***

                Николай Фоменко

В МАСТЕРСКОЙ
В мастерскую вела лестница. Спустившись на шесть ступенек вниз, нужно повернуть вправо. Впереди оказывалась жёлтая щель длинного коридора с угрюмыми, как броня танка чугунными трубами канализации. С помощью утолщений в форме колен, полуколен и тройников труба изгибалась, раздваивалась, соединялась, уходила в стены и снова возвращалась, вселяя в душу тяжёлое уныние. Кузьменко никак не мог обзавестись привычкой, чтобы не замечать этих удавоподобных труб, коричневой тени, бесшумно скользящей за ним по стене, мохнатых паутинных гнёзд и могильного запаха земли. Привычка, которая испортила в жизни столько приятных вещей, останавливалась возле окошка консьержки и, видимо, болтала с нею о чём-нибудь, пока Кузьменко заныривал в изнанку старинного здания, в очередной раз переживая недоумение и боязнь. Только войдя в мастерскую за чёрную дверь, он возвращался в своё нормальное состояние, состояние лёгкой рассеянности, свойственной ему с рождения и иронично скептического пофигизма, приобретённого за годы неудач и разочарований.
Кузьменко был никто. Он это знал лучше всех. Никто в смысле профессии и призвания или, может быть, отсутствие профессии и было его призванием, потому что ему одинаково не удавались профессии сложные и простые. Он даже не мог быть хорошим дворником, хотя, как раз, дворником он быть не пробовал, но из опыта неудач в других профессиях догадывался, что в подметании ему не хватит сноровки, в колке льда выносливости, в уборке снега терпения.
Девятнадцатого декабря такого-то года в мастерской никого не оказалось. Неудача. В самом деле, что теперь делать? Поворачиваться спиной к жёлтому туману коридора, в конце которого маячила, похожая на склеп, подозрительная ниша, было по-детски жутковато. В обратном направлении Кузьменко всегда шёл быстро, и всё равно собственная тень перепрыгивала через голову и убегала на лестницу раньше самого Кузьменко. Его тень была предательски трусливой, пряталась за спиной или вот так, как в этом подвале убегала, или падала на асфальт, прикидываясь мёртвой, и было непонятно, зачем она цепляется за ноги, что ей, собственно, надо. Но дело, конечно, не в этом. Девятнадцатого декабря – день Святого Николая, а Кузьменко был Николаем, и Ефремов был Николаем, и его любовница была Николаевной и жена Николаевна, но, как раз, то, что жена Ефремова Николаевна не имело значения, потому что в мастерской мужа она никогда не появлялась. А вот всё остальное имело значение. По этому поводу можно было выпить и заодно потрепаться о чём-нибудь значительном, но не важном, таком, о чём можно говорить и не делать. А теперь, когда дверь в мастерскую закрыта, надо менять планы. Кузьменко пожалел, что не позаботился о запасном варианте. Это было недальновидно, легкомысленно. Это было банальной халатностью, которая не позволяла ему зарекомендовать себя ни в одной из профессий.
- Я же говорила, что его ещё не было, - упрекнула сегодняшняя консьержка. Но была и другая консьержка. Она даже не догадывалась, что она консьержка и считала себя просто дежурной. Девятнадцатого декабря в стеклянной выгородке была консьержка.
Кузьменко вышел из подъезда, огляделся и пошёл на угол Пушкинской. Шёл он медленно, потому что ещё не принял никакого решения и очень обрадовался, увидев, что навстречу идёт Света, та, что Николаевна.
- Здравствуй, - сказал он.
- Привет.
- А я заходил к вам.
- Коля придёт часам к двенадцами. Он тебе нужен?
- Сегодня же Николая, думал, отметим. Кстати, ты же тоже Николаевна.
- Серьёзный повод. А я думала поработать.
- Брось, грех.
- Вот чёрт!
- И чертыхаться сегодня грех.
- Да иди ты...
Кузьменко даже не заметил, что он опять шёл в сторону мастерской. Вместе они прошли мимо консьержки, спустились в подвал. Вдвоём ощущения были другими, хотя подвал, естественно, оставался прежним. Дверь распахнулась. Окон в мастерской не было, и лампочки светили тускло, и стены не белены, полы грязные, как базарная площадь, везде пыль и паутина. Сбросив на раздавленный диван пальто, Света включила ещё какую-то лампочку в алюминиевом абажуре, и в углу с чёрным столом на коротких ножках стало светлее. Зато три других угла посерели и размазались, комната сделалась плоской, как лист фанеры. Света ходила по плоскому пространству, что-то переставляя с места на место, и Кузьменко казалось, что  коричневый муравей ползает по запылившейся картине. Он сидел на  Светином пальто и расслаблялся, потому что пережил мучительные минуты принятия решения. Слава богу, всё обошлось, никакого решения не потребовалось.
- Вовремя ты, - чуть ли не с благодарностью, сказал он.
- Что?
- Появилась, я бы мог уйти.
- Я бы смогла поработать.
- А-а, как вы можете называть это работой? Я вам удивляюсь.
- А что же это?
- Всё, что угодно, только не работа.
- Колич, а ты ведь хамишь, что - не замечаешь?
- Не замечаю. Тебе так показалось, потому что ты не поняла. Я в хорошем смысле. Когда проститутку трахают для неё это работа, а если по любви?... «Давай, милый поработаем». Тебе придёт в голову такое сказать?
- Брось, я серьёзно. У нас с Ефремом выставка через десять дней.
- Знаю я про вашу выставку. Успеете.
- Ефрем как раз сейчас там, в галерее.
- Так чего ты беспокоишься? Он всё устроит – что я не знаю Ефрема.
- Он-то устроит, а что я показывать буду?
- Покажешь им свою жопу, смотри, какая она у тебя.
- Козёл, - Света бросила в Кузьменко пластиковую бутылку с водой, - слезь с моего пальто.
Она потрогала глиняный лоб скульптуры, которую только что смачивала, сердито отвернулась, но не смогла до конца спрятать удовольствия. Она знала, что нравится мужикам. Причём, для того, чтобы нравиться ей не приходилось ничего делать, почти ничего. Всё, что она для этого делала, делала, можно сказать, не она, а её сучья порода. Вот и сейчас от её бедра до кончика брови, извиваясь, пробежала такая линия, что Кузьменко крякнул. Потом он недовольно поднял свой зад и отгрёб Светино пальто в сторону.
