Музыка

Музыку уже в раннем детстве он запоминал с первого раза и навсегда. Она проникала в него из обыкновенных радиотрансляционных точек, из окон соседнего общежития, из громкоговорителей во время ноябрьских и майских праздников, из чёрно-белого телевизора, из приглушённого бобинного магнитофона. Мелодии выцарапывалась иглой из дорожек бесценных виниловых пластинок, врывалась в распахнутые окна с улицы звенящей радостью во время весеннего половодья.

Периодическое трогание клавиш пианино с извлечением минорно-мажорного фундамента не производило на него должного эффекта даже после окончания музыкальной школы. Такая активность набивала только оскомину и грусть от непререкаемого классического репертуара и ограниченной полифонии звуков, издаваемых глухим пианино дома и немногим более звонким роялем в здании школы. Явно недоставало многогранности звуков невидимого симфонического оркестра, всегда звучащего в голове и в каждой его клетке, но не снаружи. Снаружи зияла унылая пора, очей очарованье. По крайней мере, именно так утверждали все учебники по литературе.

Но был ещё и цирк. Цирк оставался праздником в любое время суток, достаточно было только о нём подумать. Он любил цирк даже не запахом манежа, не гуттаперчевыми гимнастками, бешено кружившими себя и головы у всех на них смотрящих, а самым авторитетным играющим персонажем - оркестром. Именно он был главным рулевым во время любого представления. Дирижёр почти все время стоял вполоборота к музыкантам, чтобы синхронизировать музыку с происходящим на арене и в воздухе. На час с небольшим весь оркестр торжественно зависал где-то посредине между реальностью и её куполом.

Эта была в основном духовая и ударная мелодика с парочкой электрогитар, вобравшая в себя всё самое лучшее из ресторанной и джазовой эстрады. Теперь туда уже подселились и клавишные. Во всём присутствовала импровизация. Концентрируясь на разгорячённых телах, парящих в пространстве практически сферического манежа, музыка лепила эмоцию всего зрительного зала. По мере её затухания по всему периметру цирка нарастало общее напряжение с явным выделением адреналина и вжиманием тел в спинки кресел. Зато с первыми мажорными аккордами после зловещей паузы вся публика возвращалась обратно в чувства и свои тела, взрываясь аплодисментами от внезапного и единодушного признания радости жизни.

В каждом зрителе было нечто, что не имело ни возраста, ни звания, ни, может быть, даже пола. И это нечто в определённые моменты времени занимало всё свободное пространство, вытесняя гордость, заносчивость, ограниченность, и оставляя только целое и неделимое. Но достаточно быстро рассудок опять брал вверх. Все молча и культурно извинялись, принимая позы безразличия, и разбегались по домам отдыхать друг от друга.

Звуки же оркестра прочно застревали у него в памяти, со временем насыщаясь всё новым и новым звучанием, которые он вызывал из недр своего воображения.

В тёмных отсеках кинотеатров он дышал в унисон с братьями и сёстрами по разуму, стремящимися также как и он разнообразить своё время и подсознательно почувствовать друг друга. Музыка наподобие Серенады Солнечной Долины не только окрыляла и очаровывала всех присутствующих, но и восторженно смешивала их души в общем облаке взаимопонимания и безусловности. В такие моменты не требовались никакие виртуозные измышления по поводу главных движущих сил общества и вселенной. Всё становилось ясно и без комментариев, достаточно было только взгляда, брошенного на счастливые лица в зале, сияющие благодатью в отражённом от экрана свете.

Но всё рано или поздно проходило – и цирк, и слёзы, и кино. А музыка оставалась. Он был одновременно её исполнителем и её слушателем. Воображение и память творили поистине чудеса импровизации. Много раз по прошествии лет он пытался изобразить все те мелодии на синтезаторе, но это было лишь слабое подобие того, что звучало в голове на самом деле.

Одним только слабым движением мысли он мог добавить новый инструмент к уже существующему хоралу звуков. Тело при этом начинало приятно изнывать от внеземных вибраций, по спине поднимались мурашки, гармоники мелодий затихали при быстром вдохе, усиливались при долгом выдохе. Вокруг вертелась вся вселенная, он оказывался в эпицентре её звуков. Люди, здания, машины – всё смазывалось в один разноцветный вихрь и уносилось с глаз и слуха долой. Он оказывался один на один с великой тайной вечности, разгадку которой знал только он один.