
        Светало.   Окружающие  предметы, как на фотобумаге, стали проявляться всё отчетливей. Воспаленными от бессоницы глазами он смотрел на потолок. О чём он думал?  Как всегда обо всем сразу. На сей раз перечень был невелик: предстоящий визит к зубному врачу, ошибки президента, ложь и лицемерие людей – гадкое и мерзкое, ясное дело, превалирует. Но одна мысль никогда не покидала его. Всего одна, но успешно отравляющая существование. Мысль эта однажды и навсегда породила недовольство своей претендующей на интеллигентность матерью, которая, посоветовавшись с, так называемым, отцом, назвала его Эдуардом. Хорошо еще, что ему не довелось встретиться с «папашей». Имя свое считал пошлым и совершенно неподходящим для него - человека  маленького роста и хрупкого телосложения. Ну какой он «Эдуард»? Вариант «Эдик», по его ощущению, делал его еще меньше. А потому просил называть его просто Ду. Звучало как-то необычно и загадочно, если, конечно,  не продолжать слово, что зачастую пытались делать некоторые «умники». И никакие уговоры близких и друзей называть его Эдом или Ардом ни к чему не приводили.
Единственный, кто радовал, это Мадагаскар, который, похоже, выдрыхся, перестал сопеть и замяукал. Вот так он будил Ду по утрам. Потом Мадагаскар без интереса смотрел, как тот шаркающей походкой  шёл  на кухню и, наверное, слышал  как ему сыпали  в мисочку корм.  Но есть не спешил.  У него, как и хозяина, по утрам не было аппетита.
Когда Ду по дороге в гостиную сделал два глотка кофе, Мадагаскар, лениво потянувшись, побрел к миске. Похоже, они оба делали одолжение непонятно кому.
Ду устало сел на диван и включил телевизор. Через минуту Мадагаскар оказался рядом.  Вместе смотрели фильмы, новости:  кто-то  стрелял,  кто-то бежал.  Как всегда.  Безымянные убитые не вызывали никаких эмоций, потому что были безымянными, и казались ненастоящими. С трибун горланили обещания кандидаты на всевозможные посты, объявляя свою точку зрения единственно правильной, не забывая мимоходом облить грязью оппонентов.
Но сколько все это можно смотреть? Всегда одно и то же.
       «Опять они не то делают! Загнали экономику в тупик!»  - раздраженно подумал он и выключил телевизор.  Хотелось одного: оказаться в комнате без окон и дверей, никого не видеть  и не слышать – навязчивая идея, которая в последнее время приходила все чаще.
Хорошо бы лечь и отвернуться лицом к стене. И он лёг и отвернулся. И почти тут же, как всегда, пришла мысль о самоубийстве.  Когда это случилось в первый раз, он испугался.  Потом привык.  «Почему бы нет?.. Не я первый, и не последний тоже.» Но во всем этом можно было без труда обнаружить демонстрацию. А это уже не выбор. Все понимали. А вопросы и следователь не задавал бы: «Что случилось?», «Почему?»  А блеял: «Неужели ничего нельзя было сделать?».  И, конечно, все это вызвало бы массу сложностей и ненужной суеты.  Ду этого терпеть не мог.  А  тут еще, не дай Бог, кто-нибудь огорчится.   Хотя вряд ли.  Но вдруг?  Как же ее зовут?  Кажется, Этта.  Да, Этта из второго отдела. Нехорошо получится – ведь она не сделала ему ничего дурного.  Зачем же так – с кровью, грязью, ненужными вопросами?  Лучше уж просто выпить и забыть обо всем этом на пару часов или до завтрашнего утра. Спиртное всегда немного отвлекает.  Подумал: «Жалко, что Мадагаскар не может быть собутыльником.  Он-то понимает больше других».
       Получалось, что ходики были единственным предметом в комнате, вносящими движение в эту застывшую жизнь.  Кукушка высунулась из своего окошка и нагло прокуковала шесть раз. Бесцветные тени медленно вползали в окно и нехотя покидали стены, лениво цепляясь за рамы картин и абажур. Когда они совсем исчезли, он сделал нерешительное движение к выключателю, но тут же передумал. Послышался шорох. Чувствуя, как подушка дивана, лежавшая с краю, слегка прогнулась под тяжестью небольшого веса, позвал:
- Мадагаскар?!
- Я не из Мадагаскара, - услышал он мягкий вкрадчивый женский голос.