- Скидываться будем?
- У меня голый шиш.
- Тогда подождём Мыколу.
- Я поработаю…, милый, - смеясь добавила Света, напялила на себя Ефремов свитер, который скатился до самых колен.
- Ну и работай. Только не воображай, что ты… - он запнулся.
- Продолжай. Ты, кажется, хотел сказать мне очередную гадость.
- Потерпи. Вот выпьем, тогда и скажу.
- Тогда мне уже будет покуй.
- Вот и хорошо.
Кузьменко завалился на диван, и Светино пальто снова оказалось под ним.
- Дай что-нибудь посмотреть.
- Там… на полке… Кулик свой альбом притащил.
Кузьменко посмотрел на полку, измерил взглядом расстояние и остался лежать.
- Хороший альбом?
- Альбом хороший. Говорит, в десять тысяч обошёлся.
- Так он вам его подарил?
- Я не поняла. Это надо Ефрема спрашивать. Если честно, мне на его альбом насрать.
После этих слов Кузьменко встал с дивана и пошёл за альбомом. В это время Света включила пару софитов в центре мастерской. Комната в очередной раз преобразилась. Теперь от центра расползлись по стенам ломаные тени. Они карабкались по полкам и шкафам к потолку и там, над софитами соединялись в густое тёмное пятно.
- Это?
- С жёлтой обложкой.
- Не фига себе. Полное собрание…
- Да, ничего не забыл.
- Тем хуже.
- Вот и я говорю – носится с собой – просто противно.
Кузьменко, так и не сняв куртку, снова лёг на диван головой к алюминиевому абажуру. Светино пальто оказалось в ногах.
- А я ведь когда-то с этим Куликом вместе учился.
- Где?
- В художественном училище.
- Здесь, у нас?
- Ага.
- Ну, и как он тогда, выделялся?
- Не помню… Да, вроде, нет, красил, как все.
- А я думала он старый.
- Старый.
- Ну ты же моложе?
- Спасибо, Светик, век не забуду. Только не говори, что не видела мою лысину.
Кузьменко положил толстую книжку на живот и потянулся.
- Слезь с моего пальто.
- Я иногда думаю, может такое быть, чтобы в мастерской художника была вешалка, была чистота, порядок? Светка, ты же женщина, классная баба, тебе самой не противно всё это?
- Ты определись – я женщина или классная баба?
- А ты думаешь – ты скульптор?
- Как мне хочется тебя задушить.
- Это нормально. Природа жизни каббалистична. Чтобы жить самому надо обязательно кого-то задушить.
- Я ни кого-то, я тебя хочу задушить, потому что ты, Колич, ужасно противный. Как тебя жена терпит?
- У моей жены пылинка по квартире не пролетит.
- Поэтому ты и бежишь сюда.
- А давай мы задушим друг друга в объятиях.
- Да иди ты…
- Опять? Неужели все скульпторы такие вульгарные. Зачем ты ему лоб скосила, он же на обезьяну похож.
- Не твоё дело.
- Бога ради.
Кузьменко поднял альбом.
- Кулик сильный мужик, но он не понимает главного, он не понимает на хрена он всё это делает.
- Заблуждаешься, Колич. Прекрасно он всё понимает. Я бы таких убивала.
- Ну, ты прямо инквизиторша какая-то. Всех бы ты душила и убивала. Тебя что Ефрем давно не трахал?
В сторону дивана полетел кусок мокрой глины. Она чвакнула о ножку стола, забрызгав полы пальто.
- Ты что, в своём уме. Светка!
- Не трепи своим дурным языком.
- Да я так… пошутил.
- Козёл.
- Понятно. Научилась у Микельанжело швыряться. Так он в папу Римского швырял, а я кто такой? Даже обидно за тебя.
- У-у, - завыла Света.
- Работай, работай, представь, что ты меня уже задушила и на диване, или что это у вас, лежит труп. Лежит, смотрит альбом Кулика и в предсмертной агонии выдыхает звуки. Зачем обижаться на звуки? Да они мне самому неприятны, но не всем же дано умереть молча.
- Козёл.
- Это я уже усвоил. Кстати Кулик действительно не понимает, что делает, вернее, он знает, кому это нужно, но зачем – ему пофик.
- Профанация.
- Профанация чего?
- Искусства.
- А что такое искусство? Ты хочешь, чтобы мне стало тебя жалко?
Света не ответила. Она села на какую-то грязную табуретку, свесив между ног мокрые руки в глине. Из жёлтого отворота свитера вырастала тонкая нежная шея, вокруг которой каштановыми завитушками клубились крашеные волосы.
- Лучше работать сразу в материале, - наконец сказала она.
- Это потому, что ты нетерпеливая.
- Я нетерпеливая?
- Ты нетерпеливая.
- Да какая бы смогла тебя тут терпеть? – Света сполоснула в ведре руки, вытерла их о свитер двумя движениями, подошла к дивану, выдернула из под ног Кузьменко своё пальто и приткнула на какой-то гвоздик.
- Разве я это имел в виду? Меня можно и не терпеть. Подумаешь – я. Выгони меня на …й. Что со мной, что без меня… другое дело – Ефрем. Без него ты действительно просто жопа.
Светка бросилась на диван, била Кузьменко кулаками сначала молча, потом с воем и наконец с плачем. Кузьменко закрылся альбомом Кулика, а когда удары ослабли, он бросил альбом на пол, поймал Свету за руки. Их лица оказались рядом, её бледное и мокрое от слёз и его красное с одутловатыми щеками и шершавым подбородком.
- Ты садист.
- Дурочка, мне тебя в самом деле жалко.
- Пожалел волк кобылу…
В мастерскую вошёл Ефремов. Светка успела выскользнуть из рук Кузьменко и наклонилась к альбому.
- Представляешь, дала ему Кулика посмотреть, а он его на пол бросил.
- Не ври – он у меня выпал.
