Да всю правду расскажи...

На кухне гремели посудой. Кто-то всхлипывал, приговаривая: «Господи, такая молодая!». Женщины закрывали зеркала тканью. Это старый обычай. Опасаются, что душа смотрящего в  виде отражения в зеркале может быть унесена духом покойного.

Она любила зеркала. Особенно много их было в гостиной. И без того большая комната казалась еще больше и светлее. Ей нравилось увидеть себя в зеркале, иногда мимоходом, иногда останавиться ненадолго. Она знала тайну: если смотреть на своё отражение не отрываясь в течение пяти минут, лицо преображается и ты хорошеешь, хорошеешь... Иногда такая красотка получается, диву даёшься. Она чувствовала, что зеркало призывает к исповеди перед самой собой. Смотришь в зеркало и проникаешь в самые затаённые уголки души и в чём-то себе признаёшься. Хотя... Нет, во всём.
Она стояла перед зеркалом и вглядывалась в своё отражение. «Обычно у зеркала просят: «...Да всю правду расскажи...». Сейчас наоборот, - думала она, - расскажу тебе я. Около года назад Эвана познакомил с Мэгги его приятель. Знакомство состоялось по телефону. Мэгги работала в каком-то литературном объединении. Сын Эвана от первой жены только что окончил гуманитарный колледж и отчаянно искал работу. Пол попросил Мэгги посодействовать. Я искренне порадовалась за Эвана, что у него, наконец, появились отцовские чувства. С работой всё разрешилось, как нельзя лучше.  Эван иногда звонил Мэгги и справлялся об успехах сына. Потом звонки участились. Я даже начала ревновать, и сообщила об этом Эвану, на что он сказал: «Я люблю только тебя. И  количество моих браков хочу ограничить пальцами одной рукой. Ты - пятая и последняя». Но однажды разговор его с Мэгги я подслушала. Совершенно случайно. Шла по лестнице и услышала его чересчур воркующий голос, остановилась и не смогла себя заставить уйти. И слышала, как он сказал: «Мэгги, хочешь приехать ко мне? Как? Версия для твоего мужа: я оформлю командировку от своей компании, так сказать, творческую. Ну почему ничего общего? Ты, как литератор почитаешь наш сценарий. Я, как продюсер приму твои коррективы. Что автор? Нет, возражать не будет. Это мой приятель. Я с ним договорюсь. Как же... как же это сделать? Может по факсу прислать? Да, пожалуй, ты права, не годится  – должен быть оригинал с печатями. Я  по почте вышлю. И билет тебе здесь куплю. А в аэропорту  всего лишь фамилию свою назовешь.  Только для этой бумаги... как бы это сказать... есть одно неприятное обстоятельство. Ну, в общем – дата рождения нужна. А? Ну, да, число я помню – 2 апреля. А вот год? Что? 72го? Так тебе всего 35 лет! Ну, совсем девочка».  И после того, как с той стороны видимо закончили реплику, сказал: «Детка, ты же на целых пятнадцать лет моложе меня». Он ей сказал моё «ДЕТКА»! Я думала, что потеряю сознание от ревности, от ярости, от... Но самое страшное случилось чуть позднее.  После того, как Эван закончил говорить с ней, бодро позвал меня. Я несколько помедлила. А ведь обычно летела на его зов, как ошпаренная.  С тяжелым предчувствием вошла в кабинет. И мой муж радостно сообщил, что Мэгги хочет приехать в Лос-Анжелес. И она, якобы намекнула, что это и будет плата за продвижение его сына по службе. «Представляешь, как трудно молодому человеку без поддержки в таком большом городе как Нью-Йорк, да еще с идиоткой мамочкой» - добавил он.  Я поинтересовалась: «Она сама изъявила желание приехать или ты ее пригласил?»    «Конечно, сама», - срочно заверил он меня.  Но я то точно знала, что это ложь. Я же все слышала, как говорится, своими ушами. Я решила отшутиться: «Не хочу, чтоб она приезжала. Молоденькую захотел?» «Какую молоденькую? Ей, наверное, тридцать пять или сорок» -  заявил Эван равнодушно. «Ты хочешь сказать, что не знаешь сколько ей лет?» -  у меня перехватило дыхание и страшно забилось сердце. «Не знаю, но думаю, что сорок  или сорок пять, потому что недавно праздновала свой юбилей. А юбилей – это обычно круглая цифра. Значит, сорок или, может даже, пятьдесят». Я стала говорить Эвану что-то про свою интуицию, которая подсказывает мне, что ему известен год рождения Мэгги. Он отнекивался и даже поклялся своим здоровьем. Тогда я предложила мужу поклясться моим здоровьем, что он с легкостью и выполнил. Не скрою, в тот день на лестнице я простояла минут 15.  Слышала, как Эван сказал, что очень будет ждать октября. Видимо, на том конце провода  спросили про его настроение, потому что он ответил, мол, грустит, что до осени далеко. Вечером Эван попросил рюмку виски. Я принесла. Он поднял рюмку – обычный жест, предвещающий тост: «За тебя, детка!» Я спросила: «Ты имеешь в виду «за мое здоровье»? «Да» - не колеблясь подтвердил он, - «Именно так». Хорошо помню свою реплику: «Много же тебе придется выпить, чтобы я была здорова». Потом Приехала Мэгги. Милая женщина, по уши влюбленная в Эвана. Это было очевидно. Эван развлекал Мэгги в интересах дела, как он мне объяснял. А потом он собирал чемодан и все время повторял: «Это временно...  временно... временно...». Было больно? Очень. Ведь Эван был моей жизнью. А когда жизнь уходит, уходит жизнь».

Тихую беседу за столом прервал звонок в дверь.  Вошел Эван. Оглядел непривычно тёмную, но такую знакомую, комнату. Сел к столу, взял рюмку с виски и тихо сказал: «За упокой». Он ощущал неловкость и любопытные взгляды на себе. Решил, что сейчас попрощается и уйдёт. Но его внимание привлёк уголок зеркала не совсем тщательно занавешенный. У Эвана возникло желание поправить ткань. Он подошел к зеркалу и осторожно взялся за край полотна. В следующее мгновение оно лежало на полу. А в зеркале... она... тянула к нему руки, и, как обычно, улыбалась. Все побежали к распростёртому на полу Эвану, кто-то закричал: «Скорую, быстрее звоните в скорую!".               

Август, 2007
Staten Island, NY