Бабушка

Несколько лет назад довелось мне побывать на Псковщине, в одной из многочисленных ее деревень, которые все похожи: длинная ухабистая дорога, по которой каждый день пастух гонит стадо, по обе стороны от нее – деревянные дома, такие как были пару веков назад: крыша соломенная (или с шифером), один этаж, тут и комната с иконой в углу, и кровать с металлическими шарами, такая что прогибается аж до пола от старости, ковер какой на полу или на стенах, чтоб не дуло, на столе – самовар, чашки, нож и радио черное или огромное бежевое, которое даже с места-то не сдвинуть; вкруг домов – полисад с георгинами, ромашками, кое-где хризантемы едва выглядывают из-за стройных гладиолусов. Домов много, а жилых из них – раз, два и обчелся. Кто-то в город большой уехал, кто-то умер, кто-то погорел, кто-то спился... Домов стоит штук двадцать, а живет в деревне – пять-шесть бабушек да пара стариков, кто не сломался еще от жизненных тягот.
В одном из таких домов жила баба Нюша. Только так ее называли в деревне – стерлись ее имя, отчество, фамилия. Муж – Василий Степанович – так с войны и не вернулся, детей нет, внуков тоже. Всю жизнь – одна на хозяйстве, которое сразу даже не измеришь: коровы две, баранов с десяток, и козы тут и куры, и петухи, и свиньи, и кролики. Все стерлось в ней – руки неугомонные, подвижные – всегда к работе тянутся, если не к работе, то к заботе. Глаза уставшие, но верящие, твердые. Возраста – сама не помнит, смеется только: что о годах говорить? помирать-то не собираюсь.
Вид и вся жизнь ее напомнили мне старые новгородские церкви: уж и заброшены сколько лет, и кресты на честном слове держатся, к земле тянутся, и фрески все облупились, осыпались, и краска – не поймешь: то ли белая, то ли красная, а все равно стоят, не рушатся, и ничем их не взять: и шведов видели, и немцев, и драки, и слезы от радости – а все им ничего, не берет их время.
Баба Нюша здесь и родилась когда-то сама – в этом же доме. Василий был из соседней деревни – сильный, честный, работящий. Дом подлатал, хлева построил, сарай смастерил. И зажили. Гражданскую кой-как перенесли. Деревня – на отшибе, мало кто тревожил. Потом вроде раскулачивать пришли, да взять нечего было. Кулаками не были – сами все работали, своими силами. Середняки. Потяжелее стало, но выжили. С верой ведь все нипочем.
Ауж потом – война.
И не вернулся Василий. Погиб в боях. Похоронка пришла – а она и не плакала: времени, говорит, не было на слезы.
А потом и к ним в деревню немцы пришли. Отчего не сожгли деревню – и сама не знает. Соседние-то пожгли.
Рассказывает: стучится как-то ночью к ней кто-то в окно. Глядит – красноармеец. Говорит – отстал, заблудился, раненый, наши ушли, спрятаться надо, вылечиться хоть как-то. Приютила, накормила, обогрела. Чуть кто мимо идет – сразу парня под пол прячет. Немец увидит если – беды не миновать. Так там неделю у нее прожил кое-как. Потом ночью уйти решил, да на немцев наткнулся...
Потом, говорит, еще случай был. Зашел к ней немец на обед – корми, мол. Она ему хрена подложила. Немец как хлеба с хреном кусил – головой замотал, кричит. Смеется: чуть не убил меня тогда...
После войны – и колхоз был, и работы много. Работала, работала – коровы две стало, и живность появилась. Хозяйство огромным стало – и как одна справлялась?
Сейчас тяжело конечно. Всем тяжело – и не от того, что грязь вокруг, а от того, что внутри она, в сердце – и это страшнее. Молодежь, как и была, вся уехала, кто куда мог – кто в райцентр, кто еще дальше – в столицы. Как жила одна, так и живет – трудится. Хозяйство, говорит, надо отдавать, а то, может, помру – и что? Куда душечек (так она – о зверье своем) денут?
Деревня-то на отшибе – никому не интересна. Автолавка раз в неделю приедет, что поесть купят все, папиросы дешевые, спички, конфеток каких подешевле – и опять тишина. Недавно Михална померла, пару лет назад. Спрашиваю: недавно разве? Щурится: для меня – все недавно.
В доме – чисто, аккуратно, пахнет парным молоком и кашей. На столе газета – «Сельские вести». Новости: будут поля колхозные расширять. Я удивляюсь: уже и колхозов нет, а поля их все расширяются. Баба Нюша достает очки в пластмассовой оправе, два раза синей лентой замотанные, читает, сама смеется. Вот еще новость: молоко дорожает, на пару рублей, а все-таки.
Так, говорит, и живу – от пенсии до пенсии. Почтальон зимой лишний раз не пойдет, бывает, что и письма не приходят месяцами. А писать есть кому. Сестра двоюродная в городе живет, всегда открытки присылает. А бабе Нюше – и открытку-то взять негде, так, на листке из тетрадки старой пишет. И всегда обязательное «Здравствуйте, мои милые и дорогие! Как живете?».
Спрашиваю: и как вы так? столько лет – и все одно. Не скучно ли?
Задумывается, качает головой – скучно, а что поделать? Всю жизнь так – от рассвета до заката, дела, дела, дела.
Вдруг улыбается. Так искренне, не наигранно, от всей своей души, глаза – как лучики солнца делаются, морщины на мгновение пропадают:
Вот как вам городским тяжко? А нам-то – каково? Аааа.. Ничего! При немцах выжили и сейчас – переживем, сделаем.
Господи, дай и там такую же веру!..
Вот оно – счастье.
Вот она – жизнь.