- Уснул что ли? – Ефремов снял пальто и шарф и положил их на стол сверху пепельницы с окурками.
- Книженция неподъёмная. Когда он только успел всё это понамалевать.
- Так он, братец, на диванах не валяется.
- Меня это не касается – я не художник.
- Удобно: я не художник, я не политик, я не философ, я не экономист…
- … не шеф-повар, не врач-гинеколог, не пожарный… ну и что?
- Ничего. Удобно.
- Ну и пусть.
- Что Каримова? – спросила Света.
- Привет передавала.
- Я серьёзно.
- И я серьёзно.
- Нужен мне её привет.
- Зачем ты ему лоб срезала? Брось ты эту голову. Сейчас уже надо думать, что реально будем выставлять. Времени почти не осталось.
- Тем более, сегодняшний день выпадает, - вмешался Кузьменко.
- Почему?
- Николая, сегодня Николая. Не берите грех на душу. У меня тридцать гривень есть. Всё равно скоро обед.
- Зачем ты его пустила? У меня двадцать… одна… две… три с копейками.
- А в портмонэ?
- В портмонэ я держу валюту.
- Валюту надо держать в банке.
- Поучи меня.
- Куда уж… Так я побежал? Пластиковые вилки брать?
- Бери.
- Голодранцы.
Кузьменко возвратился не один. С ним приплёлся бородатый грустный Димон. Они были два сапога пара. Все знали Димона, но никто не знал, чем он занимается. Кто-то видел его в филармонии в каком-то оркестре, кто-то в театре за кулисами, кто-то читал его стихи. Одни говорили, что он играет на флейте, другие пожимали плечами, третьи подозревали в нём талант, но не ясно в чём. От Кузьменко он отличался одним очень приятным качеством – Димон никого не критиковал, даже если его об этом очень просили. Он прикидывался пьяным, лепетал какую-нибудь чушь, беспомощно улыбался, шевеля толстыми розовыми губами, но чаще он и в самом деле был пьян, потому что возникал всегда в местах протекающего застолья. Ему редко бывали рады, но и не огорчались его появлению. Тем более, что у него всегда почему-то были деньги. Небольшие, но были. Всегда. Даже как-то неправдоподобно.
- Во, Димон. Откуда? – задался вопросом Ефремов.
- Оттуда, - ответил Димон, и это была полная правда, потому что откуда бы он ни пришёл, это было откуда-то оттуда. Он улыбался и казался уже выпившим, но, может быть, действительно только казался. Чёрт поймёт этого Димона – улыбается, а грустный.
- Ты что, тоже Николаевич? – спросила Света.
- Зачем? Я Дармидондович. Дмитрий Дармидондович Данилов. Целых три дэ по цене одного.
- Не п…ди, я за свою жизнь ни одного Дармидона не встречал, - возмутился Кузьменко.
- Ну, какая разница? Что мне с вами теперь и выпить нельзя?
- А откуда ты всегда узнаёшь, что мы собираемся выпивать? – спросил Ефремов.
- О-о, господи, наивные люди, элементарная интуиция. Или вы не верите в интуицию?
- В твоём случае – верим, верим Димончик. Вы хлеба купили? – по-хозяйски поинтересовалась Света.
- Батон.
Грязный табурет перекочевал к столу, расшатанный стул с серым бараканом тоже. Гости уселись на диван. Вместо Ефремовского пальто на столе стояли две бутылки водки, банка шпрот, банка консервированных огурцов, была  какая-то колбаса, нарезанная косыми дольками и батон в окружении пластиковых стаканчиков. Димон поставил бутылку между колен и бережным движением широкой ладони свинтил пробку. Пробка крякнула, как утёнок, которому скрутили голову.
- Ну, православные, за Николаев, Николаевичей и Николаевн, - сказал Димон.
- Какие мы на хер православные – сейчас пост, - Ефремов одним глотком выпил налитое.
- Пост – дело добровольное, - успокоительно сказал Димон. Он дольше всех примерялся к своему стакану, но выпил смачно, привлекательно, так, что после него любому захотелось бы выпить. – Незнание закона не освобождает от ответственности. Веришь ты в бога или не веришь, ему по-барабану. Поэтому лучше верить, на всякий случай. Ничего плохого в этом не вижу.
- На всякий случай – это не вера, - отмахнулся Кузьменко, - на всякий случай гондон одевают. Лично я атеист.
- Да ты же сам всех сегодня с агитировал. Грех работать…, - возмутилась Светка.
- Это я о вас беспокоился.
- У нас запросто путают веру с суеверием. Такая каша. Наливай, Дима, - кивнул головой Ефремов. – Кругом одни ошмётки: от идеализма, материализма, религии, коммунизма… Плыл, плыл корабль, а потом его о скалу – бах! И теперь кто за что успел ухватиться.
- Похоже, у нас большинство мужиков успело ухватиться за бутылку.
- Светик, не надо, не надо под руку. Лучше выпей с нами, - сказал Кузьменко.
- Да уж пью, куда мне деваться.
- Что-то вы о грустном. Так праздник не отмечают. А ну-ка, христиане, по второй, - призвал Димон.
Выпивая, Светка задрала подбородок. Шея была белая, белая с нежной матовой кожей. Она повела плечами, скривилась.
- Водку надо пить одним глотком, - участливо заметил Кузьменко. Смотри, подносишь и…
- В твою пасть можно кружку влить.
- Можно и кружку, - лениво согласился Кузьменко, натыкая на пластиковую кургузую вилку разваливающуюся шпротину. – Ещё древние греки заметили, что упражнения приводят к хорошим результатам. Упражняться, друзья, надо упражняться. Регулярно. Систематически, систематически.
- В чём, в пьянстве? – сморщилась Света.
- Во всём, во всём на что только хватит времени. Кстати, в е…ле тоже. Без упражнений пропадает навык, а без навыка проблемы, - Кузьменко сокрушённо покачал головой.
- Ты всегда чёрт знает о чём, - отмахнулась Света.
- Ну, хорошо, тогда давайте о поэзии, или нет, об искусстве в целом.
- После второй об искусстве рано, - сказал Димон убеждённо.
- Так наливай.