Голос показался ему знакомым.
-  А кто вы и откуда? – спросил он, с удивлением обнаружив улыбку в своей интонации.  Он даже захотел обернуться и посмотреть на неё, но вдруг чего-то испугался.
        Она вздохнула.  Первую часть вопроса, похоже, не услышала или не захотела услышать.
    - Я здесь издалека, чтобы исполнить твое желание, - почти шёпотом ответила незнакомка. - Ты ведь  хотел оказаться в комнате без окон и дверей?  Я тебе помогу. Кто знает, возможно, это действительно тебе нужно.  И ты останешься там навсегда… Если… - пауза затягивалась.
- Если? – наконец, выжал он из себя.
- А вдруг ты поймешь, что у тебя есть основания продолжать жизнь, и захочешь,  чтобы в стене образовалась дверь, через которую можно выйти.
Он обернулся, но рядом уже никого. Лёгкое дуновение ветерка и…             
«А может быть, ее и не было?»      
О, нет. Все изменилось:  небольшая незнакомая комната с диваном,  квадратным столом и единственным стулом. Тусклый свет, источник которого определить было невозможно, струился откуда-то с потолка.   
   «Да, я этого хотел, -  без сожаления подумал он.  – Завтра не надо ехать на ненавистную работу». К тому же Ду терпеть не мог водить машину. Его утомляли бесконечные пробки на дорогах, а на работе   – глупые философствования сотрудников о жизни, их нескончаемые разговоры о кризисе, ценах, кредитах, акциях.                В общем, всегда одно и то  же.  Теперь с этим покончено.
«Я буду писать стихи.  Конечно, никому ненужные, но никто мне не будет мешать. Вот что главное. А хороши они или не очень - не вам судить.  Не нравится – не читайте. В конечном счете, все большие поэты пишут для себя, а уж человечество потом решает, что с этим делать дальше».  Он чуть слышно засмеялся: «Значит, дело за малым – стать большим поэтом».
Сейчас он хитрил и пытался себя обмануть. На самом деле  знал для кого он хочет писать стихи.  Один читатель у него был или мог быть.  Во всяком случае, он на это рассчитывал!  Для этого читателя он  постоянно и сочинял, и безжалостно рвал, и сочинял вновь и все пытался  уговорить себя, что это никому не нужно.  Но сам в это не верил.
И сейчас неожиданно он вспомнил строки, написанные  любимой женщине много лет назад, строки, которые казалось давно забыл:
             «Мне грустно, шелестом  листвы *
             Мне шепчет осени дыханье,
             Что неизбежно увяданье
             И не очаровались Вы».
Вспомнил, как бежал к ней, не  разбирая дороги, чтобы быстрее прочитать. И чувствовал, как прерывается дыхание, когда нараспев декламировал свои строки, вглядываясь в ее глаза.  Понимает ли?  Понимает ли все до конца? Может ли соизмерить написанное с самой собой, то есть не воспринимает ли стихи, как поэзию, а как признание в чувствах?  Не находил ответа.  На мгновение увидел ее искрящиеся глаза, добрую, милую улыбку. «Ну, скажи хоть слово!» – молил он про себя.  Но она молчала… молчала.
     Раздался тихий треск, он резко обернулся - и разглядел едва заметную трещину, появившуюся в стене.
       «Некрепкая конструкция»,  - подсказал ему его инженерный опыт.
Чуть позднее  он вспоминал, как в другой раз написал ей:
           «Там пробуждает поцелуй весны      *
            Завороженный пруд и можжевельник.
            О терпкий вкус забытых вожделений.
            О Пониманье, нежностью коснись.
            Верни эрмита жизни и любви...» 
 Трещина в стене увеличилась, яркий свет пробивал отверстие, как… ну да – это было в операционной в последние секунды сознания перед  действием наркоза.
Операция прошла удачно и через несколько дней Пола медленно везла его домой на машине, старательно объезжая незначительные ямки и притормаживая задолго до перекрёстка со светофором.
     Кусок стены комнаты, в которую Ду был замурован, неожиданно с грохотом обвалился. Это напомнило звук столкнувшихся автомобилей в Мексике. Там с Полой он попал в
страшную аварию.  Ее чуть задело, а он долгие месяцы балансировал между жизнью и смертью.  Но выкарабкался, выкарабкался, наконец. Потом был его день рождения. И Пола во что бы то ни стало хотела собрать вместе всех их друзей.