…………………………………………………………………………………………………
-…искусство нереально, потому что всё реальное можно измерить, душу и ту уже взвесили, а искусство, в чём оно, в каких единицах? Вот эта картина гениальная, а та просто талантливая. Почему? Да потому что… и дальше все плетут кому что придёт в голову.
- Ты, Колич, упрощаешь. Упрощая, всё что угодно можно свести к нулю, - замотал головой Ефремов.
- Я свожу к нулю? Да я обожаю искусство, ты не хрена не понял. Я говорю, что искусство можно замерить только человеком, а человеки все разные, поэтому его нельзя использовать как измерительный инструмент. Тогда чем? Нечем. Значит, его нет. Это наши выдумки, социальный мираж. Одним мерещится одно, другим – другое.
- А что же ты тогда обожаешь? – спросила Света. Она курила, кривя рот так, что все мышцы лица перекашивались.
- А вот то и обожаю. Что мне померещится, то и обожаю. Сделай так, чтобы вон в том комке глины мне померещилось… и это будет искусство.
- Что?
- Так это твоя забота, ты же взялась, сделай, чтобы хоть что-то померещилось, хоть что-то.
- Может быть такой вариант, что ты болван и мне покуй мерещится тебе что-нибудь или нет?
- Ну, я определённо болван, конечно болван, только болван может пытаться тебе что-то объяснить.
- Ефрем, чо он меня, гад, всё время оскорбляет?
- Ему нравится твоя жопа, а у самого, наверно, не стоит… и я мешаю.
- Жопа однозначно, хорошая жопа, а всё остальное… брехня! Причём тут стоит, не стоит – мы же об искусстве.
- А пора о бабах, - Димон постучал кончиком ножа по пустым бутылкам.
Ефремов молча встал, подошёл к своему пальто в серых пятнах табачного пепла и достал из кармана несколько смятых бумажек:
- Сбегаешь?
Димон уже стоял у двери.
- Только здесь мало.
- Я добавлю, - ответил он, и не разглядывая сунул деньги в карман.
- Сегодня за афишу расплатился, - словно оправдываясь, сказал Ефремов.
- А галерея? – вяло поинтересовался Кузьменко.
- Если на них надеяться, можно остаться без афиш. Кстати, на афише будет Светкина работа.
Кузьменко молча поднял руки. Он демонстрировал пренебрежительную капитуляцию. И усталость от всей жизни, и от всех в этой жизни. Вы мне все надоели было написано на его роже с серой щетиной.
- Ты, Колич, действительно не догоняешь – Светка классно ваяет. У нас не все мужики так могут.
- Всё я догоняю. Если бы вы знали, как моей маме нравились мои рисунки. Лучшего художника для неё не существовало. У вас любоф, ты лицо заинтересованное. Светке просто повезло, иначе вела бы сейчас изокружок в каком-нибудь доме культуры.
- Нет, Колич, ты хам, хам и хам. Говоришь так, как- будто меня здесь нет.
- Светик, да я тебя тоже люблю, только моя любовь не эгоистична, как у Ефрема. Мне от тебя ничего не надо, я только хочу, чтобы ты была счастлива.
- Ой, ой, ой, ну, прямо Достоевский, -  развела руками Света.
- Точно, Достоевский, достанет кого угодно. Так, Светку не трогай – не твоего ума дело.
- Договорились.
- Мне тоже от неё ничего не нужно, просто я не ****обол и привык помогать делом.
- А покувыркаться?
- Да ты завидуешь. Слюнки текут?
- Прекратите, козлищи.
- Ефрем, что у неё за дурацкая манера всех мужчин обзывать козлами? Я скоро заблею.
- Ты уже давно блеешь, все твои рассуждения сплошное блеяние – козёл!
- Вот так. Я ей в любви признался… эх, жизнь. Где это Димон, за смертью пошёл что ли?
Кузьменко приподнялся и вытащил из-под себя альбом Кулика. Он всё время сидел на альбоме.
- Во, а я думаю, что это у меня в заду зудит.
- Дай сюда. - Ефремов забрал альбом и бережно расправил примятую суперобложку. – Текст читал?
- Не успел. Что, хорошо пишут?
- Завадская. Знаешь Завадскую? В академии историю искусств преподаёт. Я у неё учился.
- Ну, и что она?
- Пишет, что дух времени и всё такое.
- Конечно. За альбом кто бабки платил? Не хватало, чтобы меня за мои же деньги ещё и критиковали. Кстати, десять тысяч – это сумма.
- Да ни такая уж и сумма. Ты знаешь, сколько его работы стоят?
- Где?
- Да, не у нас, в Лондоне.
- А ну, дай, - Кузьменко забрал альбом и стал нервно листать, потом громко захлопнул книгу и бросил возле себя на диван.
- Что? – спросил Ефремов.
- Ну, если в Лондоне, - пожал плечами Кузьменко.
- Гавно этот ваш Кулик, - закуривая очередную сигарету, сказала Света. – Полное гавно. Вы сами знаете, только вас Лондон глючит и эта… Завадская. Ей под восемьдесят, о каком духе времени она рассуждает, о чьём времени?
- У них с Куликом наверно своё время, - сказал Кузьменко.
- Терпеть не могу искусствоведов – присосутся к какому-нибудь гению и кормятся возле него.
- Получается Кулик гений?
- Кулик дерьмо.
Пришёл Димон, и все обрадовано воскликнули, потому что Кулик всех порядочно напряг, и никто не знал, как закончить эту тему. А тут она закончилась сама собой. Димон был растроган таким воодушевлением, он благодарно улыбался и наверно жалел, что не купил ещё и шампанского. Выставляя на стол закупленное, он под конец полез в карман и извлёк большую золотистую луковицу. Как-то торжественно, со значением, как будто она стоила дороже всего.
- Во, цыбуля! – воскликнул Кузьменко.
- Дай, порежу, – протянула руки Света.
Снова хруст крышки.
- Так что, за женщин? – спросил Димон.
- За йих, проклятых, - поддержал Кузьменко.
- Козёл.
- Бе-е-е.
…………………………………………………………………………………………………..
- Без женщин жить нельзя на свете… - в руках Димона была коричневая гитара с потускневшим лаком. Он небрежно перебирал струны и пел охрипшим от водки голосом.
- Слышишь, Светк, про тебя песня, - сказал Кузьменко.
- Почему?
- Как почему? Нельзя на Свете… Что там нельзя на Свете?
- Жить нельзя на свете… без любви.
- Без любви ни на ком нельзя…
- Ефрем, он опять хамит…
- А ну на него…
- Тогда за любовь, - Димон налил.
Выпили. Ефремов потянулся за гитарой. Играл он проще и хуже. Но мелодия угадывалась. Светкины щёки обвисли, опустились, и лицо было похоже на использованный презерватив. Её тошнило. Ефремов отложил гитару, обнял Светку сзади за плечи:
- Светушь, порыгай, порыгай, детка, - он приподнял её и повёл к ведру.
Димон взял гитару и заглушая Светкины рыки заколотил по струнам:
- Эх, ребята, всё не так, всё не так, как надо…
- А ну. Подымайтесь, - Ефрем подвёл к дивану Светку. – Ложись…
- Прогони их…
- Отдыхай.
- Не вынесла душа поэта позора мелочных обид… - пробубнил Кузьменко.
- Что ты ей тут без меня наплёл, что она такая взведённая?
- Ничего не плёл. Всё, как обычно.
- Ну, если, как обычно, тогда понятно. Твоим языком ржавчину счищать.
- Подумаешь, какие нежности.
- … всё не так…
- Не ори, лучше наливай…
- Нальём. За любовь…
- За любовь мы уже пили.
- И за женщин?
- И за женщин, и за святого Николая, и за искусство.
- А за что же мы не пили?
- За всё пили.
- Такого не может быть. За себя мы не пили. Мужики, за нас!
- Давай.
Они обнялись над столом с истерзанными закусками и, упёршись лбами, заскулили?
-…комсомольцы, добровольцы, мы сильны нашей дружбой…-  и тут же без интервала, закружившись вокруг стола, - … надо нам ребята жизнь красивую прожить…, - потом резко, как и начав, оборвали песню и долго стояли, бодая друг друга потными лбами.
- Эх, - выдохнул за всех Ефремов, - такое похерили. Вот, когда был дух! А сейчас одно удушье.
- Брось, тогда тоже душили, - возразил Кузьменко.
- Кого? Отдельных индивидуумов, а народ развивался, было чувство самоуважения, национальной гордости.
- Товарищ Ефремов, вернитесь. Не надо так глубоко, пьяный пафос смешон.
- Я знаю, ты готов посмеяться над чем угодно. Таких надо…
- Душить, убивать и так далее… мне уже сегодня говорили об этом.
- Таким не говорить надо, а в самом деле убивать.
- Ну, я могу облегчить задачу, я могу убить себя сам. Хочешь, я выпью столько водки, что умру?
- Хочу.
- Тогда дай денег.
- Дай слово, что умрёшь.
- Мужики, вы что сдурели.
- Нет, в самом деле. Он думает мне жалко, - Ефремов метнулся к своему пальто и снова вытащил горсть бумажек.
- Они что там размножаются у тебя? – сказал Кузьменко.
- На, бери.
- И возьму.
- Бери.
- Возьму.
- Ну, вы долго ещё будете?
Ефремов подошёл к Кузьменко, схватил его за полу пиджака и стал пихать деньги во внутренний карман. Кузьменко вырвался и, отмахиваясь, ударил Ефрема локтем по скуле. Димон, широко расставив ноги, встал между ними:
- Всё, пошутили и хватит.
- Какие шутки, - взвизгнул Ефремов, - за слова надо отвечать, - но на сближение не пошёл. Обошёл вокруг, взял со стола сигареты и в первый раз в этот вечер закурил. Постоял у глиняной головы сосредоточенно о чём-то думая, и, бросая окурок в ведро  над которым блевала Светка, сказал:
- Две недели не курил, думал бросить.
Димон собирал с пола деньги, а Кузьменко разглядывал подкладку пиджака.
- Петухи хреновы, - заключил Димон. – Умру, умру… Одна, вон, уже умерла.
- Типун тебе на язык, - сказал Кузьменко. – Посмотри, она хоть в самом деле жива?
Димон положил деньги на стол и наклонился над Светой.
- Дышит, - он аккуратно приподнял её за плечи и, вытащив из-под неё альбом Кулика, опустил на диван.
- Ты её одну тут не оставляй, - дружелюбно посоветовал Кузьменко, - мало ли чего.
- Сам знаю, - буркнул Ефремов. Он полез в один из шкафов, вытащил из него поеденный молью плед и укрыл Свете босые ноги. Потом увидел голую спину и расправил на ней свой жёлтый свитер, тщательно натянув его на выставленную задницу.
- Дурачки, напоили женщину, - покачал головой Димон.
- Ничего, будет в следующий раз умнее, - заключил Ефремов, скрывая свою нежность.
- Это я виноват, - признался Кузьменко.
- Чего это ты виноват, - не согласился Ефремов. – Мы все тут были.
- Трое в лодке не считая Светки, - пошутил Димон.
- Мужики, а знаете, какую мне лодку подарили на день рождения, - Ефремов засиял. Он бросился опять к безразмерному шкафу и выволок какой-то тюк. – Летом на рыбалку, сто процентов. И знаете, кто подарил? Жена подарила. Кто бы мог подумать, что ей это придёт в голову.
- Может быть, она надеется, что ты на этой лодке утонешь, - предположил Кузьменко.
- Зачем?
- Чтобы отомстить тебе за Светку или завладеть твоими картинами. Или, может быть, ты храпишь по ночам и мешаешь ей спать… У женщин найдётся тысяча причин, чтобы угробить мужа. Я, например, ем только после того, как поест жена.
- Такого, как ты ни одна отрава не возьмёт, а у меня жена добрая, видишь, лодку подарила… надо ей тоже какую-нибудь хреновину… - Ефремов развернул лодку и она заняла половину мастерской.
- Надо накачать, - сказал Димон.
- Ты беги за водкой – будем обмывать. Сколько насобирал… хватит… и минералки купи, - распорядился Ефремов. – Насос ножной, качай, а я покурю, - командовал он.