В тот день с огромным трудом он осилил несколько ступенек, что вели к входу в ресторан, а те метры, что отделяли его от стола, за которым сидели многочисленные гости, превратились в переход через пустыню. 
Пола практически волочила его на себе, и это вызывало у него раздражение, а потом и злобу – он осознавал свое бессилие.
Только отдышался, только провозгласили тост за его здоровье, оркестр заиграл танго.
Пола улыбнулась ему, протянула руку – давай, мол, приглашай.  А он понимал, что сил нет. Она подошла ближе, взяла его за локоть и потянула к себе: «Эдюш!» - только она имела право так его называть. Он резко выдернул руку, так резко, что  она, покачнувшись назад, чуть не упала.
Пола вглядывалась в него, как бы стараясь разобраться в том, что собственно произошло. Ответа не находила.  Потом она перевела взгляд на гостей, видимо, хотела понять, как они отреагировали на все это.  А никак - они были заняты разговорами, тостами, едой.  Похоже, что никто ничего не заметил.  Она, как будто теряя силы, опустилась на стул. В его сторону больше не смотрела.  Через несколько минут, будто вспомнив что-то, взяла сумочку и решительно пошла к входной двери.
Он ждал, что она обернется, и тогда он улыбнется ей виновато, и она поймет, что он просит прощения, что осознал свою вину и клянется, как маленький мальчик маме: «Я больше не буду. Никогда!»  Но она не обернулась. Она ушла. Ушла из его жизни.  Вот так просто – взяла и ушла.  И ночами он все думал: «Ну, как же так?  Ничего ужасного я ведь не сделал. Я так любил тебя. Как же ты не почувствовала тогда, что  боль мешала думать? И это ненавистное «Эдюш»,  которое ей казалось ласковым.  И главное – моя беспомощность, которую ты была непрочь продемонстрировать окружающим».  Впрочем, позднее он стал думать о том, что она ничего не демонстрировала никогда. И еще он понял, что она была воплощением терпеливости, но это не означало, что готова простить  все.  Признаться, он своей вины перед ней и не чувствовал.  Тогда - совсем, а сейчас, пожалуй, чуть-чуть.
Боже, как много раз за это время он мечтал заглянуть  в её большие чёрные глаза. Он был уверен – она бы всё поняла и простила.
          Остатки стены с грохотом рухнули. Он увидел дверной проём.  В нем, как в раме, стояла Пола и улыбалась ему.  Они встретились взглядом, и он увидел, что губы ее шевелятся.  Не сразу, но постепенно он стал разбирать слова:   
             «...О Пониманье, нежностью коснись.
              Верни эрмита жизни и любви... » 
      Потом  всё отчетливее…
              «Из небытья утрат и отчужденья
               В нелепый мир с наивным смыслом быть
               Восторгом душ. О соприкосновенья!
               
               В них словом очарованы мгновенья
               Замедлят метроном календаря
               И устремятся  всплеском озаренья
               На холст тоски слезами янтаря.»
   Невероятно, но это были стихи, которые он однажды читал ей, а она как будто его не слушала и не слышала тогда. А вот оказалось:  помнит, она помнит каждую строчку, написанную им  много лет назад и посвященную ей!   
Пола нерешительно сделала шаг вглубь комнаты.  Заиграли невидимые музыканты – гитаристы, скрипачи, труба и ударник – та самая незабываемая музыка – нежное танго, и низкий грудной голос с легкостью спел первые фразы: «Бэсамэ, бэсамэ мучо…» Она протянула ему руку. О, как любил он это хрупкое запястье и длинные тонкие пальцы! «Комо си фуэра эста ноче ля ультима бэс…»  Боясь промедлить хоть одну секунду, он вмиг подхватил Полу. «Кэ теньго мьедо…» Его рука лежала на её талии, а пальцы другой руки переплились с её пальцами.  Ещё одно па… еще одно… Музыка оборвалась. Он стоял посреди комнаты один. Ду с безнадежностью опустил руки и оглянулся на дверь. Там счастливый Мадагаскар радостно помахивал хвостом, значит, звал на кухню.  Это выглядело смешным и трогательным.   И он негромко рассмеялся, думая о том, что, возможно, сейчас на кухне встретит Полу, или завтра… но обязательно встретит.  И пошел за Мадагаскаром, минуя когда-то неприступную крепость-дверь, напевая «Бэсамэ, бэсамэ мучо…»