Кузьменко стоял посреди мастерской и усердно давил ногой на педаль. С висков сбегали прозрачные струйки пота.
- Подари ей горные лыжи – она же у тебя любит по Буковелям ездить.
- Там напрокат выдают. Хорошие лыжи, знаешь, сколько стоят! Нет, я ей зонтик куплю. Я каждый год зонтики покупаю, а она их теряет или забывает где-нибудь.
- Зонтики пацаны дарят в десятом классе. Мелочишься, Ефрем.
- Кто бы ****ел, господи.
- Вас послушаешь, крыша съедет, - схватился за голову Димон.
- Что, такие ущербные? – предположил Ефремов.
- Полная изнанка.
- Брось, православный, - сказал Кузьменко.
- Не святотатствуйте.
- Ну, это же надо, нажрался водки, как последний извозчик и теперь будет читать нам проповеди, - возмутился Ефремов. - Не допустим к трапезе.
- Иди на х…й.
- С милуйтесь!
   - Кайся, сучий потрох!
-  Каюсь.
 -Тогда иди к нам.
Взяли чёрный стол с разбросанными закусками и поставили его в лодку, а сами уселись на надутые борта. Получилось – лучше не надо.
- Класс, - оценил Кузьменко.
- Так, - Довольно щёлкнул языком Ефремов. - Наливай.
- Ноев ковчег, мужики, - озарился Димон. – В последнее плавание!
- До встречи на горе Арарат.
- Блажен, кто верует, - пропел Димон.
- На х…й верующих, - парировал Куьменко.
- А по-проще нельзя? – спросил Ефремов. - Что-то вас в крайности понесло. Давайте мыслить категориями обыденными.
- После двух литров? После двух литров я не могу обыденно, - запротестовал Димон. – Я согласен или на религию или на поэзию.
- Что будем делать с Бродским? – спросил Кузьменко
- Утопим его, на х…й, - предложил Ефремов.
- Я столько не написаю.  Я вам с самого начала предлагал о поэзии, а теперь уже поздно, теперь я уже думаю, что нет ничего глупее поэзии, потому что поэзия привязана к языку и пока на белом свете не станет одного общего языка, поэзия останется на задворках культуры, чем-то местечковым. Что такое Пушкин для англичанина или Шекспир для меня? Говорят, что Шекспира вообще не было – есть переводы чего-то, что называют Шекспиром. Причём, лично меня интересуют переводы на русский язык, потому что никакого другого языка я не знаю. Представьте, что кто-то говорит по- турецки и при этом утверждает, что он произносит текст Шекспира. Идиотизм. Нет, смысл, конечно, останется смыслом, но поэзия… Поэзия глубже музыки, потому что она сочетает в себе и звуки и содержание. « В сто сорок солнц пылал закат»… как это будет по-английски? Я не представляю.
- Англичане вообще тупые, - сказал Димон.
- Банально. С нашим ли свиным рылом ругать англичан, - возразил Кузьменко.
- Тоже банально. Как что сразу или мы тупые, или англичане, - сказал Ефремов.
- Правильно. Умнее всех китайцы, - догадался Димон.
- Почему?
- Потому, что их много.
- А я вот в жизни не одного китайца не видел. Нет их в моей реальности, - сказал Кузьменко.
- Значит твоя реальность не полная, - заключил Димон.
- И в Африке я никогда не был, и в антарктиде, и пингвинов никогда не видел, и вообще, кроме этого подвала я нигде не бываю, и никого, кроме вас не знаю.
- Брось.
- Что брось. Я серьёзно. Реальность – эта лодка и больше ничего, во всяком случае в эту минуту.
- Тебе не нравится? – спросил Ефремов.
- Какая разница. Ничего другого у меня нет.
- Нет, ты скажи, тебе не нравится?
- Не начинайте опять. За…ли. Пить будем?
- Будем.
- Так пьем!
…………………………………………………………………………………………………
Света стала икать на диване.
- Посмотри, может быть ей х…во? – заволновался Кузьменко.
- Светик, ты что? – наклонился над нею Ефремов.
Она отмахнулась вялой рукой.
- Всё нормально, - доложил Ефрем.
- Тогда поплыли, - сказал Димон.
- Вёсла, где вёсла? - заинтересовался Кузьменко.
- Щас.
Ефремов вытащил вёсла всё из того же шкафа, приторочили их к резиновым уключинам. Стол, чтобы он не мешал грести, отставили в сторону.
- Поплыли!
- «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны выплывали расписные…»
- Мужики, расписные, челны-то расписные, а у нас что за хрень?
- Распишем, - твёрдо сказал Ефремов. – В стиле рококо.
- Почему?
- Слово мне нравится – ро-ко-ко, как раскаты грома.
- Интересные ассоци…ации, - еле выговорил Димон. – Но всё равно.
- Что значит, всё равно, - возмутился Кузьменко. – Искусство – вопрос принципиальный.
- Нет, только рококо, - настаивал Ефремов.
Он распластал этюдник и стал выдавливать какие-то краски.
- Жалкие эпигоны, - отмахнулся Кузьменко.
- Что ты понимаешь, - не согласился Ефремов, - всё новое хорошо забытое старое.
- Опять банально.
- А жить не банально?
- Согласен. И пить банально, и плыть, и даже умирать банально. Всё было, - с ужасом заключил Кузьменко.
- Ну, и что, мне пое…ть, - сказал Димон.
- Ничего не было. Меня не было, не было этой минуты, всё, что произойдёт дальше, произойдёт из-за нас.
- Из-за нас может произойти пожар в этом доме, хотя вряд ли – не такие уж мы дураки, - предположил Кузьменко.
- И не такие уж пьяные. – добавил Димон.
- Да мы совсем не пьяные, - поддержал Ефремов. – Пишем… Колик, ты по правому борту, а я тут.
- А я? – обеспокоился Димон.
- А ты наливай.
- Главное, больше экспрессии, - комментировал свои мазки Ефремов.
- Так рококо или экспрессия – ты определись, - возразил Кузьменко.
- Не придирайся, лучше рисуй.
- Эх, бля, как же выдраться?
- Куда?
 - Из того, что было.
- Не заморачивайся, - посоветовал Димон, - сравнивая уровень водки в стаканах. – Было, ну и было. Сделай не хуже и будет О:кей. Я давно понял – дело не в нас. Ты думаешь, Бах был такой умный? Да он сам не знал, что творит. Так совпало. Хромосомы, религия, социально-экономические отношения.
- Димон, я х…ею. Религия или социально-экономические отношения? На Голгофе распяли Христа или его хромосомы? – возмутился Ефрем.
- Сплошные противоречия, - заключил Кузьменко, вытирая кисть о подвернувшуюся под руку тряпку.
Резиновая надувная лодка превратилась в клетчатого бегемота с яркими жёлтыми полосами.
- Так говоришь рококо?- Димон почесал бороду.
- Ты налил?
- Конечно.
-«…из-за острова на стрежень на простор речной волны… выплывали расписные прорезиновые челны…», - довольный Димон воздел к потолку руки.
- Пошла волна, быстро все в лодку, - скомандовал Ефремов и первый схватился за весло.
Кузьменко сел рядом. А Димон свалился на корму.
- Я на руле.
- Понятно, кто ничего не умеет, тот всегда на руле, - сказал Кузьменко.
- Попрошу не п…дь.
- Главное не сесть на рифы, - заключил Ефремов.
Они сидели на дне лодки и скребли вёслами по полу мастерской. Пот катился по щекам. Жёлтая краска отпечаталась на рукавах и полах пиджаков. Наконец устали.
- Суши вёсла,- скомандовал Ефремов. - Надо воспользоваться попутным течением.
- Ты уверен, что течение попутное? - спросил Кузьменко.
- А тебе уже не всё равно?
- Мне? Я о тебе беспокоюсь, о Светке.
- Ах ты, беспокойный наш!
- Вы снова? – заволновался Димон. – Правду говорят – женщина на корабле к несчастью.
- К счастью она осталась на берегу. Завтра у дурочки будет болеть голова. Ефрем, не давай ей пить. Ты же знаешь, женщины спиваются очень быстро.
- Да иди ты на х…й. Заботливый нашёлся. Ещё раз застану вас тут вдвоём, вы у меня получите.
- Я ща выпрыгну за борт, - предупредил Димон.
- Балласт, - махнул рукой Кузьменко.
- Димон перевалился через спину и оказался на полу. Он поджал колени, накрыл широкой ладонью лицо и затих.
- Акулы съедят, - заключил Кузьменко.
- Нет, в этих широтах акулы не водятся. Замёрзнет.
Ефремов вышел из лодки, достал из шкафа кусок бортовки и накрыл Димона.
- Пусть болтается в волнах сноведений, - заключил он.
- Счасливец, возьми меня с собой, - протянул руки Кузьменко, но Димон не шевелился. – «Напрасно старушка ждёт сына домой…»
- Х…ня, «Отряд не заметил потерю бойца…» Наливай.
………………………………………………………………………………………………
- Боже, как мне грустно, - Кузьменко обхватил голову руками.
- Почему?
- Я так и не понял, зачем живу.
- Самый глупый вопрос. Ты дурак, Колич, если мучишь себя такими вопросами. Родился и живи себе в своё удовольствие. Второго раза не будет.
- Идиоты так и делают.
- Идиоты так делают неосознанно. Это большая разница.
- Я завидую идиотам.
- Завидовать нельзя ни кому. Зависть непродуктивна. Она не имеет конечного результата. Что толку завидовать идиотам, если ты сам не идиот, да я и не уверен, что ты хочешь быть идиотом.
- Конечно, не хочу. Я хочу быть уверенным.
- В чём?
- В первую очередь в себе.
- Не надо.
- Почему?
- Уверенные -  придурки, я перестану тебя уважать.
- А так ты меня уважаешь?
- А так уважаю.
- За что?
- За то, что ты, Колич, отличный мужик.
 - Я тебя тоже уважаю. Ты… захотел – сделал! Я так не умею.
- Каждому своё.
- Выпьем. И бабы тебя любят, даже Светка.
- Светка? Светка не любит. Это я её люблю, а она любит тебя.
- Брось.
- Что брось. Я тебе точно говорю – любит. Не понятно, конечно, что в тебе такого. А, знаю: женщины любят несчастных. Она тебя жалеет.
- За что?
- Хрен его знает за что. Что-то я запутался. Нет, она никого не любит, ни тебя, ни меня. Она ещё слишком молодая для любви, она ещё не готова жертвовать.
- А зачем же ты с нею спишь, если она тебя не любит?
- Ну, иногда она хочет, а это, я должен сказать, очень приятно, если женщина тебя хочет. Думаю, она и сегодня захотела бы, если бы мы её не напоили.
- Гад, ты, Ефрем.
- Конечно гад, и ты гад, и все гады.
- Я не гад.
- А кто?
- Я никто. Меня нет. Вот это всё, - Кузьменко похлопал себя руками, - это мешок с гавном.
- Слишком радикально. Я не верю, что ты на самом деле так думаешь.
- Думаю.
- Ну и как же ты тогда живёшь?
- Вот так и живу, - Кузьменко засопел, и в глазах появились слёзы.
Ефремов долго в упор смотрел в его висок, а потом дотянулся мокрыми губами и поцеловал туда же:
- Вот за это Светка тебя и жалеет, она даже даст тебе, если ты её сильно разжалобишь.
- А ты ревнуешь!
- Ревную? Наверно ревную, я же её люблю. Одним словом, я тебя предупредил – застану вас тут…
- Ну, и что?
- Убью.
Кузьменко засмеялся.
- Не веришь?
- Верю. Только мне не страшно, не стра- шно. Как ты не поймёшь! И вообще, мне эта тема не нравится. Поплыли отсюда.
- А как же Димон?
- Мы установим на этом месте сигнальный буй, - Кузьменко взял недопитую бутылку водки и поставил её у головы Димона. – За водкой мы обязательно вернёмся… и тогда поднимем Димона на борт.
- Курс норд – норд – ост.
- Почему?
- Звучит по- мужски.
Оба сели в лодку и снова заскребли вёслами по полу. Но уже не долго, силы кончались.
- Всё, кажется, приплыли, - сказал Ефремов.
- Да, - Кузьменко посмотрел на свои руки, перепачканные в краску, - Хорошая была лодка, теперь с нею на рыбалку нельзя.
- Почему?
- Ты что, представь себе, - Кузьменко рассмеялся и чем дольше он смеялся, тем не контролируемее становился смех.
- Тронулся? – Ефремов поднял брови и смотрел на Кузьменко с любопытством щенка.
- Теперь она годится только для инсталяции… особенности национальной рыбалки… поставить её на горлышко огромной бутылки со свисающими удочками.
- Терпеть не могу концептуализм. Меня убивает его примитивность.
- Зато ничего не надо уметь.
- Вот потому столько художников и развелось. Мне хватит пары стоптанных ботинок, что бы с десяток концепций сочинить - ну, и что?... Устал я, Колич. Это тяжёлая работа пить с тобой водку… и с Димоном…
-… и с тобой. Водку вообще пить тяжело – она горькая, как моя жизнь.
- Что ты всё ноешь, чем тебе жизнь не угодила, чем тебе хуже, чем другим? Жена есть, квартира есть, дети есть, совесть и та есть… в некотором количестве.
- Любви нет, таланта нет, денег тоже нет.
- А-а, без этого все живут. Любовь, талант, деньги бывают у одного из миллиона. У меня тоже ничего этого нет.
- А Светка, а это, - Кузьменко махнул в сторону кучи подрамников.
- Светка от меня уйдёт, а тут… тут кое-что есть. Тут… напрасно ты, Колич, не пишешь. Когда работаешь, обязательно что-то происходит, даже если сам этого не понимаешь. Процесс не может быть безрезультатным.
- Нет, я уже всё, кончил, ещё в оформительской мастерской, причём прямо на лица вождей. С тех пор я импотент, и вокруг меня одни импотенты… или маньяки, как Кулик.
- Почему Кулик?
- Потому что он не любит, а насилует. Там, - Кузьменко махнул в сторону, как он думал, альбома, - одно насилие над формой.
- Может быть, - пожал плечами Ефремов, - но себя я импотентом не считаю.
- Конечно, - Кузьменко ехидно заулыбался и обнял Ефремова.
Они долго стояли, обнявшись, слегка раскачиваясь, как ствол дерева на ветру. Потом с трудом разъединились, но всё ещё едва не касались носами.
- По пять капель и всё, - сказал Кузьменко.
- И всё, - согласился Ефремов.
…………………………………………………………………………………………………..
 Дверь в мастерскую открылась, и в неё вошёл бледный старик с аккуратной бородкой в очках. Это был Кулик. Первое, что он увидел, была жёлтая обложка своего альбома валявшегося посреди мастерской на полу и он, не раздумывая, шагнул к нему, поднял, смахнул рукой грязный след и прижал двумя руками к животу. Только после этого огляделся и, пятясь к двери, позвал:
- Лиза… Лиза, иди, посмотри.
Он вышел в коридор и продолжал звать. Сверху, со ступеней спустилась женщина в норковой шубе:
- Что случилось?
- Иди сюда.
- Что там?
- Ничего страшного, иди посмотри.
- Он там?
- Иди, они спят.
- Кто?
- Все.
Кулик снова вошёл в мастерскую, за ним осторожно женщина в шубе. Она тут же поднесла к носу руку, потому что её встретил густейший запах человеческих пороков.
- Кошмар.
- Творческая атмосфера.
Посреди мастерской лежала груда перепачканной в краску резины, рядом ещё один бесформенный комок с торчащими из него ботинками, на диване сопели два мужика с бордовыми лицами, а из-за дивана, как оплывшая свечка, торчала маленькая рука с длинными пальцами. Светку просто затолкали за диван, где она застряла своей широкой мягкой задницей.
- Кошмар, - повторила женщина. – И что, здесь так всегда?
- Вот уж не знаю… у меня мало общего…
- Я, в общем, чувствовала, поэтому никогда сюда не заходила. Что там за диваном, женщина?
- Да.
- Чья-нибудь любовница или ****ь?
- Скульптор, как она сама думает и любовница, а может быть, и ****ь.
- Чья любовница?
- Ты же говорила, что знаешь?
- Что у Ефремова любовница? Конечно, знала, но я не думала, что такая соплячка. Она что, тоже пьяная?
- Они все тут в стельку, слышишь, какой перегар.
- Кошмар, - снова сказала женщина. – И что теперь с ними делать?
- Да ничего. Поедем к тебе – он сегодня не придёт.
- Но надо как-то закрыть – здесь картины.
- Я предупрежу консьержку, чтобы никого не пускала.
- Вот идиот. Взял у меня утром две тысячи… Как бы мне на неё взглянуть. Она там задохнётся.
- Поедем. – Кулик выбрал тряпку почище, ещё раз протёр суперобложку и аккуратно поставил альбом на полку.
- Нет, ну ведь гад, согласись?
- Ты же знала.
- Одно дело знать и другое видеть. Какого чёрта мы сюда поехали?
- Мне нужно было сказать ему всего два слова. Я же рассказывал.
- Мог позвонить.
- Кто же знал. Не огорчайся.
- В гробу я его видела… но всё равно обидно. После такого он возвращается домой… Может быть они её тут все?
- C пьяну, может быть.
- Какой кошмар. Как так можно, - она наклонилась за диван, пытаясь разглядеть Светкино лицо. – У неё же сопли засохли под носом.
- Пойдём, ещё проснётся кто-нибудь.
- А там кто? – Лиза указала на ботинки.
- Обычно с ними бывает Димон. Помнишь, флейтист?
-Что, уже спился?
- Давно.
- Здесь же холодно, особенно на полу.
- Ничего, Лизочка, мы же его не подымем. Да и не надо, что бы нас видели. Пойдём.
- А свет?
- Пусть горит, скоро кто-нибудь проснётся.
 Они плотно закрыли за собой дверь.
Разноцветная резиновая куча зашевелилась и выдохнула из порезанного бока очередную порцию воздуха.

г. Артёмовск
                2010 год